— Ну что, накаталась, буржуйка? — Валентина Сергеевна стояла в дверном проёме кухни, вытирая руки вафельным полотенцем. Полотенце было старое, с пятнами от свеклы, и почему-то именно эта деталь меня зацепила больше, чем её тон.
Я только что вошла в квартиру, звеня ключами от «Соляриса». Машине было семь лет, на бампере красовалась царапина, а в салоне пахло предыдущим владельцем — дешёвым табаком и «ёлочкой». Но это была моя машина. Первая, купленная на свои, без кредитов, после двух лет жесткой экономии и подработок по вечерам.
— Валентина Сергеевна, давайте не будем начинать, — я стащила кроссовки, чувствуя, как гудят ноги. — Я полтора часа в пробке стояла, устала как собака.
— А в метро бы за сорок минут доехала! — тут же парировала свекровь, не сходя с места. — Но нет, нам же статус нужен. Нам же надо перед подружками хвостом вильнуть. А то, что в квартире обои отклеиваются и на даче забор падает — это нам наплевать.
Из комнаты выглянул Паша, мой муж. Вид у него был виноватый. Конечно, мама уже успела ему «промыть мозги», пока я парковалась во дворе.
— Мам, Тань, ну хватит, а? — Паша попытался улыбнуться, но вышло жалко.
Мы жили у Валентины Сергеевны третий год. Копили на ипотеку. Схема была простая и, как казалось вначале, логичная: мы платим коммуналку и покупаем продукты, а деньги, которые уходили бы на съём, откладываем на первоначальный взнос. Только вот «коммуналка и продукты» постепенно превратились в «Паша, надо маме на зубы», «Таня, купи лекарства, список на холодильнике» (а там на пять тысяч), «Надо бы на даче крыльцо перебрать». Кубышка росла медленно.
А потом мне предложили повышение, но с условием — нужно мотаться по филиалам. Без машины никак. Я посчитала: такси сожрёт всю прибавку к зарплате. Общественный транспорт — минус три часа жизни ежедневно. Я решилась. Взяла накопленное (мою часть, Пашины деньги я не трогала) и купила этот «Солярис».
— Нет, ты посмотри на неё, Паша! — свекровь повысила голос, видя, что я молча иду в нашу комнату. — Она даже не слушает! Я тут, значит, экономлю на всём, лишнюю копейку в дом несу, а она полмиллиона на железяку выкинула!
Я остановилась.
— Валентина Сергеевна, это мои заработанные деньги. Я не брала у вас в долг. И у Паши не брала.
— В семье нет «твоих» и «моих»! — взвизгнула она. — Ты живёшь в моем доме! Пользуешься моей посудой! Спишь на диване, который мой покойный муж покупал! А как деньги появились — так сразу «мои»? А на ремонт кухни скинуться — так у нас денег нет?
— Мы продукты покупаем на всех. И коммуналку платим за троих, хотя вы воду льёте, как будто у нас автомойка, — я не сдержалась. Усталость ударила в голову.
Лицо свекрови пошло красными пятнами. Она шагнула ко мне, маленькая, но сейчас какая-то огромная в своей ярости.
— Ах, ты меня куском хлеба попрекать будешь? В моём же доме? Да если бы вы снимали, вы бы последние штаны проели! Я вас приютила, я к ним со всей душой...
— Мам, Таня не это имела в виду... — вклинился Паша, вставая между нами.
— Молчи! — рявкнула она на сына. — А ты... Раз ты такая богатая, раз у тебя на машины деньги есть — значит, и на квартиру найдёшь. Чтобы завтра же духу вашего здесь не было!
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как капает кран, который Паша собирался починить в выходные.
— Ты нас выгоняешь? — тихо спросил Паша.
— Я не выгоняю. Я вас жизни учу. Раз вы самостоятельные такие — вот и живите самостоятельно. А то ишь, устроились! И на ёлку влезть, и задницу не ободрать.
Она развернулась и демонстративно громко начала греметь кастрюлями.
Я посмотрела на мужа. Он стоял растерянный, теребил край футболки.
— Паш, доставай чемоданы, — сказала я.
— Тань, да куда мы на ночь глядя? Она остынет к утру...
— Я не остыну. Доставай.
Мы собирались до двух ночи. Валентина Сергеевна не вышла из своей комнаты, но телевизор у неё работал на такой громкости, что стены дрожали. Смотрела какое-то ток-шоу про неблагодарных детей. Намёк был понятен.
Ночевали мы у моей подруги, спали на полу на надувном матрасе. А на следующий день я, благо была на машине, моталась по городу, смотрела варианты. Цены кусались. То, что мы откладывали на ипотеку, теперь должно было пойти на залог и первый месяц. Мечта о своей квартире отодвигалась на неопределенный срок.
Мы сняли «однушку» на окраине. Ремонт «бабушкин», ковёр на стене, зато балкон застеклён и до работы мне ехать двадцать минут по объездной.
Первую неделю Паша ходил мрачнее тучи.
— Может, позвоним? — спрашивал он за ужином, ковыряя вилкой пельмени. — Неудобно как-то вышло. Мать одна в трёшке...
— Паш, она нас выгнала. Не мы ушли, нас выставили за дверь из-за того, что я купила вещь для работы.
— Ну, она вспыльчивая. Ты же знаешь. И потом, это правда... расходы. Теперь мы за аренду тридцать тысяч отдаём. А могли бы копить.
— Зато я могу ходить по квартире в трусах, — отрезала я. — И никто не считает, сколько колбасы я положила на бутерброд.
Прошёл месяц.
Быт потихоньку налаживался. Денег стало впритык, это правда. Пришлось отказаться от доставки еды и походов в кино, я стала внимательнее смотреть на ценники в «Пятерочке». Но появилось что-то другое. Спокойствие. Вечером никто не встречал меня с кислым лицом и претензиями. Машина исправно возила меня по объектам, я стала успевать больше, уставать меньше. Премию, кстати, всё-таки дали.
Валентина Сергеевна молчала. Паша звонил ей пару раз, но разговор выходил коротким: «Жива-здорова, не до вас сейчас». Он расстраивался, а я выдыхала.
В субботу утром у Паши зазвонил телефон. Он посмотрел на экран, сделал большие глаза: «Мама».
Включил громкую связь, чтобы я тоже слышала. Привычка у нас такая появилась, чтобы потом не было «испорченного телефона».
— Алло, мам? Что-то случилось?
— Привет, Павлик, — голос у свекрови был слабый, какой-то надтреснутый. — Да вот... давление что-то скачет. Всю ночь не спала, сердце колотится.
Я закатила глаза. Классика. Как только теряется контроль — сразу давление.
— Скорую вызывала? — спросил Паша, сразу напрягаясь.
— Ой, да что эти врачи... Таблетку выпила. Павлик, вы бы приехали. Картошку сажать пора, да и вообще... Поговорить надо.
Мы переглянулись.
— Хорошо, мам. Мы приедем.
Всю дорогу Паша молчал, нервно барабанил пальцами по рулю (я пустила его за руль, сама хотела просто смотреть в окно).
— Если она начнёт про деньги мы уезжаем, — предупредила я.
— Да понял я, понял.
В квартире свекрови ничего не изменилось, только запах корвалола стоял густой, хоть топор вешай. На столе в кухне был накрыт «праздничный» обед: винегрет, котлеты, соленья. Валентина Сергеевна выглядела вполне бодро для человека, который «всю ночь не спал».
— Садитесь, кушайте, отощали, поди, на съёмных-то квартирах, — начала она елейным голосом, подкладывая Паше котлету.
Мы ели молча. Я ждала подвоха. И он не заставил себя ждать.
— Я тут подумала, — начала свекровь, отхлебнув чаю из чашки. — Глупо это всё. Родные люди, а живём как чужие. Я вот смотрю, соседка, Любка, комнату сдала студентам, так они ей всё загадили. А у меня комната пустая стоит. Пыль только собирает.
Она сделала паузу, ожидая реакции. Мы молчали.
— В общем, возвращайтесь, — выдала она широким жестом. — Хватит дурью маяться. Деньги чужому дяде отдаёте, сердце кровью обливается. Живите, копите на свою ипотеку. Я уж потерплю ваш характер.
Паша замер с куском хлеба в руке. Он посмотрел на меня с надеждой. В его глазах я читала: «Ну давай, согласимся. Это же экономия, это же мама, она всё поняла».
А я вспомнила тот вечер месяц назад.
Вспомнила, как она орала про «буржуйку».
Вспомнила, как мы тащили сумки по лестнице, потому что лифт сломался.
Вспомнила этот запах чужого табака в машине, который теперь казался мне запахом свободы.
Если мы вернемся сейчас, всё будет по-старому. Через неделю она забудет про своё приглашение. Снова начнутся списки лекарств на ползарплаты, ремонты дачи и упрёки за каждую купленную для себя мелочь. Только теперь у неё будет козырь: «Я вас простила, пустила обратно, а вы...». Машина будет стоять под окном как вечный укор.
— Спасибо, Валентина Сергеевна, — сказала я, отодвигая тарелку. — Котлеты очень вкусные.
— Ну вот и славно! — она просияла. — Вещи-то когда перевезете? На этих выходных? Как раз поможете мне рассаду на дачу отвезти, раз уж у Таньки колёса есть.
Вот оно. Рассада.
— Нет, — сказал я.
Свекровь замерла. Улыбка сползла с её лица.
— Что «нет»?
— Мы не вернемся. Нам удобно там, где мы сейчас живем.
Паша поперхнулся чаем. Валентина Сергеевна медленно поставила чашку на стол. Звякнуло так, что мне показалось — треснуло блюдце.
— Ты за мужа-то не решай! — прошипела она. — Паша, ты слышишь, что она несёт? Мать к вам со всей душой, а она нос воротит!
— Мам... — Паша посмотрел на меня. Я смотрела на него спокойно, не отводя глаз. Я знала, что сейчас решается не вопрос жилья. Решается вопрос, с кем он живёт: с мамой или с женой.
— Мам, Таня права, — тихо сказал он. — Мы уже обустроились. Договор на год подписали. Не будем дёргаться.
— Договор они подписали! — всплеснула руками свекровь. — Да разорвать этот договор раз плюнуть! Вы деньги теряете! Вы же нищими останетесь с этой машиной и арендой!
— Зато сами, — твердо сказал Паша. В его голосе появились металлические нотки, которых я раньше не слышала. — Спасибо за обед. С рассадой я помогу, приеду в субботу утром. Один. Таня работает.
Мы вышли из подъезда. Весенний воздух ударил в лицо свежестью. Я села за руль, Паша плюхнулся на пассажирское сиденье и откинул голову назад, закрыв глаза.
— Ты как? — спросила я, поворачивая ключ зажигания.
— Нормально, — выдохнул он. — Просто... странно это. Отказывать.
— Привыкнешь. Это называется взрослая жизнь.
— Слушай, — он открыл один глаз и посмотрел на меня. — А может, ну её, эту дачу в субботу? Может, на озеро махнем? На машине же.
Я улыбнулась.
— На машине, — подтвердила я. — Можно и на озеро.
Мы выехали со двора. В зеркале заднего вида я увидела, как дёрнулась занавеска на третьем этаже. Но мне было уже всё равно. Я включила радио погромче и нажала на газ. Впереди была дорога, и мы выбирали её сами.