Часовня стояла среди старых елей, как покойник на скамье: серая, гнилая, вся заросшая мхом до самого креста. Крест тот давно покосился, готовый рухнуть, но держался ещё, вцепившись ржавыми скобами в трухлявое дерево.
Григорий остановился в десяти шагах, разглядывая это место. Солнце уже село, и в сумерках часовня казалась частью леса — такой же тёмной, такой же мёртвой.
— Здесь заночуем, — сказал он, кивая в сторону развалюхи.
Весняна дернула его за рукав. Замотала головой. Глаза её, и без того большие, расширились, как у напуганной лани. Она показывала на часовню и крестилась торопливо, мелко, как учат в деревне.
— Чего ты? — не понял Григорий. — Там сухо, стены. Лучше, чем под кустом.
Она замотала головой сильнее. Прижала руку к сердцу, потом показала на часовню и провела пальцем по горлу.
Смерть? Опасность?
— Да ладно тебе, — Григорий махнул рукой. — Место как место. Я в таких не раз ночевал. Господень дом всё ж таки.
Он усмехнулся своим словам. Господень дом... Он-то знал, что в Господних домах с ним делали. Может, она права?
Но сил идти дальше не было. Ноги гудели, рана на боку ныла, в глазах темнело от усталости.
— Я туда, — сказал он твердо. — Хочешь — оставайся здесь, с волками.
И пошёл к часовне.
Весняна постояла мгновение, оглядывая темный лес. И побежала следом.
Внутри оказалось ещё хуже, чем снаружи. Пол провалился, в углах — кучи мусора и птичьего помета, на стенах — остатки фресок, облупленных, смытых дождём, что лился сквозь дырявую крышу. В алтаре, где должен быть престол, рос молодой клен — пробил пол, тянулся к свету.
И запах. Тяжёлый, сладковатый, с чем-то гнилым.
— Дохлятиной пахнет, — поморщился Григорий. — Мышь сдохла, что ли.
Он прошёл в угол, где было посуше. Достал кресало, начал высекать огонь.
Весняна стояла у входа, не решаясь зайти. Смотрела на стены, на проваленный пол, на тёмный алтарь. И вдруг вздрогнула всем телом.
— Ты чего? — обернулся Григорий.
Она показала рукой. Туда, в темноту алтаря.
Григорий присмотрелся. Сначала ничего не увидел. Потом разглядел.
Там, за остатками иконостаса, на стене... Что-то было. Тёмное, расплывчатое. Похожее на человеческую фигуру.
— Кто тут? — крикнул Григорий, хватаясь за нож.
Тишина.
Он шагнул ближе, выставив нож перед собой. Весняна вцепилась в его рубаху сзади, дрожала мелкой дрожью.
Подошёл. И облегчённо выдохнул.
— Тьфу ты... Это ж фреска. Старая, потемнела.
На стене и правда проступали остатки росписи — лик святого, тёмный, почти стертый. Глаза глядели пусто, строго.
Весняна перекрестилась. Потом вдруг поклонилась стене в пояс.
— Ты чего? — удивился Григорий.
Она показала жестами: Святой. Молиться надо.
— Да какой там святой, — усмехнулся Григорий. — Тут и креста-то нет, одна труха.
Но сам тоже перекрестился на всякий случай. Привычка с детства, от которой не избавиться.
Огонь разгорелся, затанцевал на камнях. Стало чуть светлее, чуть теплее. Весняна села к огню, протянула озябшие руки. Григорий бросил на пол лапник, устроился рядом.
— Слышь, Весняна, — сказал он тихо. — А чего ты боялась? Чуяла что?
Она подумала, потом взяла его руку и положила себе на грудь. Сердце колотилось часто-часто, как у зайца. Потом показала на часовню, на стены, на темноту за спиной — и сморщилась, будто от боли.
— Плохое место, — понял Григорий. —Мёртвоее.
Она кивнула.
— Да уж, — он огляделся. — Место невесёлое. Но мы тут не жить, мы будем ночевать. А утром уйдём.
Весняна прижалась к нему, спрятала лицо у плеча. Григорий помедлил, потом обнял её неловко, неумело.
— Спи, — сказал он. — Я постерегу.
***
Ночь тянулась долго.
Григорий сидел у огня, подбрасывал щепки, слушал, как ветер воет в провалах окон. Глаза слипались, но он боролся со сном: нельзя было спать. Место не нравилось и ему самому. Что-то было здесь не так. Давило. Тянуло из темноты.
Он задремал — всего на миг, показалось.
И сразу пришли они.
Мертвецы.
Стояли вокруг костра все, кого он убил. Бояре в дорогих шубах, мужики в рваных рубахах, бабы с растрепанными косами. И дети. Много детей. Маленькая девочка из Новгорода стояла ближе всех и смотрела пустыми глазами.
— Не надо, дяденька, — шевелились её губы. — Не надо...
— Пошли прочь! — заорал Григорий, вскакивая.
Но они не уходили. Тянули к нему руки — белые, костлявые, страшные.
— Ты наш, — гудели голоса. — Ты с нами. Ты наш навеки.
Григорий заметался, но всюду были они. Стена из мёртвых тел. Без выхода.
— Я не хотел! — закричал он. — Я приказы выполнял! Я не виноват!
— Виноват, — ответили они хором. — Виноват. Виноват. Виноват...
Григорий зажмурился, заткнул уши, но голоса не стихали. Они вползали в голову, жгли мозг, рвали душу на части.
— Господи! — закричал он. — Господи, помилуй! За что?!
И тут между мертвецами проступил свет.
Тонкий, тёплый, золотистый. Он раздвигал тьму, и мертвецы отступали, таяли как туман.
В свете стояла она. Весняна.
Протягивала руки к нему. Улыбалась.
— Ты живая? — прошептал Григорий. — Ты правда?
Она кивнула.
И он шагнул к ней. Сквозь мертвецов, сквозь тьму — к свету, к ней.
***
Григорий открыл глаза.
Над ним было лицо Весняны. Бледное, встревоженное в свете умирающего костра. Она трясла его за плечо и что-то мычала — тихо, испуганно.
— Я... — он сел, хватая ртом воздух. Рубаха прилипла к спине — весь в поту. — Я это... Приснилось.
Весняна прижалась к нему, обхватила руками, замерла.
Григорий смотрел в темноту. Костер почти погас, только угли тлели красными глазами. И в этой темноте ему чудились тени.
— Надо уходить, — сказал он хрипло. — Прямо сейчас.
Они собрались в мгновение ока. Весняна прижала к себе узелок. И они вышли из часовни.
Рассвет только занимался. Лес стоял серый, туманный, мокрый от росы. Тишина — ни птиц, ни ветра.
— Идем, — Григорий взял её за руку.
И тут из тумана вышли люди.
Их было много. Человек десять. С саблями, с кольями. Впереди — Лукаш с перевязанным плечом и злой усмешкой на лице.
— А вот и голуби, — сказал он. — Попались.
Григорий рванул нож, заслоняя собой Весняну.
— Назад! — крикнул он. — Убью!
Лукаш рассмеялся.
— Убьешь? Смотри, сколько нас. А ты — один. И девка твоя немая.
Он шагнул ближе.
— Государь про тебя спрашивал, Гришка. Велел доставить живого или мёртвого. Мне, если честно, всё равно.
Григорий оглянулся. Сзади — стена леса. Впереди — десяток сабель. Справа — болото. Слева те же люди уже заходят сбоку.
Кольцо.
— Слушай, — заговорил он, лихорадочно соображая. — Отпусти девку. Она ни при чём. Она глухая, немощная. Отпусти — и я пойду с тобой.
Лукаш скривился.
— Добрый какой. А мне она нужна. Ведьма — это товар. В Москве за неё хорошо заплатят. Али батюшка наш, дьякон, сам с ней побеседует. По-своему.
Он плотоядно улыбнулся, и Григорий понял: пощады не будет. Никому.
Он стиснул нож.
— Весняна, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Ты не слышишь, но я скажу. Ты беги, как только начнётся. Беги в лес, в самую чащобу. Ты там своя. Ты выживешь.
Она не слышала. Но видела его губы. И поняла.
Покачала головой.
Схватила его за руку. Прижалась. Всем телом показала: никуда не уйду.
— Глупая, — выдохнул Григорий.
И тут Лукаш махнул рукой.
— Взять их!
Люди бросились вперёд.
Григорий рванул навстречу. Нож описал дугу — первый мужик упал с рассечённым горлом. Второй отшатнулся, Григорий достал его ногой в колено, услышал хруст.
Но их было слишком много.
Удар саблей — он едва ушёл, лезвие полоснуло по руке. Ещё удар — пришлось отпрыгнуть. Его теснили, отрезая от Весняны.
Она стояла одна, прижимая узелок к груди, и смотрела на него широко раскрытыми глазами. К ней уже тянулись грязные руки.
— Не тронь! — заорал Григорий, рванулся, но кто-то сзади ударил колом по голове.
Искры из глаз. На миг потемнело.
Когда очухался, увидел: Весняну уже держат двое, крутят руки, рвут сарафан. А Лукаш стоит рядом, ухмыляется.
— Сейчас, — говорит. — Сейчас мы с тобой, ведьмочка, побеседуем...
— Ах ты ж... — Григорий рванулся, сбросил двоих, но третий — здоровенный детина — навалился всем телом, прижал к земле.
— Лежи, пес!
Григорий рычал, бился, но сила была не та. Раны, усталость, бессонная ночь — всё навалилось разом.
Весняна смотрела на него. И в глазах её не было страха. Была решимость.
Она вдруг дернулась, вырвала руку и — рванула узелок. Сунула в рот горсть сухой травы. Зажевала. По губам потекла зелёная горькая слюна.
— Ты чего? — опешил Лукаш.
Весняна жевала и смотрела на него. А потом выдохнула прямо в лицо Лукашу. В воздух полетела едкая пыльца, защипала глаза.
Лукаш дернулся назад, закашлялся, протер глаза.
— Ведьма! — заорал кто-то. — Она порчу напускает!
Весняна рванулась, выскользнула из ослабевших рук мужиков. Бросилась к лесу. И исчезла в кустах, как лесная кошка.
— Держи! — заорал Лукаш.
Несколько человек кинулись следом, но лес стоял стеной — тёмный, непроходимый. Где она, куда побежала — никто не видел.
Лукаш обернулся к Григорию. Глаза налились кровью.
— Ну, холоп, — прошипел он. — Ты за всё ответишь.
Он подошёл и с размаху ударил сапогом в лицо. Потом — ещё. И ещё. Григорий закрыл голову руками, сворачиваясь клубком. Удары сыпались со всех сторон. Боль разрывала тело.
— Сторожите его, — приказал Лукаш, тяжело дыша. — Сейчас девку приведут, тогда и добьём.
Григорий лежал, не шевелясь. Сквозь кровавую пелену, сквозь боль пробивался далёкий, тягучий звук.
Песня.
Она звала его.
И Григорий понял: надо встать. Надо идти. Потому что там, в лесу, его ждут.
Темнота накрыла его с головой. Но в этой темноте, на самом краю, он услышал знакомый звук — низкий, гортанный, звериный. Она звала его. Песней. Сквозь лес, сквозь боль, сквозь саму смерть.
............