Мокрая простыня ударила меня по лицу.
Я открыла дверь — и она была там. Прямо на уровне лица. Белая, мокрая, тяжёлая от воды. Повисла на верёвке, которую Зульфия натянула между стенами тамбура, и когда я потянула дверь на себя — качнулась и прилипла.
К лицу. К блузке. К утру понедельника.
Я стояла в дверях своей квартиры, с мокрым пятном на белой блузке, с запахом чужого порошка в носу, и смотрела на бельё. Детские футболки. Колготки. Ещё одна простыня. Носки. Трусы. Всё это — в тамбуре, на верёвке, над моей дверью.
Полтора года.
Зульфия въехала два года назад. Двушка напротив, муж Ринат, четверо детей — от трёх до четырнадцати. Шумная семья, громкая, живая. Первые полгода — нормально. Здоровались, кивали. «Как дела?» — «Хорошо».
Потом появилась верёвка.
Она натянула её между стенами тамбура — нашего общего тамбура, три квартиры, три двери, общее пространство. Натянула и начала вешать бельё.
Сначала — немного. Одна-две вещи. Я думала — временно, может, стиралка сломалась. Потом — больше. Потом — каждый день. Потом — моя дверь в разводах.
Бельё мокрое. Оно капает. Капли падают на пол, на стены, на мою дверь. После высыхания — белые пятна от порошка. Разводы. Я вытираю — появляются новые.
Первый разговор — через месяц после начала.
Зульфия, можно не вешать бельё в тамбуре? Оно капает на мою дверь.
Она посмотрела на меня удивлённо.
А куда мне? У меня четверо детей. Места нет. В квартире — тесно, на балконе — не помещается. Потерпишь.
Потерпишь. Не «извини, я найду другой вариант». Не «давай договоримся». Потерпишь.
Я потерпела.
Второй разговор. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой.
Восемь раз за полтора года я поднимала эту тему. Восемь раз слышала вариации на тему: «У меня четверо детей, некуда, потерпишь, что тебе, сложно».
Гена — сосед из третьей квартиры, шестьдесят лет, тихий, живёт один — тоже страдал. Его дверь — тоже в разводах. Его коврик — тоже в каплях. Но он молчал.
Что сделаешь, — говорил он, когда я спрашивала. — У неё четверо детей.
При чём тут дети? Дети — её. Бельё — её. Тамбур — общий. Моя дверь — моя.
Однажды — полгода назад — бельё капнуло на мой пуховик.
Он висел на крючке в тамбуре. Крючок — мой, я прикрутила три года назад, когда въехала. Вешала куртку, когда уходила ненадолго — в магазин, вынести мусор. В тот день — вынесла мусор, вернулась через пять минут, а на пуховике — пятно. Мокрое. С порошком.
Простыня сверху капнула.
Двенадцать тысяч рублей. Зимний пуховик. Пятно не отстиралось — белое на синем, въелось.
Я пошла к Зульфии.
Вы испортили мой пуховик. Капнуло с вашего белья.
Она пожала плечами.
А не надо было вешать. Это тамбур.
Тамбур — общий. Не ваша сушилка.
У меня четверо детей. Мне некуда. А ты одна, что тебе, пуховик повесить негде?
Я замолчала. Развернулась. Ушла.
С тех пор я ничего не вешаю в тамбуре. Ни куртку, ни пуховик, ни зонт. Захожу — мимо мокрого белья — в свою квартиру. Выхожу — мимо мокрого белья — на лестницу.
Но дверь — моя. Дверь — в разводах.
Я пошла к участковому.
Это ваши внутренние разборки, — сказал он, — договаривайтесь сами.
Я написала в управляющую компанию.
Ответ через две недели: «Тамбур — общая собственность. Использование — по согласию жильцов».
Согласия нет. Я не согласна. Гена — не согласен, но молчит. Две трети жильцов тамбура — против. Но Зульфия продолжает вешать.
Потому что — кто ей запретит? Участковый — руками развёл. УК — бумагу прислала. Гена — молчит. Я — прошу восьмой раз.
И бельё висит.
Сегодня — понедельник. Утро. Я опаздываю на работу.
Открываю дверь — простыня по лицу. Мокрая. С порошком.
Блузка — белая, для совещания — в пятне. На груди, слева. Большое, мокрое.
Переодеваться — нет времени. Автобус через семь минут, следующий — через двадцать.
Я иду на работу в мокрой блузке. С пятном. На совещание.
Коллега спрашивает: «Что с блузкой?» Я отвечаю: «Бельё соседки». Она не понимает. Я не объясняю.
Весь день — с пятном. Весь день — с запахом чужого порошка. Весь день — думаю.
Вечером возвращаюсь домой.
В тамбуре — бельё. Снова. Детские футболки, простыни, колготки. Мокрое, капает. На моей двери — свежие разводы. Утренняя простыня — на том же месте. Ещё не высохла.
Я стою и смотрю.
Полтора года. Восемь разговоров. Пуховик за двенадцать тысяч. Блузка — сегодня. Дверь — в разводах. Участковый — «договаривайтесь». УК — «по согласию».
Я захожу в квартиру.
Открываю аптечку.
Зелёнка. Маленький пузырёк, сорок пять рублей. Бриллиантовый зелёный, раствор спиртовой. От царапин, от порезов. Не отстирывается.
Выхожу в тамбур.
Беру первую вещь — детскую футболку, белую, с рисунком. Открываю пузырёк. Брызгаю. Зелёная точка расползается по ткани.
Следующая вещь. Простыня. Брызг. Зелёное пятно.
Колготки. Брызг.
Ещё футболка. Брызг.
Носки. Брызг.
Трусы — детские, с машинками. Брызг.
Я стою в тамбуре, с пузырьком зелёнки, и методично — вещь за вещью — порчу чужое бельё.
Руки не дрожат. Голова — ясная. Внутри — пусто. Ни злости, ни радости. Просто — делаю.
Когда пузырёк пустеет — возвращаюсь в квартиру. Закрываю дверь.
Сижу на кухне. Пью чай.
Через десять минут — крики.
Голос Зульфии — громкий, визгливый. Слышно через дверь, через стену.
Что это?! Что это такое?! Кто это сделал?!
Стук в мою дверь. Громкий. Кулаком.
Открываю.
Зульфия стоит в тамбуре. Лицо красное, глаза — дикие. В руках — футболка с зелёным пятном.
Ты что сделала?! Это бельё детей!
Я смотрю на неё. Спокойно. Тем же голосом, которым говорила восемь раз.
Это тамбур. Общий. Не ваша сушилка.
Ты испортила детские вещи! Я вызову полицию!
Вызывай. Я просила вас убрать бельё восемь раз. Вы испортили мой пуховик — двенадцать тысяч. Сегодня испортили блузку — я ходила на работу с пятном. Теперь я испортила ваши простыни. Мы квиты.
Она смотрела на меня. На лице — шок. Она не ожидала. Полтора года я просила — вежливо, тихо, интеллигентно. А теперь — зелёнка.
Вешайте бельё у себя, — сказала я. — Или будет ещё хуже.
Закрыла дверь.
Прошёл месяц.
Зульфия вызвала полицию в тот же вечер. Участковый пришёл — тот же, что говорил «договаривайтесь». Посмотрел на бельё, на зелёные пятна, на меня.
Формально — порча имущества. Она может подать заявление.
Она подала.
Меня вызвали для объяснений. Я пришла с папкой. Фотографии: разводы на моей двери — двенадцать фотографий за полгода. Пятна на пуховике — три фотографии. Чек на двенадцать тысяч. Копия жалобы в управляющую компанию. Копия ответа.
Полтора года, — сказала я, — она портит моё имущество и общее пространство. Я просила восемь раз. Вы приходили — ничего не изменилось. Управляющая компания — ничего не изменилось. Я сделала то, что заставило её остановиться.
Участковый смотрел на папку. На фотографии. На меня.
Обе стороны... обе неправы, — сказал он наконец. — Разбирайтесь сами.
Дело не завели.
Зульфия бельё в тамбуре не вешает. Купила сушилку — складную, на балкон. Я видела через окно — стоит на балконе, висят те же футболки, те же колготки.
Ринат — муж её — приходил ко мне через неделю после инцидента. Постучал тихо, не как Зульфия.
Извините за жену, — сказал он. — Она горячая. Но вы тоже... погорячились.
Знаю, — сказала я.
Он кивнул. Ушёл.
Гена — сосед — встретил меня на лестнице через три дня. Посмотрел, помолчал. Потом кивнул.
Правильно сделала. Я бы не решился.
Правильно. Или нет.
Мы не здороваемся с Зульфией. Она проходит мимо, отворачивается. Дети её — младшие, те, что бегают во дворе — смотрят на меня с опаской. Им, наверное, сказали: вон та тётя — злая.
Я — злая тётя. С зелёнкой. За сорок пять рублей.
Можно было ещё раз к участковому. В суд — есть же суды, юристы, законы. В прокуратуру — жалоба на бездействие. Можно было по правилам, по закону, по-человечески.
А я — зелёнкой.
На детские вещи. На простыни. На колготки с машинками.
Полтора года я была вежливой. Восемь раз — просила. Участковый — «договаривайтесь». УК — «по согласию». Пуховик — двенадцать тысяч. Блузка — на совещание с пятном.
Можно было терпеть дальше. Ещё год. Ещё два. Ещё восемь разговоров. Ещё один пуховик.
Или можно было — зелёнкой.
Бельё в тамбуре больше не висит. Дверь — чистая. Разводов — нет.
Но я — злая тётя.
Или я правильно сделала?
***
Интересное тут: