Воронцов задохнулся от наглости.
— У тебя сын в больнице? Это мотив.
— У меня сын в больнице, — согласился Николай.
И в его глазах на секунду мелькнула такая тьма, что генерал отшатнулся.
— А виновные, как мне сказали в милиции, не установлены. Нет доказательств, нет преступления. Так ведь работает ваша система, товарищ генерал.
Воронцов понял. Это был его собственный приговор, вернувшийся бумерангом.
— Я тебя уничтожу, — прошептал он. — Я найду их, а тебя посажу до конца дней.
— Ищите, — кивнул Николай. — Только ордер сначала принесите и санкцию военной прокуратуры. А сейчас покиньте территорию. У вас три минуты. Потом караул откроет огонь согласно уставу гарнизонной службы.
Он развернулся и пошел обратно в штаб. Спина прямая, шаг четкий. Воронцов стоял, сжимая прутья до белых костяшек. Сзади подошел командир отряда.
— Товарищ генерал, надо уезжать. Они реально готовы.
Генерал сплюнул на снег.
— Уходим.
Он сел в машину, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.
— В больницу. К его мальчишке. Если отец такой умный, поговорим с сыном, заберем его. Тогда полковник сам приползет.
Кортеж развернулся и рванул прочь от ворот. Николай наблюдал за ними из окна кабинета. Он видел, как машины свернули в сторону города. Он знал, куда они едут. Николай достал аппарат.
— Доктор, это Буран. План 2. Эвакуация. У вас 10 минут. Вывози парня.
Воронцов думал, что нашел слабое место, но полковник умел просчитывать ходы наперед. В больничной палате генерала ждал сюрприз — пустота. А в это время за сотни километров в холодном ангаре Ольга Воронцова пыталась разжечь сырые дрова последней спичкой. Ее ногти были сломаны, лицо перепачкано сажей. Она не знала, что отец приезжал. Она знала только одно: если огонь погаснет, станет еще холоднее.
Генерал Воронцов ворвался в приемный покой 4-й городской больницы, как ураган. За ним гремели ботинками бойцы отряда. Медсестры жались к стенам.
— Реанимация! Где Максим Буран? — рявкнул он главврачу.
— Третий этаж. Седьмой бокс.
Но генерал уже бежал к лифту.
— Сейчас я возьму твоего сына, полковник. Посажу без лекарств, и ты сам приползешь.
Дверь палаты номер семь распахнулась от удара ноги. Воронцов влетел внутрь с постановлением. Палата была пуста. Кровать заправлена. Аппараты выключены. Только открытая форточка, в которую задувал морозный ветер. Генерал подбежал к кровати, потрогал подушку. Ледяная. Его вывезли давно. В палату вошел главврач.
— Где он? — заорал генерал, хватая доктора за халат.
— Пациент Буран выписан два часа назад. Транспортирован спецбортом в окружной военный госпиталь. Закрытый город. Объект Министерства обороны. Туда милиции вход запрещен. Даже вам, товарищ генерал.
Воронцов разжал руки. Николай снова переиграл его. Он спрятал сына там, куда руки милиции не дотянутся.
***
Вечер того же дня. Ангар в тайге. Ольга сидела на коленях перед печью. В дрожащих руках последняя спичка. Пятнадцать человек стояли вокруг, затаив дыхание. Вадим смотрел на маленький огонек, как на спасение. Ольга чиркнула. Огонек вспыхнул. Она поднесла его к бересте. Пламя занялось. Когда в печи загудело, они закричали. Не от ужаса, а от первой настоящей победы, добытой своими руками. Они сбились вокруг тепла.
— Есть хочется, — буркнул Вадим.
Тишина. В углу стоял мешок. Они бросились к нему. Внутри перловка и соль. Ни масла, ни мяса.
— Это что? — брезгливо спросил Вадим. — Птичий корм. Я это есть не буду.
— Заткнись, Вадим, — тихо сказала Ольга, глядя на огонь. — Не будешь, останешься голодным. Топите снег в котелке. Будем варить кашу.
Кабинет генерала Воронцова. Полночь. В пепельнице гора окурков. Генерал пил коньяк, сидя напротив начальника следственного отдела.
— Мы в тупике, — ныл майор. — Улик нет. Перемещения чистые. Буран сидит в части. Прокуратура ордер не дает. Нет оснований.
Воронцов залпом допил стакан.
— Нет оснований. Значит, будут.
Он открыл сейф и достал папку.
— У тебя в изоляторе сидит человек по кличке Шустрый. Взяли с веществом. Ему светит срок. Есть такой? Предложи сделку. Свобода и доза в обмен на подпись.
Генерал хищно улыбнулся.
— Пусть напишет, что вчера ночью у зала видел, как полковник Буран лично грузил людей. И главное, пусть напишет, что видел, как Буран применил оружие.
Майор побледнел.
— Товарищ генерал, это серьезно. Если вскроется...
— Не вскроется! — рявкнул Воронцов. — Мне нужен повод для силового захода. Если есть жертва, военная прокуратура заткнется. Я введу отряд, положу полковника, и он сам расскажет, где моя дочь. Выполнять.
Майор выскочил из кабинета. Генерал знал, что идет на нарушение, но был загнан в угол. Утром у него будет ложное свидетельство, утром будет ордер, и утром начнется штурм, который превратит базу в поле противостояния.
Утро началось с серой мглы. В кабинете следователя пахло потом и страхом. На стуле сидел человек по кличке Шустрый. Его ломало. Руки тряслись.
— Подписывай, — генерал бросил ручку.
— А точно отпустят и дадут дозу?
— Сейчас подпишешь, выйдешь. Пиши. Видел, как полковник Буран применил оружие и погрузил тело.
Шустрый схватил ручку. Ему было все равно. Он накарябал подпись. Воронцов выхватил лист. Чернила не высохли, а приговор уже был готов.
— Все. У нас есть показания очевидца по тяжелой статье. Теперь никакой военный прокурор нас не остановит. Поднимай группу и вызови журналистов. Я хочу, чтобы арест этого военного показали в прямом эфире.
Полигон. Девять часов. Николай стоял у окна штаба. Аппарат мигнул. Пришло сообщение от товарищей из центра. «По тебе работают. Шьют тяжелое. Ордер выписан. К тебе едет цирк. Держись. Помощь в пути». Николай удалил сообщение. Значит, Воронцов пошел на крайние меры. Николай открыл сейф, достал парадный китель, надел его, застегнув на все пуговицы. Золотые погоны, ордена. Он не собирался прятаться. Он встретит их, как офицер.
Через десять минут тишину разорвал вой сирен. Колонна была огромной. Милиция, автозаки, микроавтобус с журналистами. Они влетели на плац, подняв снежную пыль. Из машин высыпали бойцы, беря периметр под прицел. Камеры включились. Воронцов вышел из машины сияющий. Это был его момент.
— Буран, вы арестованы! Выходите с поднятыми руками!
Двери штаба открылись. На крыльцо вышел полковник в парадной форме, без оружия. Он щурился от вспышек, но не опускал глаз. Воронцов взбежал по ступенькам, тыча бумагой в лицо.
— Доигрался, военный! — прошипел он, а потом заорал на камеру. — Полковник Буран обвиняется в тяжелом преступлении. У нас есть свидетель!
Из автомобиля выволокли Шустрого.
— Говори!
— Это он стрелял!
Толпа журналистов ахнула. Камеры взяли крупным планом лицо полковника. Но лицо Николая осталось каменным. Он смотрел на Шустрого с брезгливой жалостью.
— Тяжелое преступление? Кого именно я, якобы? Фамилия. Тело.
— Следствие установит, — отрезал Воронцов. — Главное — факт. Взять его.
Бойцы сделали шаг вперед, но тут Николай поднял руку. Жест был властным.
— Вы совершаете ошибку, генерал. Вы обвиняете офицера на основании слов человека с улицы. Вы хотите найти тело? Ищите. Но пока вы его не нашли... — Он сделал паузу. — Нет тела — нет дела.
Воронцов побагровел.
— Плевать, у меня ордер. Вязать его, сорвать погоны. Это был приказ.
Отряд двинулся на полковника. В ту же секунду за спиной Николая из дверей казарм вышли его бойцы. Тридцать человек без масок, в тельняшках, с автоматами. Они молча встали стеной. Щелкнули предохранители. Ситуация накалилась до предела. Милиция против армии. Один выстрел — и начнется бойня в прямом эфире. Воронцов замер. Если прольется кровь, ему конец.
— Ты идешь против государства? — прохрипел он.
— Я защищаю часть от нарушителей, — отрезал Николай. — Убирайте людей, генерал.
В этот момент над лесом послышался нарастающий гул. Все подняли головы. Низко над елями, поднимая снежный вихрь, заходил на посадку черный вертолет без бортового номера. Третья сила вступила в игру. Вертолет коснулся колесами плаца, винты еще вращались, когда боковая дверь распахнулась. Первыми спрыгнули люди в черной экипировке, без опознавательных знаков, но с характерными шлемами. Группа специального назначения Комитета государственной безопасности. Они двигались быстро и жестко. За считаные секунды они оттеснили милицейский отряд от крыльца штаба, взяв генерала Воронцова и его свиту в плотное кольцо. Стволы смотрели не на Бурана, а на генерала милиции.
Следом из вертолета вышел человек в гражданском пальто, но с военной выправкой. Седые виски, цепкий взгляд. Это был генерал-лейтенант из центрального аппарата, тот самый, которому товарищ Николай передал материалы. Воронцов ничего не понял. В своей гордыне он решил, что центр прислал помощь, чтобы покарать строптивого полковника.
— Товарищ генерал-лейтенант, вы как раз вовремя. Здесь вооруженное неповиновение. Полковник Буран обвиняется в тяжелом преступлении. У меня есть свидетель. — Он ткнул пальцем в трясущегося Шустрого.
Человек из центра прошел мимо Воронцова, даже не взглянув. Он поднялся на крыльцо и остановился перед Николаем.
— Николай Петрович?
— Так точно.
— Документы получили, ознакомились. Материал впечатляющий.
Генерал-лейтенант повернулся к Воронцову. Улыбки на лице не было.
— Гражданин Воронцов, вы задержаны.
— Что? — генерал поперхнулся. — Вы ошиблись. Преступник он. Вот свидетель. Он видел.
Москвич брезгливо посмотрел на Шустрого. Этот человек, увидев группу спецназа и поняв, что крыша протекла, рухнул на колени прямо в снег.
— Не виноват я. Они заставили. Генерал заставил. Сказал, дозу даст, если подпишу. Я не видел никакого преступления.
Толпа журналистов ахнула. Камеры писали крупным планом генерала милиции, который бледнел на глазах, превращаясь из хозяина жизни в обычного человека.
— Ложные показания, — констатировал генерал-лейтенант. — Но это мелочи. У нас к вам, гражданин Воронцов, вопросы посерьезнее. Крышевание, хищение средств, организация противоправной деятельности. Папка, которую полковник Буран отправил нам утром, очень содержательная.
Воронцов замер. Он вспомнил данные о перемещениях. Николай не просто прятался. Он наносил ответный удар. Пока Воронцов искал несуществующее, Буран вскрыл реальную картину. Боец группы заломил руки генералу милиции за спину. Щелкнули наручники.
— Это ошибка, — заорал Воронцов, извиваясь. — Я требую звонка. Вы не имеете права.
— Имеем, — спокойно ответил москвич. — Санкция генерального прокурора. Уводите.
Его потащили к вертолету. Спесь слетела. Он вдруг вспомнил о главном. Не о должности, не о деньгах, а о дочери. Он уперся ногами в снег, обернувшись к Николаю. В глазах стояли слезы бешенства и отчаяния.
— Буран! — закричал он, перекрывая шум винтов. — Черт с ними, с деньгами! Где Ольга? Верни мне дочь!
Николай смотрел на него сверху вниз. В его взгляде не было торжества, только холодная усталость.
— Вы ищете дочь, генерал? А доказательства у вас есть?
— Ты знаешь, что я знаю. Где она?
— Я не знаю, о чем вы. — Николай пожал плечами. — Улик нет, свидетелей нет. А значит, нет тела, нет дела.
Воронцов попытался кинуться, но бойцы жестко затолкали его в вертолет. Следом полетел майор-следователь и визжащий Шустрый. Дверь захлопнулась. Вертолет взревел двигателями, поднял снежный вихрь и ушел в серое небо, унося с собой то, что годами отравляло город. На плацу стало тихо. Журналисты, ошарашенные развязкой, молчали. Отряд, оставшийся без командира, растерянно переглядывался, опуская оружие. Николай вздохнул. Он снял фуражку и вытер пот со лба. Это была лишь половина дела. Противник повержен, но 15 молодых людей все еще находились в лесу, и теперь их судьба зависела только от них самих. Смогут ли они остаться людьми в условиях, где прежние привилегии ничего не стоят?
Полковник повернулся к своим бойцам.
— Отбой тревоги! Оружие в пирамиду! Караул в штатный режим!
Он пошел в штаб. Ему нужно было выпить. Впервые за много лет ему безумно хотелось водки. Не для радости, а чтобы смыть горечь этого утра.
***
Прошел месяц. Город изменился. Арест генерала Воронцова стал сигналом к большой проверке. Центральные органы перевернули все управления милиции. Слетели головы тех, кто злоупотреблял положением. Заведения, где процветали нарушения, закрылись. Страх, который раньше сковывал простых людей, теперь поселился в особняках бывшей элиты. Дело о пропаже 15 молодых людей официально зашло в тупик. Генерал-лейтенант, улетая в центр, вызвал Николая на короткий разговор на взлетной полосе.
— Николай Петрович, я знаю, что ты их не уничтожил. Я читал твое дело. Ты солдат, а не палач.
Николай молчал.
— Искать мы будем формально, но тайга большая. Если они вернутся людьми, я закрою глаза на методы. Если не вернутся, тебе придется отвечать перед совестью. Перед законом я тебя прикрыл.
— Они вернутся, — коротко ответил Николай, — если захотят жить.
***
Глухая тайга, квадрат 14Б. Бетонный ангар, который месяц назад казался тюрьмой, теперь стал их домом. Вадим Крутов стоял на улице с топором. От избалованного наследника не осталось и следа. Лицо заросло щетиной, руки огрубели. Но главное изменение было в глазах. Из них ушла мутная пелена вседозволенности. Взгляд стал ясным и жестким. Он колол дрова. В первый день он плакал, сбивая руки в кровь. На седьмой понял технику. Сегодня он работал как машина. Размах, удар, треск. Дверь ангара скрипнула. Вышла Ольга. Бывшая избалованная девушка несла ведро со снегом. Никакой косметики, грубые рукавицы.
— Вадим, хватит. Печь растоплена, иди есть. Сегодня праздник. Нашли банку соли в подполе.
Голод — лучший учитель. Он объясняет доходчивее любого лектора, что горячая похлебка — это жизнь. Внутри ангара было тепло. Пятнадцать человек сидели вокруг печи. Здесь больше не было деления на статусы. Тайга всех уравняла. Вадим сел к огню. Ему протянули кружку с варевом.
— Знаете, о чем я думаю? — вдруг сказал он.
Все посмотрели.
— О том парне. О Максиме, сыне полковника.
Ольга опустила глаза. Ей было стыдно.
— Мы ведь его почти сломали ради развлечения. Мы думали, что мы особенные, а были просто пустыми.
— Полковник был прав, — тихо сказал кто-то из угла. — Мы это заслужили.
— Мы вернемся, — твердо сказал Вадим. — Снег начнет таять через пару недель. Я выведу вас. И когда мы вернемся, я первым делом пойду к Бурану. Не убить. Сказать спасибо за то, что выбил из нас пустоту.
***
Городской военный госпиталь. Николай Буран сидел у кровати сына. Максим шел на поправку.
— Пап? — спросил Максим, глядя в окно. — А что с ними стало? В новостях говорят, они исчезли. Ты их...
Николай поправил одеяло.
— Нет, сынок, я не разрушитель. Я отправил их в школу, в очень суровую школу с углубленным изучением основ человечности.
— И когда выпускной? Когда они сдадут экзамен?
— Экзамен — название человека.
Николай встал.
— Пап, — остановил его Максим. — Ты не боишься, что они вернутся злыми? Что захотят отомстить?
Николай улыбнулся. Это была улыбка человека, прошедшего многое.
— Тайга не учит злости, Максим. Злость там сжигает слишком много сил. Тайга учит ценить тепло. Тот, кто прошел через настоящий холод, никогда не захочет отнимать тепло у другого.
Зима заканчивалась, солнце начинало припекать. Где-то там, в лесу, начинал таять снег, открывая дорогу домой для тех, кто смог выжить и измениться. История подходила к концу, но главный урок был еще впереди. Апрельское солнце топило остатки снега, превращая лесные дороги в грязное месиво. На трассе, в 50 километрах от города, водитель старого лесовоза ударил по тормозам. Он протер глаза, не веря себе. Из чащи леса на обочину выходила группа людей. Они выглядели крепкими, в лохмотьях, похожими на охотников. Мужчины с бородами, женщины с обветренными лицами. Но они не шатались от слабости. Они шли ровным строем. Водитель опустил стекло.
— Эй, вы откуда такие? Геологи?
Вперед вышел бородатый парень с топором за поясом. Это был Вадим Крутов. Он посмотрел на водителя спокойным, тяжелым взглядом.
— Нет, батя. Мы не заблудились. Мы, наоборот, нашлись. До города подбросишь?
Их возвращение стало сенсацией. Журналисты, которые уже списали молодых людей, осаждали больницы, куда их привезли. Врачи были в шоке. Никаких следов истощения. Наоборот, мышечная сила выросла, легкие чистые. Организмы работали как часы. Тайга вылечила их от слабости. Родители, те, кого не коснулись проверки, рыдали, пытаясь обнять своих детей. Они совали им ключи от автомобилей, деньги. Но бывшие молодые люди смотрели на это как на красивые, но бесполезные вещи. Ольга Воронцова, увидев свой яркий автомобиль, даже не подошла к нему. Она попросила у заплаканной матери простой воды и кусок черного хлеба.
Следователи из центра потирали руки. Вот они, свидетели. Сейчас они дадут показания, и полковник Буран пойдет под суд. В кабинет следователя вошел Вадим Крутов. Он сел на стул, положив на стол мозолистые кулаки.
— Рассказывайте, Вадим.
Следователь включил диктофон.
— Вас похитил полковник Буран. Он удерживал вас силой.
Вадим посмотрел в окно. Там шумел город. Город, который он раньше считал своей игрушкой, а теперь видел просто муравейник.
— Никто нас не похищал, — спокойно сказал Вадим.
Следователь поперхнулся.
— Как не похищал? Вы исчезли на три месяца.
— Мы ушли в поход добровольно. Решили проверить себя, испытать характер. Ушли без связи, чтобы не отвлекаться.
— Все пятнадцать? — взвизгнул следователь. — И Воронцова, и остальные?
— Все, — твердо сказал Вадим. — Мы команда. Есть претензии?
— Нет.
Следователь растерялся.
— А как же заявление вашего отца? А дело о пропаже?
— Заявление заберут. Дела нет, мы живы, здоровы. Претензий никому не имеем.
***
Вечер того же дня Максим Буран выходил из ворот госпиталя. Он опирался на трость, но шел сам. Рядом шел отец. У ворот стояла простая машина без номеров. Ни роскоши, ни показухи. У машины стоял Вадим. Он побрился, но глаза остались прежними. Глазами человека, который смотрел в лицо трудностям. Рядом с ним стояла Ольга. Николай Буран напрягся, его рука незаметно скользнула к поясу. Он был готов защищать сына до конца. Но Вадим не сделал ни шага, он просто смотрел на Максима.
— Привет, — сказал Вадим.
— Привет, — ответил Максим.
Повисла тишина. В этой тишине не было угрозы, было понимание.
— Я слышал, ты на врача учишься? — спросил Вадим.
— Да, восстановлюсь в институте осенью. Хорошая профессия, нужная, не то что... — Вадим махнул рукой. — Короче, извини нас за тот вечер. Мы были другими.
Максим посмотрел на отца, потом на бывших обидчиков.
— Проехали. Шрамы заживут, главное, чтобы внутри ничего не осталось.
— Внутри все вымерзло, — тихо сказала Ольга.
Вадим кивнул полковнику. Это был не поклон, а кивок уважения равного к равному.
— Спасибо за науку, командир, — сказал он.
Они сели в простую машину и уехали. Ни в зал, ни в ресторан. Они уехали строить новую жизнь. Николай смотрел им вслед.
— Пап, — спросил Максим, — а что теперь будет? Следователи ведь не отстанут.
Николай достал папиросу. Он улыбнулся, глядя на чистое весеннее небо.
— Следователи уже закрыли папку, сынок.
— Почему?
— Потому что пострадавших больше нет. Те пятнадцать избалованных и жестоких умерли там, в лесу. Замерзли, исчезли. А вместо них вернулись люди.
Полковник затянулся и выпустил дым.
— А раз старых больше нет, значит, нет тела, нет дела.