В морозном воздухе брянского леса повисла тишина, нарушаемая лишь далёким лаем собак и хрустом снега под сапогами немецких патрулей. Зима 1943 года выдалась суровой, но для партизанского отряда имени Чапаева холод был не самой страшной угрозой. Куда опаснее были специально обученные немецкие овчарки, натасканные на поиск людей в лесной чаще. Эти собаки, казалось, обладали сверхъестественным чутьём, находя следы даже спустя дни после прохода партизанских групп.
Командир отряда, комбриг Сергей Иванович Лопатин, изучал карту, разложенную на грубом столе в землянке штаба. Красные крестики, отмечавшие места гибели разведгрупп, пугающе множились. За последние три месяца пять групп, в общей сложности 62 человека, не вернулись с заданий. Все они были выслежены и уничтожены немецкими карателями, использовавшими собак. С каждым новым крестиком надежда таяла, как снег под весенним солнцем.
В этот момент в землянку вошел Андрей Ковальчук, сержант разведки. Его появление было незаметным, словно он сам был частью леса, тенью, скользящей среди деревьев. Ковальчук, опытный охотник из местных, знал лес как свои пять пальцев. Он понимал язык зверей и птиц, читал следы на снегу, как открытую книгу. И он знал секрет, который мог спасти отряд.
— Товарищ комбриг, — тихо произнес Ковальчук, — я знаю, как обмануть собак.
Лопатин поднял уставшие глаза. В них читалось недоверие, смешанное с отчаянием.
— И как же, сержант? Очередные сказки про заговорённую воду?
— Нет, товарищ комбриг. Волки.
Ковальчук начал рассказывать о волчьих повадках. О том, как дикие звери метят свою территорию, оставляя пахучие метки на деревьях и кустах. Он объяснил, что собаки, даже самые свирепые и обученные, сохранили в своей генетической памяти страх перед волками, своими дикими предками и смертельными врагами. Запах волка вызывает у собак панический ужас, заставляя их забыть о дрессировке и повиноваться древнему инстинкту самосохранения.
— Мы должны использовать этот страх, — убеждал Ковальчук. — Если натереть подошвы сапог смесью из волчьей шерсти и меток, собаки не пойдут по следу. Они почуют волка и отступят.
Лопатин слушал молча, обдумывая слова сержанта. Идея казалась безумной, почти мистической. Но терять было нечего. Каждый день промедления мог стоить жизни еще одной группе.
— Хорошо, Ковальчук, — наконец сказал комбриг. — Попробуем. Бери людей и действуй. Но если это не сработает...
— Сработает, товарищ комбриг, — уверенно ответил Ковальчук. — Я знаю.
На следующий день Ковальчук с двумя бойцами отправился в лес на поиски волчьих меток. Они шли по глубокому снегу, внимательно осматривая каждое дерево, каждый куст. Зимний лес был полон тайн, но для опытного охотника он был открытой книгой. Вскоре они нашли то, что искали. Желтые пятна на коре сосен, клочки шерсти на ветвях кустарника. Ковальчук аккуратно собирал эти драгоценные находки в стеклянную бутылку и холщовый мешок.
Вернувшись в лагерь, Андрей принялся за работу. Он смешал собранные материалы, добавил снег, пропитанный волчьими метками, и набил этой пахучей смесью небольшие мешочки, сшитые из старого парашютного шелка. Запах в землянке стоял невыносимый, резкий и дикий, но для партизан он был запахом надежды.
Первое испытание нового оружия состоялось через несколько дней. Разведгруппа из пяти человек, возглавляемая самим Ковальчуком, получила задание взорвать железнодорожный мост. Перед выходом бойцы тщательно натерли подошвы сапог волчьими мешочками. Некоторые морщились от запаха, другие скептически хмыкали, но приказ выполняли беспрекословно. Операция прошла успешно. Мост взлетел на воздух, прервав снабжение немецких войск на важном участке.
Группа возвращалась в лагерь, оставляя на снегу четкие следы. Ковальчук знал, что немцы обязательно пустят по ним собак. Он остался в засаде, устроившись на высокой сосне, чтобы наблюдать за преследователями. Вскоре на опушке леса появились немецкие солдаты с овчарками на поводках. Собаки уверенно тянули вперёд, опустив носы к земле. Но вдруг, дойдя до места, где начинались следы партизан, обработанные волчьим запахом, овчарки остановились как вкопанные. Они начали скулить, пятиться назад, поджимая хвосты. Шерсть на их загривках стала дыбом. Немецкие кинологи кричали, дёргали поводки, даже били собак, но всё было бесполезно. Животные, охваченные первобытным ужасом, отказывались идти дальше. Для них этот след пах не человеком, а смертью. Он пах волком.
Ковальчук, наблюдая за этой сценой в бинокль, едва сдерживал торжествующую улыбку. Сработало. Древний инстинкт оказался сильнее немецкой муштры. Волчий дух встал невидимой стеной между партизанами и их преследователями. Весть об успехе Ковальчука быстро разлетелась по отряду. Бойцы, еще вчера сомневавшиеся в знахарских методах сержанта, теперь смотрели на него с уважением и надеждой. Лопатин приказал изготовить мешочки для всех разведгрупп.
Однако радость была недолгой. Немцы, поняв, что их собаки перестали работать, сменили тактику. Они начали использовать свежее мясо, чтобы перебить волчий запах и заставить овчарок идти по следу. Инстинкт охотника, подстегнутый запахом крови и сырого мяса, начинал брать верх над страхом. Ковальчук понимал: нужно искать новое решение, что-то более мощное, чем просто запах волка. Что может быть страшнее для собаки, чем взрослый хищник? Только одно — волчица, защищающая своих детенышей.
Наступил март. Время, когда в волчьих логовах появляются щенки. Волчицы в этот период становятся особенно агрессивными и опасными. Их запах, смешанный с запахом молока и детенышей, несет в себе угрозу, перед которой пасуют даже самые смелые псы. Ковальчук снова отправился в лес, на этот раз на поиски волчьего логова. Это было рискованное предприятие. Потревоженная волчица могла напасть в любой момент. Но Андрей знал, что на кону стоят жизни его товарищей.
После долгих поисков он нашел старую барсучью нору, занятую волчьей семьей. Дождавшись, когда волчица уйдет на охоту, Ковальчук проник в логово. В нос ударил густой тяжелый запах зверя. В темноте пищали слепые волчата. Андрей быстро собрал подстилку, пропитанную запахом волчьего семейства, и покинул нору, стараясь не оставить следов своего пребывания. Из добытого материала были изготовлены новые мешочки, усиленные запахом материнства и ярости.
Эффект превзошел все ожидания. Даже когда немцы подносили к носам собак куски окровавленного мяса, те шарахались от следа, как от огня. Страх перед разъяренной волчицей был сильнее голода и охотничьего азарта. Слава о волчьем сержанте дошла до немецкого командования. Обергруппенфюрер СС Готлоб Бергер, главный кинолог Третьего Рейха, был в ярости. Его элитные псы, гордость немецкой армии, оказались бессильны перед русскими партизанами.
Он приказал отправить в Брянские леса специальную группу из Берлина с лучшими собаками, прошедшими особую подготовку. Это был вызов. И Ковальчук принял его. Он понимал, что предстоит схватка не просто с собаками, а с самой системой немецкой военной машины, с ее наукой и дисциплиной. Но на его стороне была сама природа, древняя и мудрая сила леса, которую невозможно победить муштрой и приказами.
Железнодорожная платформа на станции Брянск-2 утопала в клубах морозного пара и угольной гари. 5 марта 1943 года здесь разгружался особый эшелон. Это не были обычные подкрепления, состоящие из испуганных новобранцев или побитых жизнью ветеранов Восточного фронта. Из вагонов выгружали элиту. Солдаты охраны, одетые в с иголочки подогнанную форму, двигались с механической точностью. Но главное внимание привлекали не они. Главными пассажирами были 20 крупных мускулистых немецких овчарок. Их шерсть лоснилась даже в тусклом свете зимнего дня, а в глазах не было той суетливой злобы, свойственной обычным караульным псам. В их взгляде читалась холодная, убийственная сосредоточенность. Это были псы из спецпитомника СС под Берлином, личные воспитанники обергруппенфюрера Готлоба Бергера.
Их учили не просто лаять и кусать. Их учили убивать бесшумно, идти по следу через огонь и воду, игнорировать взрывы и, что самое важное, подавлять любые инстинкты ради выполнения команды. Командовал группой гауптштурмфюрер СС Эрих Кляйнер. Высокий, с резкими чертами лица и глазами цвета старого льда, он был фанатиком своего дела. Для Кляйнера собаки были не животными, а биологическим оружием, совершенными инструментами Рейха.
Он прибыл в Брянские леса с единственной целью — стереть в порошок партизанский отряд, который посмел насмехаться над немецкой кинологией. Слухи о том, что русские используют какое-то шаманство, вызывали у него лишь презрительную ухмылку. Он верил в дисциплину, муштру и силу воли.
— Нет такого запаха, который остановит солдата Рейха, будь он на двух ногах или на четырех, — заявил он коменданту гарнизона по прибытии.
В партизанском лагере новость о прибытии берлинской спецгруппы восприняли с мрачной серьезностью. Разведка доложила точно: 20 лучших собак, 5 лучших инструкторов, прямой приказ Гиммлера — уничтожить или умереть. Комбриг Лопатин снова собрал штаб. Напряжение в землянке было таким плотным, что казалось, его можно резать ножом.
— Они начнут седьмого числа, — глухо сказал Лопатин, постукивая карандашом по карте. — Кляйнер не станет ждать, ему нужен результат. Андрей, ты понимаешь, что это значит? Это экзамен. Если твои усиленные мешочки не сработают против этих зверей, нас передушат поодиночке.
Андрей Ковальчук сидел в углу, как всегда спокойный и немного отстраненный. Он перебирал в пальцах новый мешочек, сшитый Марией Степановной накануне. Запах от него исходил такой, что даже привыкшие ко всему партизаны старались держаться подальше. Это был концентрат дикой природы, эссенция материнской ярости волчицы, смешанная с запахом новорожденных щенков.
— Сработают, товарищ комбриг, — ответил Андрей. — Инстинкт нельзя выдрессировать. Можно научить собаку не бояться выстрела, потому что выстрел — это звук. Но нельзя научить ее не бояться смерти, когда она чует ее носом.
— Ты готов рискнуть людьми, чтобы проверить это? — В голосе особиста Агеева на этот раз не было ехидства, только холодный расчет.
— Я сам поведу группу, — твердо сказал Ковальчук. — Мы взорвем мост у Синезерки. Это громкая цель, Кляйнер обязательно клюнет. Мы оставим след, жирный, четкий след. Пусть попробуют взять.
Операция была назначена на полдень 7 марта. Время выбрали не случайно. Смена караула на мосту, суета, дневной свет. Идеальные условия для диверсии и идеальные условия для погони. Группа Ковальчука, восемь проверенных бойцов, включая Петра Горелого, Ивана Кукина и подрывника Федора Сухова, выдвинулась на рассвете. Перед выходом произошел ритуал, ставший уже привычным, но оттого не менее странным. Бойцы тщательно, с нажимом натирали подошвы сапог новыми мешочками. В морозном воздухе поплыл резкий, мускусный, тошнотворный дух волчьего логова.
— Ну и вонь! — прошептал Петр, завязывая тесемки вещмешка. — Если немцы нас не учуют, то медведи точно проснутся.
— Пусть воняет! — отозвался Иван. — Лучше вонять волком, чем гнить в земле.
Они вышли к реке Синезерке в десять утра. Мост, стратегически важная артерия, охранялся серьезно. Дзот на берегу, пулеметные гнезда, патрули. Но партизаны были тенями. Используя складки местности и замерзшее русло реки, они подобрались под самые опоры. Федор Сухов работал как ювелир. Толовые шашки легли в уязвимые точки конструкции, бикфордов шнур змеей скользнул по обледенелым балкам.
Взрыв прогремел ровно в полдень. Грохот расколол лесную тишину. Стальные фермы моста с визгом и скрежетом рухнули в ледяную воду, подняв тучу брызг и пыли. Охрана открыла беспорядочную стрельбу, но стрелять было не в кого. Группа Ковальчука уже растворилась в чаще, уходя на север к болотам. Они не бежали, сломя голову. Они шли быстрым, размеренным шагом, специально оставляя следы. Это была не просто диверсия, это была приманка. Вызов на дуэль.
Андрей знал, что будет дальше. Немцы поднимут тревогу. Кляйнер, ждущий своего часа, погрузит своих псов в грузовики и примчится на место взрыва. Он захочет крови. Он захочет показать, на что способна берлинская школа. Ковальчук оставил группу в безопасном месте, а сам, взяв бинокль, вернулся назад и забрался на высокую ель, с которой просматривалась просека, по которой они уходили. Ему нужно было видеть это своими глазами.
Через час на дороге показалась колонна грузовиков. Из штабного «Опеля» вышел Кляйнер. Даже с расстояния в полкилометра Андрей чувствовал исходящую от него энергию жесткости и нетерпения. Гауптштурмфюрер отдавал отрывистые команды. Пять кинологов в черной форме вывели собак. Это были действительно великолепные звери. Крупные, мощные. Они не лаяли, не рвались с поводков. Они ждали команды. Кляйнер лично подвел первого кинолога к следу партизан.
— Форвертс! — донесся до Андрея резкий окрик.
Кинолог ослабил поводок. Овчарка опустила нос к снегу. Андрей затаил дыхание. В этот момент решалась судьба не только его группы, но и всего партизанского движения в этом районе. Если собака возьмет след... Пес сделал вдох. Глубокий, жадный вдох, чтобы считать информацию о добыче. И вдруг его тело дернулось, словно от удара током. Овчарка отпрянула назад, сбивая с ног кинолога. Она не заскулила. Она издала звук, похожий на сдавленный хрип ужаса. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост поджался к самому животу. Пес уперся лапами в снег и начал пятиться, волоча за собой человека. Кляйнер замер. Он не поверил своим глазам.
Это была лучшая собака питомника, чемпион, убийца. Он рявкнул на кинолога, приказывая повторить. Человек силой потащил упирающегося пса обратно к следу. Но животное упало на бок, закрывая нос лапами, и завыло. Тонко, пронзительно, безнадежно. Гауптштурмфюрер побагровел. Он махнул рукой, призывая второго кинолога. Результат был еще более шокирующим. Едва почуяв запах волчицы-матери, вторая овчарка сорвалась с поводка и, не разбирая дороги, бросилась прочь в лес. Прочь от этого проклятого места, где пахло смертью, неизбежностью и древней дикой силой, перед которой меркли любые команды человека. Это был крах.
Андрей видел, как Кляйнер мечется между собаками. Он видел, как офицер достал из пакета кусок мяса, огромный, сочный кусок говядины, истекающий кровью. Это был их козырь. Голод и жажда крови должны были перебить страх. Кляйнер сунул мясо прямо под нос третьей собаки, которую удерживали двое солдат. Пес даже не посмотрел на еду. Его глаза были расширены от ужаса, зрачки закрывали радужку. Для него в этом мире сейчас не существовало ни еды, ни хозяина. Существовал только запах логова. Запах волчицы, которая где-то рядом. Которая сейчас выйдет из чащи и разорвет любого, кто приблизится к ее детям. Инстинкт кричал: «Беги! Спасайся!». И никакое мясо, никакая дрессировка не могли заглушить этот крик.
В бешенстве Кляйнер выхватил пистолет. Раздался выстрел. Овчарка, отказавшаяся подчиняться, рухнула на снег. Эхо выстрела прокатилось по лесу, но оно не изменило ситуацию. Оставшиеся собаки впали в панику. Они рвались с поводков, кусали руки кинологов, выли. Стройная, дисциплинированная машина элитного подразделения СС рассыпалась на глазах, превратившись в кучку перепуганных людей, пытающихся удержать обезумевших животных.
Андрей медленно опустил бинокль. Его руки не дрожали, но сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Он выиграл. Природа выиграла. Он, простой охотник из брянской деревни, нашел ключ к замку, который казался несокрушимым. Кляйнер стоял посреди просеки, глядя на труп собаки. Его плечи опустились. Он понял, что проиграл, хотя еще не понимал, кому или чему. Он думал, что воюет с людьми, но столкнулся с силой, которая была старше любой войны.
Он дал команду к отступлению. Немцы грузили упирающихся псов в машины, и эта сцена больше напоминала эвакуацию сумасшедшего дома, чем отход элитного подразделения. Вернувшись в лагерь, Андрей доложил Лопатину.
— Они бежали, товарищ комбриг. Даже берлинские. Мясо не помогло. Кляйнер застрелил одну собаку, но остальные просто обезумели.
Лопатин, человек, который редко позволял себе эмоции, встал и крепко обнял сержанта.
— Ты сделал это, Андрей. Теперь мы хозяева в этом лесу.
С этого дня война в брянских лесах изменилась. Партизаны перешли в наступление. Имея на ногах невидимую волчью броню, они стали призраками. Группы уходили на задание, взрывали, жгли, стреляли и исчезали, словно растворяясь в воздухе. Немцы присылали новые группы с собаками, пробовали менять тактику, устраивали засады, но каждый раз, когда дело доходило до преследования, кинологический заслон рассыпался в прах.
Германское командование было в панике. Из Берлина прибыли военные химики и биологи. Они брали пробы снега, коры, воздуха на местах партизанских стоянок. Лаборатории работали круглосуточно, пытаясь выделить химический агент, который русские используют против собак. Им в голову не приходило, что агентом была обычная лесная грязь, моча и шерсть, собранные в правильное время в правильном месте. В их стерильном упорядоченном мире не было места для такой дикой простоты. Операция «Вальдтойфель» — «Лесной дьявол» — захлебнулась. Три полка пехоты, артиллерия и авиация оказались бессильны, потому что лишились глаз и носа. Следопыты вермахта, лишенные поддержки собак, боялись углубляться в лес, где на каждом шагу их ждала смерть. Инициатива полностью перешла в руки партизан.
К концу марта статистика отряда имени Чапаева выглядела фантастически. 32 успешные диверсии, 11 пущенных под откос эшелонов, уничтоженные склады и гарнизоны. И в графе «потери по причине обнаружения группы преследования» стоял жирный, невероятный ноль. В начале апреля в штаб отряда пришла шифровка из Москвы. Центр требовал подробного отчета о новом противокинологическом средстве. Лопатин вызвал Ковальчука.
— Москва интересуется, Андрей. Твой опыт хотят внедрить повсеместно. Пиши инструкцию, подробную. Как искать логово, как собирать материал, как шить мешочки, каждую мелочь. От этого теперь зависят тысячи жизней на всех фронтах.
Андрей писал всю ночь. Он старался подобрать слова, чтобы объяснить городским штабным офицерам вещи, которые для него были очевидны как дыхание. Как отличить след волчицы от следа волка? Как определить, что в логове есть щенки, не заходя внутрь? Как взять запах и остаться в живых? Это была не военная инструкция. Это был трактат по выживанию и единству с природой.
Награждение орденом Красной Звезды прошло буднично, перед строем. Ковальчук стоял, сжимая в руках коробочку с орденом, и чувствовал себя неловко под взглядами двухсот человек, которые знали, что обязаны ему жизнью. Он не считал себя героем. Он просто вернул долг лесу, который его вырастил. Лес дал ему защиту, и он поделился этой защитой с людьми.
Но война еще не кончилась. Немцы, осознав бессилие собак, готовили новый удар. Разведка донесла, что Кляйнер не уехал, он остался в Брянске, одержимый идеей мести. Он понимал, что проиграл битву с природой, и решил, что если не может использовать собак, то уничтожит сам лес. Немцы начали готовить масштабную операцию по выжиганию лесных массивов. Огнеметы, авиабомбы с зажигательной смесью. Они собирались превратить зеленый океан в черную пустыню, чтобы партизанам негде было прятаться.
И тогда Андрей понял, что его война с Кляйнером переходит на личный уровень. Гауптштурмфюрер хотел сжечь его дом, его мир.
— Мы должны его достать, — сказал Андрей Петру Горелому, глядя на дым, поднимающийся над горизонтом, где немцы уже начали пробные поджоги. — Кляйнера. Пока он здесь, он не успокоится.
— Как? — спросил Петр. — Он сидит в штабе в городе, под усиленной охраной.
— Он охотник, — задумчиво ответил Ковальчук. — Злой, плохой, но охотник. Охотника можно выманить только на добычу, которая ему не по зубам. Мы станем этой добычей.
Дым от горящих лесов застилал весеннее солнце, превращая день в грязные сумерки. Воздух горчил гарью и тревогой. Гауптштурмфюрер Кляйнер не бросал слов на ветер. Поняв, что найти партизан с помощью собак невозможно, он решил уничтожить их среду обитания. Немцы методично поджигали сухой кустарник и прошлогоднюю траву по периметру лесного массива. Огонь, подгоняемый ветром, медленно, но верно сжимал кольцо вокруг базы отряда имени Чапаева. Это была тактика выжженной земли в самом буквальном смысле.
В штабной землянке было душно. Комбриг Лопатин сидел, уронив голову на руки. Ситуация была патовой. Уходить было некуда. Вокруг горели леса, а на выходах из чащи стояли пулеметные заслоны.
— Он выкуривает нас, как лис из норы, — глухо сказал Лопатин. — Еще два-три дня, и огонь дойдет до базы. Нам придется прорываться через открытое пространство под пулеметы. Это бойня.
Андрей Ковальчук стоял у входа, глядя на карту, где красным карандашом была очерчена зона пожаров. Он видел, как сжимается кольцо, но он также видел кое-что другое.
— Он торопится, — тихо сказал Андрей. — Кляйнер нервничает. Ему нужен триумф, а не просто куча обгоревших трупов. Он хочет взять нас живыми или мертвыми, но в бою. Он хочет доказать, что его методы работают.
— И что это нам дает? — спросил особист Агеев, протирая закопченные очки.
— Мы дадим ему то, чего он хочет. Мы дадим ему след.
Все в землянке повернулись к Ковальчуку.
— Ты с ума сошел? — спросил Петр Горелый. — Мы столько времени прятались, а теперь ты хочешь привести их сюда?
— Не сюда, — Андрей ткнул пальцем в карту, в район Волчьего Яра, глубокого извилистого оврага в десяти километрах от базы. — Мы заманим его туда. Но для этого нам придется сделать то, чего мы не делали уже месяц.
— Что именно? — спросил Лопатин.
— Мы пойдем на задание без мешочков.
Тишина в землянке стала звенящей. Отказаться от волчьей защиты сейчас, когда в лесу рыщут сотни карателей, казалось самоубийством.
— Я выберу маршрут, — продолжил Андрей. Его голос был твердым и холодным, как сталь. — Мы нападем на комендатуру в селе Лопухи. Шума наделаем много. А потом будем уходить к Волчьему Яру. Мы не будем прятать следы. Мы не будем натирать сапоги. Мы позволим собакам взять след. Кляйнер решит, что у нас кончилось наше средство, или что мы в панике забыли о нем. Он бросит в погоню все, что у него есть. Он лично возглавит охоту. Я знаю этот тип людей. Он не упустит шанса лично спустить курок.
— А Волчий Яр? — спросил Лопатин.
— А в Яру мы устроим ему встречу. Там узко. Собаки там не помогут. Там даже развернуться негде. И там... Там особое место.
— Волки? — догадался Агеев.
— Самое старое логово в округе. Там сейчас пусто, но запах там держится веками. Там сама земля пропитана страхом. Собаки пойдут по следу до входа в яр, а там... Там они сойдут с ума. И вот тогда мы ударим.
План был рискованным, на грани безумия. Использовать себя как живую приманку, подпустить врага на дистанцию броска — это требовало стальных нервов. Но другого выхода не было. Огонь подступал. На рассвете 12 апреля группа Ковальчука, 12 лучших бойцов, вышла на задание. Впервые за долгое время их сапоги не пахли зверем. Они пахли дегтем, кожей и человеческим потом. Андрей чувствовал себя голым без привычной защиты, но это чувство только обостряло чувства.
Нападение на комендатуру в Лопухах было дерзким и молниеносным. Партизаны сняли часовых, забросали окна гранатами, обстреляли выбегающих немцев и, захватив документы, начали отход. Они бежали к лесу, специально оставляя на весенней грязи глубокие четкие отпечатки. Как и рассчитывал Андрей, реакция немцев была мгновенной. Донесение о нападении легло на стол Кляйнера через двадцать минут. Когда ему сообщили, что собаки на месте боя уверенно взяли след и рвутся в погоню, гауптштурмфюрер испытал почти физическое наслаждение.
— Наконец-то! — воскликнул он, вскакивая. — У них кончилось их колдовское зелье. Или они просто потеряли голову от страха перед огнем? Седлайте машины, я лично возглавлю погоню. Сегодня мы покончим с этим лесным дьяволом раз и навсегда.
Колонна грузовиков с пехотой и кинологами рванула к лесу. Кляйнер ехал в головной машине, сжимая в руках поводок своего личного пса, огромного черного кобеля по кличке Тор. Он предвкушал победу. Погоня началась. Андрей вел свою группу, постоянно оглядываясь. Он не видел немцев, но чувствовал их приближение. Лес был полон звуков. Лай собак, рев моторов, которые немцы вскоре бросили, углубившись в чащу пешком. Треск веток.
— Быстрее! — подгонял Андрей товарищей. — Они близко, собаки идут быстро!
Без волчьих мешочков немецкие овчарки работали безупречно. Они шли по горячему следу, захлебываясь лаем от азарта. Расстояние сокращалось. Андрей вел группу сложным маршрутом. Через бурелом, через ручей, где они специально не стали скрывать след водой, к темной пасти Волчьего Яра. Этот овраг был мрачным местом даже в солнечный день. Крутые склоны, поросшие кривыми осинами. На дне вечный полумрак и сырость. Местные обходили его стороной. Говорили, что здесь волки собираются на свои советы.
Партизаны скатились на дно оврага и заняли позиции на противоположном склоне, замаскировавшись в корнях деревьев и прошлогодней листве. Андрей лег за поваленным стволом дуба, положив на него свою снайперскую винтовку. Он видел вход в овраг как на ладони. Теперь оставалось только ждать. Лай приближался. Сначала показались собаки, десяток мощных зверей, рвущихся с поводков. За ними бежали кинологи и пехота СС. Кляйнер шел в центре, держа пистолет на готове. Он был возбужден, его лицо раскраснелось. Он видел следы, уходящие вниз, в полумрак оврага.
— Форвертс! Взять их! Они в ловушке! — закричал он.
Немцы начали спуск. Собаки, до этого тянувшие вперед, вдруг сбавили темп. Первые пары лап коснулись дна оврага. И тут произошло то, на что рассчитывал Андрей. Ветер в овраге всегда дул по дну, как в аэродинамической трубе. Он поднял с земли запах. Запах не одной волчицы, не одной семьи. Запах сотен поколений хищников, которые жили и умирали здесь. Концентрированный дух смерти и дикой силы.
Передовая собака взвизгнула так, словно ей наступили на хвост кованым сапогом. Она подпрыгнула в воздухе, развернулась и, сбив с ног кинолога, попыталась карабкаться обратно на склон. За ней запаниковали остальные. В узком пространстве оврага на крутом склоне начался хаос. Собаки, обезумевшие от ужаса, кусали своих хозяев, путались в поводках, сбивали солдат с ног. Они чувствовали, что вошли в пасть к зверю, который больше и страшнее их всех.
— Хальт! Стоять! — орал Кляйнер, пиная своего пса, который жался к его ногам и скулил. — Вперед, трусливые животные!
Но было поздно. Строй сломался. Немцы сгрудились на дне оврага, пытаясь успокоить взбесившихся животных.
— Огонь! — крикнул Андрей.
Залп двенадцати автоматов и винтовок слился в один громовой раскат. В узком каменном мешке звук усилился многократно, оглушая врага. Немцы падали, скошенные пулями, не успев даже понять, откуда стреляют. Собаки, сорвавшиеся с поводков, метались между убитыми и ранеными, добавляя сумятицы. Кляйнер, опытный солдат, успел упасть за валун. Он отстреливался из пистолета, крича приказы, которые никто не слышал. Он видел вспышки выстрелов на противоположном склоне, но не мог поднять голову. Его мир, построенный на порядке и силе, рушился. Его идеальные собаки предали его.
Андрей поймал в прицел офицерскую фуражку с высокой тульей. Он видел перекошенное лицо гауптштурмфюрера. Это был тот самый момент. Человек и зверь.
— Это тебе за сожженные деревни, — прошептал Андрей и плавно нажал на спусковой крючок.
Кляйнер дернулся и затих. С его смертью сопротивление немцев превратилось в агонию. Оставшиеся в живых солдаты бросали оружие и поднимали руки, но в горячке боя партизаны не брали пленных. Через 10 минут все было кончено. На дне Волчьего Яра лежали 30 немецких солдат и офицеров и полтора десятка собак. Некоторые псы убежали в лес, где их судьба была предрешена. Домашние звери не выживут в волчьем краю.
Андрей спустился вниз. Он прошел мимо тела Кляйнера, даже не взглянув на него. Он подошел к одной из убитых овчарок. Ему было жаль собак. Они не были виноваты. Они были солдатами, которых предали их командиры, заставив идти против природы.
— Уходим, — сказал он своим бойцам. — Забираем оружие и уходим. Скоро здесь будут остальные.
Гибель Кляйнера и элитной группы стала последней каплей. Немецкая операция окончательно развалилась. Лишившись руководства и лучших ищеек, каратели отступили. Начались весенние дожди, которые потушили лесные пожары. Отряд имени Чапаева выжил. Война катилась на запад. Брянск освободили в сентябре 1943-го. Андрей Ковальчук влился в ряды регулярной Красной армии.
***
Он прошел Белоруссию, Польшу, штурмовал Берлин. Он был отличным разведчиком, награжденным орденами Славы и Красной Звезды. Но никогда больше не использовал свой «волчий» метод. Там, на фронте, была другая война. Война моторов и артиллерии, где запах волка мало что значил. Демобилизовался Андрей только в 1946 году. Он вернулся в родные края. Деревни Красный Берег больше не было, одни печные трубы. Но люди возвращались, строили землянки, потом избы. Андрей построил дом на том же месте, где стоял отцовский.
Он женился на Марии Степановне, той самой, что шила мешочки. У них родилось трое сыновей. Андрей работал лесником. Лес, израненный войной, медленно заживал. Зарастали воронки, ржавели каски и автоматы в земле. Возвращались звери. Вернулись и волки. Местные жители боялись их, требовали устраивать облавы. Но Андрей запретил.
— Не трогайте их, — говорил он мужикам на сельском сходе. — Они в войну нам помогли больше, чем танки. Пока я здесь лесник, ни один волк не будет убит.
Его считали чудаком, но уважали. Никто не смел перечить Ковальчуку, герою и кавалеру орденов. Однажды, много лет спустя, в начале 80-х, уже седой старик Андрей Ковальчук обходил свой участок. Была зима, такая же снежная, как в сорок третьем. Он вышел на поляну и увидел его. Огромный старый волк, вожак стаи, стоял на опушке и смотрел на человека желтыми умными глазами. Андрей остановился. Он снял ружье с плеча, но не для выстрела, а чтобы повесить его на сук ближайшего дерева. Он сделал шаг вперед, снял шапку.
— Здравствуй, брат, — тихо сказал он. — Спасибо тебе.
Волк не убежал. Он смотрел на старика долго, изучающе. Потом чуть склонил массивную голову, словно отвечая на приветствие. Развернулся и неспешно, с достоинством растворился в чаще.
Андрей Ковальчук умер в 1997 году. Его хоронили всем селом. Когда гроб опускали в могилу, со стороны леса, из чащи раздался протяжный многоголосый вой. Собаки в деревне поджали хвосты и попрятались в будки. А люди стояли у могилы, и у многих по коже бежали мурашки. Казалось, что сама природа прощается со своим хранителем.