Вечер в загородном доме Мещерских всегда пахнул одинаково: подсушенной лавандой, дорогим воском и легким шлейфом «Шанели» №5 — бессменным парфюмом Клавдии Петровны. Для Анны этот запах давно стал символом безопасности. Десять лет брака с Вадимом превратили её из испуганной провинциальной студентки в уверенную хозяйку этого дома, а свекровь — из строгой наставницы в почти родную мать.
— Анечка, деточка, ты снова переварила кофе, — мягко, почти певуче произнесла Клавдия Петровна, входя на кухню. Она поправила безупречный локон седых волос. — Впрочем, для твоего состояния это простительно. Рассеянность — верный спутник ожидания.
Анна улыбнулась, прижав ладонь к еще плоскому животу. Долгожданная беременность, случившаяся на десятом году брака, казалась чудом. Вадим светился от счастья, а Клавдия Петровна окружила невестку такой заботой, что иногда Анне казалось, будто она задыхается в этих бархатных объятиях.
— Я просто задумалась о перепланировке детской, — ответила Анна, выключая плиту. — Вадим хочет синие тона, а мне кажется, что кремовый будет уютнее.
— Успеется, — Клавдия Петровна взяла чашку и подошла к окну, за которым расстилался серый ноябрьский сад. — Главное сейчас — покой. Поезжай-ка ты наверх, отдохни. Я сама закончу с ужином. Вадим задержится на совещании, не жди его.
Анна послушно кивнула. В последнее время она быстро уставала. Поднявшись на второй этаж, она поняла, что забыла телефон в гостиной — там остался важный список дел от врача. Она обулась в мягкие тапочки и начала спускаться по широкой дубовой лестнице.
Дом Мещерских отличался уникальной акустикой: звук в холле отражался от высоких потолков и уходил в ниши. Анна уже почти ступила на паркет, как услышала голос Клавдии Петровны. Но это был не тот нежный, баюкающий голос, к которому Анна привыкла. Это был тон холодного расчетливого гроссмейстера.
Свекровь говорила по телефону в кабинете, дверь в который была неплотно прикрыта.
— Нет, Аркадий, форсировать нельзя, — произнесла Клавдия Петровна. — Девочка слишком доверчива, это играет нам на руку. Главное, чтобы она доносила ребенка. После родов мы оформим опеку по медицинским показаниям. У неё же была депрессия пять лет назад? Вот и славно. Психическая нестабильность матери — лучший аргумент в суде.
Анна замерла, вцепившись в перила так, что побелели костяшки пальцев. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.
— А Вадим? — продолжала Клавдия Петровна. — Вадим под моим полным контролем. Я убедила его, что Анна слаба здоровьем. Он сам попросит её подписать бумаги о «временном» отказе от управления долями в компании в пользу фонда, который я открыла. Малыш станет единственным наследником активов Мещерских, а Аня... ну, мы обеспечим ей хороший пансионат за городом. Пусть лечит свои нервы в тишине. Без детей и лишних амбиций.
В трубке что-то ответили. Клавдия Петровна негромко рассмеялась — сухим, безжизненным смехом.
— Глупости. Она ничего не подозревает. Она смотрит на меня как преданная собачонка. Я вырастила идеальную невестку, которая сама отдаст мне всё, лишь бы я погладила её по голове. Главное — этот ребенок. Генетика Вадима и её... исполнительность. Больше она нам не нужна.
Анна почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод. Всё, что она строила десять лет — их любовь с Вадимом, их общий быт, их общие мечты — в один миг превратилось в декорацию из дешевого папье-маше. За этой декорацией стоял режиссер в шелковом халате, который уже расписал финал её жизни.
Она медленно, стараясь не скрипеть ступенями, поднялась обратно. В спальне она закрыла дверь на замок и опустилась на кровать. Руки дрожали.
«Психическая нестабильность», «опека», «пансионат»... Слова крутились в голове, как осы. Пять лет назад, когда она потеряла первую беременность, она действительно долго восстанавливалась. Клавдия Петровна тогда возила её по врачам, сама выбирала специалистов. Оказывается, она не лечила её — она собирала досье. Она готовила почву для сегодняшнего дня.
Самое страшное было не в коварстве свекрови. Самое страшное было в словах: «Вадим под моим полным контролем». Неужели он знает? Неужели человек, которому она доверяла каждую свою мысль, готов предать её ради наследства и комфорта, который обеспечивает его мать?
Анна взглянула на своё отражение в зеркале. Бледная, с огромными глазами, в домашнем кардигане. Она выглядела именно так, как её описала Клавдия Петровна — жертвой.
— Ну нет, — прошептала Анна, сжимая кулаки. — Собачонка больше не хочет, чтобы её гладили по голове.
Она знала: если она сейчас покажет, что всё слышала, её уничтожат моментально. У Клавдии Петровны связи, деньги и десятилетия опыта интриг. У Анны — только ребенок внутри и правда, которую ещё нужно доказать.
Нужно было играть роль. Доиграть этот спектакль до конца, но по своему сценарию.
Вечером, когда Вадим вернулся домой, Анна встретила его с привычной улыбкой.
— Дорогой, ты так поздно, — она поцеловала его в щеку, внимательно вглядываясь в его глаза. — Всё хорошо?
— Устал, Ань. Мама сказала, ты сегодня неважно себя чувствовала?
Анна похолодела. Клавдия Петровна уже начала расставлять фигуры.
— Напротив, — легко ответила она. — Я чувствую себя просто чудесно. Даже захотелось немного заняться делами фонда, помнишь, ты предлагал мне войти в совет директоров?
Вадим на мгновение замешкался, отвел взгляд.
— Да... конечно. Но мама считает, что сейчас не время для лишних стрессов. Давай обсудим это позже, хорошо?
«Мама считает». Эта фраза, раньше казавшаяся проявлением сыновней любви, теперь резала слух, как скрежет металла по стеклу.
Анна легла в постель, притворившись спящей. В голове уже зрел план. Если свекровь хочет войны в тени, она её получит.
Утро началось с привычного ритуала. В столовой мягко тикали старинные напольные часы, пахло свежеиспеченными круассанами и крепким черным чаем. Клавдия Петровна сидела во главе стола, величественная, как императрица, в своем неизменном шелковом халате глубокого изумрудного цвета. Вадим, уткнувшись в планшет, торопливо допивал эспрессо.
Анна спустилась к завтраку, чувствуя себя так, словно идет по минному полю. Каждое движение, каждый вдох казались ей неестественными. Ей стоило огромных усилий натянуть на лицо привычную, кроткую улыбку.
— Доброе утро, — её голос прозвучал на удивление ровно.
— Анечка, как спалось? — Клавдия Петровна отложила серебряную ложечку и впилась в невестку внимательным, сканирующим взглядом. — У тебя круги под глазами. Вадим, посмотри на жену, она совсем себя не бережет.
Вадим поднял глаза от экрана, скользнул по Анне равнодушным, дежурным взглядом и кивнул:
— Мама права, Ань. Тебе нужно больше отдыхать. Вчера ты выглядела уставшей. Может, вызовем Игоря Дмитриевича? Пусть посмотрит тебя, выпишет успокоительное.
Игорь Дмитриевич. Тот самый семейный врач, который пять лет назад «лечил» её от депрессии, пичкая препаратами, от которых она спала сутками напролет, теряя связь с реальностью.
— Не стоит, дорогой, — Анна мягко накрыла ладонь мужа своей рукой. От его кожи пахло дорогим лосьоном после бритья, запахом, который она так любила. Сейчас этот запах вызвал лишь приступ тошноты. — Я просто волнуюсь из-за анализов. Но всё в порядке.
Как только за Вадимом закрылась входная дверь, а Клавдия Петровна уехала на заседание своего благотворительного фонда, дом погрузился в звенящую тишину. Домработница Глаша хлопотала на кухне, и у Анны появилось окно возможностей. Сердце колотилось как безумное. Она проскользнула в кабинет мужа.
Воздух здесь был пропитан запахом дорогой кожи и сигар. Анна подошла к массивному столу. Вадим никогда не отличался параноидальной скрытностью — он был слишком уверен в своей безопасности. Его домашний ноутбук находился в спящем режиме. Анна подняла крышку. Пароль.
Она перебрала в голове даты их свадьбы, своего рождения, даты их поездок. Ошибка. Ошибка. Внезапно её осенило. Она ввела дату рождения Клавдии Петровны. Экран приветственно мигнул.
Анне захотелось рассмеяться от этой жалкой, унизительной правды. Она открыла почту. Руки предательски дрожали, когда она вбила в поиск имя «Аркадий». Аркадий Борисович был главным юристом семьи Мещерских, акулой, не знающей пощады.
Писем было много. Но одно, датированное прошлой неделей, носило тему: «Предварительный драфт. Доверительное управление и опека».
Анна кликнула на прикрепленный файл, и строчки замелькали перед глазами, сливаясь в один беспощадный приговор. В документах черным по белому значилось, что Вадим Мещерский передает все права на управление активами, включая долю, которая должна была принадлежать Анне после рождения наследника, в закрытый трастовый фонд. Но страшнее всего был другой абзац.
Письмо от Аркадия Вадиму: "Вадим, как мы и обсуждали с Клавдией Петровной, медицинское заключение о послеродовом психозе Анны уже готовится Игорем Дмитриевичем. Нам нужно, чтобы ты подписал форму согласия на её госпитализацию в клинику «Сосновый бор» сразу после выписки из роддома. Ребенок останется под твоей и бабушкиной опекой. Ты должен быть готов к тому, что Анна будет сопротивляться".
Ответ Вадима был коротким, отправленным с его личного смартфона: "Аркадий, делайте как говорит мама. Я не смогу вынести еще один её срыв. Главное, чтобы сыну ничего не угрожало. Я подпишу всё в четверг".
Анна закрыла ноутбук. Слез не было. Была только ледяная, выжигающая всё внутри пустота. Вадим не просто знал. Он был соучастником. Он предал её, её любовь, их будущего ребенка ради своего комфорта и патологического подчинения матери. Он был слабаком, трусом, прячущимся за широкой спиной Клавдии Петровны. Десять лет она жила с иллюзией, с фантомом, которого сама же и придумала.
Ей нужно было бежать. Но куда? Денег на её личных счетах было немного — Клавдия Петровна всегда настаивала на общих семейных картах, которые легко отслеживались. Если Анна просто сбежит, свекровь найдет её, обвинит в сумасшествии и отберет ребенка прямо в утробе, заперев в клинике до самых родов. Ей нужен был тот, кто знает, как играть против Клавдии. Тот, кто знает её слабые места.
Она подошла к книжному шкафу. Вспомнилась история, которую Вадим рассказал ей на заре их романа, когда ещё смел откровенничать. У Клавдии Петровны был младший партнер, человек, с которым она поднимала бизнес в лихие девяностые — Глеб Воронцов. Пятнадцать лет назад Клавдия безжалостно раздавила его, подставив под удар налоговой и рейдеров, забрала компанию и вышвырнула на улицу. Вадим тогда проговорился, что Воронцов пытался судиться, но проиграл, оставшись с клеймом мошенника и разрушенной жизнью.
Анна бросилась в гардеробную, надела неприметное серое пальто, повязала платок, скрыв волосы, и вызвала такси не к дому, а к соседнему супермаркету. На семейной машине ехать было нельзя — водитель немедленно доложил бы свекрови.
Адрес детективного агентства, которым, по слухам из интернета, теперь владел Воронцов, нашелся на окраине города, в старом кирпичном здании бывшего завода.
Кабинет оказался прокуренным и тесным. За обшарпанным столом сидел мужчина лет шестидесяти. Седые волосы, глубокие морщины, перерезающие жесткое лицо, и глаза — цепкие, холодные, как у волка.
— Мы закрыты, — бросил он, не поднимая головы от бумаг.
— Вы Глеб Воронцов? — голос Анны дрогнул, но она заставила себя выпрямить спину. — Я Анна Мещерская. Жена Вадима. Невестка Клавдии.
Мужчина медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул и тут же погас острый интерес. Он отложил ручку и откинулся на спинку скрипящего кресла.
— Невестка Клавдии, — усмехнулся он. Смех был похож на скрежет ржавого металла. — Надо же. Я думал, старуха откусывает головы своим жертвам не выходя из особняка. А ты, я смотрю, вырвалась. И зачем же птичка прилетела в мою клетку?
— Она хочет забрать моего ребенка, — прямо сказала Анна, чувствуя, как от этих слов по телу пробегает дрожь. — И запереть меня в психиатрической клинике. Мой муж в доле. У меня ничего нет, кроме понимания, что я не выберусь из этого одна. Вы ненавидите её. А я хочу разрушить её планы. Нам по пути?
Воронцов долго смотрел на неё. В его взгляде читалась оценка — словно он взвешивал, сломается ли эта хрупкая, беременная женщина при первом же ударе, или пойдет до конца.
Он достал из стола пачку сигарет, повертел в руках, но не закурил.
— Клавдия никогда не меняет почерк, — задумчиво произнес он. — Пятнадцать лет назад она сделала то же самое со мной. Только вместо клиники была тюрьма. Она методична, хитра и у неё всё куплено. Но... — он подался вперед, опираясь локтями на стол, — у неё есть одно слабое место. Она слишком самоуверенна. Она считает всех вокруг пешками.
— Вы поможете мне? — с надеждой выдохнула Анна.
— Я помогу тебе её уничтожить, — тихо, но твердо ответил Воронцов. — Но тебе придется вернуться в этот дом. Тебе придется стать лучшей актрисой в своей жизни. Ты должна будешь улыбаться им, пить с ними чай и делать вид, что ты послушная овца, идущая на заклание. Сможешь?
Анна вспомнила холодные глаза мужа и ласковый, ядовитый голос свекрови. Она положила руки на свой живот, защищая то единственное, что имело сейчас смысл.
— Ради своего ребенка, — сказала Анна, глядя ему прямо в глаза. — Я смогу всё.
Возвращение в особняк Мещерских напоминало добровольное возвращение в красиво обставленную тюремную камеру. Переступив порог, Анна глубоко вдохнула запах лаванды и воска. Еще утром этот аромат казался ей символом домашнего уюта, теперь же он отчетливо отдавал тленом.
В голове пульсировал жесткий, скрипучий голос Глеба Воронцова: «Клавдия — маньяк контроля. Она не доверяет даже своему хваленому адвокату. Всё, что может пустить её ко дну: записи теневых транзакций, схемы вывода денег из фонда, компромат на судей и врачей, — всё это хранится при ней. В её личной крепости. Мне нужен доступ к её сейфу в спальне. Без бумаг мы просто двое сумасшедших, лающих на слона».
Весь следующий вечер Анна провела как в тумане, но туман этот был спасительным. За ужином она улыбалась, слушала рассуждения Клавдии Петровны о предстоящем благотворительном бале и аккуратно перекладывала на тарелке рыбу. Вадим изредка поглядывал на нее, и в его взгляде читалась смесь вины и раздражения. Ему было некомфортно сидеть рядом с жертвой, которую он уже мысленно принес на алтарь своего спокойствия.
— Аня, ты сегодня какая-то отстраненная, — вдруг произнес Вадим, откладывая приборы. — Глаша сказала, ты выходила днем?
Анна почувствовала, как под столом у нее похолодели ноги. Клавдия Петровна замерла с бокалом воды у губ, её хищный взгляд мгновенно сфокусировался на невестке.
— Да, милый, — Анна нежно, по-девичьи хлопнула ресницами и прикоснулась к животу. — Мне вдруг так захотелось свежих эклеров из той пекарни в центре. Но я прогулялась буквально полчаса и вернулась. Доктор говорил, свежий воздух полезен.
— Могла бы отправить водителя, деточка, — ледяным тоном заметила свекровь. — В твоем положении бродить одной по улицам — безответственно.
— Вы совершенно правы, Клавдия Петровна. Больше никакой самодеятельности, — покорно опустила голову Анна.
Началась неделя изнурительной психологической игры. Анна стала тенью самой себя: она много спала, жаловалась на слабость, послушно пила витамины, которые ей выдавала свекровь (предварительно заменяя их на пустышки, как научил Воронцов), и ждала.
Случай представился в среду. Клавдия Петровна уехала на важное совещание попечительского совета своего фонда. Вадим с утра был в офисе. Глаша ушла в дальнее крыло стирать шторы. Дом опустел.
Анна на цыпочках проскользнула в святая святых — спальню свекрови. Комната была выдержана в тяжелых бордовых тонах, повсюду царил идеальный, пугающий порядок. Воронцов предполагал, что сейф спрятан в гардеробной, за панелью из красного дерева.
Пальцы Анны дрожали, когда она ощупывала резные деревянные панели. Наконец, раздался тихий щелчок, и кусок стены отъехал в сторону, обнажив стальную дверцу с электронным замком.
«Люди с её складом ума никогда не ставят случайные цифры, — говорил Глеб. — Это всегда дата, которая тешит их эго».
Анна попробовала дату основания компании. Ошибка. Дату рождения Вадима. Ошибка. Сердце заколотилось о ребра. Оставалась одна попытка, прежде чем сейф заблокируется. Анна закрыла глаза, пытаясь мыслить как Клавдия. Что было её главным триумфом? Что сделало её той всесильной королевой, которой она себя считала?
Пятнадцать лет назад. День, когда она уничтожила Глеба Воронцова и стала единоличной владелицей империи. Анна помнила эту дату из газетных вырезок, которые показывал ей Глеб. 14 сентября. 1409.
Она ввела цифры. Раздался мелодичный писк, и тяжелая дверца поддалась.
Внутри лежали пачки купюр, бархатные коробочки с драгоценностями, но взгляд Анны выхватил главное — массивный внешний жесткий диск черного цвета и красную кожаную папку с надписью «Личное». Она едва успела спрятать их под свой объемный шерстяной кардиган и закрыть сейф, как в коридоре раздались шаги.
Дверь в спальню распахнулась. На пороге стоял Вадим. Он вернулся за забытыми документами.
Его взгляд скользнул по фигуре жены, стоящей посреди спальни матери. Брови поползли вверх, на лице отразилось подозрение, перерастающее в панику.
— Аня? Что ты здесь делаешь? Мама терпеть не может, когда заходят в её комнату.
Секунда промедления стоила бы ей всего. Анна обхватила живот руками, её лицо исказила гримаса неподдельного ужаса. Она осела на край роскошной кровати и судорожно всхлипнула.
— Вадим... мне так страшно! — зарыдала она, и слезы, копившиеся всю эту неделю, хлынули из глаз абсолютно искренне. — У меня закололо в боку! Я испугалась, побежала искать маму, забыла, что её нет... Вадим, наш малыш!
Подозрение в глазах мужа мгновенно сменилось страхом. Он бросился к ней, забыв обо всем, обнял её за плечи.
— Тихо, тихо, маленькая. Всё хорошо. Пойдем в твою комнату, я вызову врача.
— Нет! — она вцепилась в его пиджак. — Никаких врачей! Просто посиди со мной. Мне уже лучше. Просто отведи меня в спальню.
Он на руках вынес её в коридор. Жесткий диск больно впивался Анне под ребра, но это была боль спасения. Вечером того же дня, под предлогом желания съесть специфических соленых огурцов с рынка, она передала пакет курьеру Воронцова.
Наступил четверг. День, который Клавдия Петровна назначила днем триумфа.
В просторной гостиной за большим дубовым столом сидели трое: Клавдия, Вадим и семейный адвокат Аркадий Борисович. На столе лежали аккуратно скрепленные пачки бумаг.
Анна спустилась по лестнице в строгом черном платье. Она шла медленно, чувствуя, как с каждым шагом сбрасывает с себя невидимые кандалы.
— Анечка, присаживайся, — пропела свекровь своим фирменным елейным голосом. — Мы с Вадимом долго думали и решили, что в твоем нестабильном состоянии тебе нужно полностью освободить себя от любых стрессов. Тебе предстоит подписать документы о передаче управления твоей долей в наш семейный фонд. Аркадий всё подготовил. Это пустая формальность ради твоего же покоя.
Вадим сидел бледный, не поднимая глаз. Он теребил запонку на манжете — жест, выдающий его крайнюю нервозность.
— Вадим? — Анна перевела взгляд на мужа. — Ты тоже считаешь, что я нестабильна и не смогу позаботиться о нашем ребенке и наших делах?
Он вздрогнул, но всё же заставил себя поднять на нее глаза.
— Аня, так будет лучше. Ты же помнишь, что было пять лет назад. Мы просто хотим тебя защитить.
Анна усмехнулась. Это была не кроткая улыбка испуганной девочки, а холодная усмешка победителя.
— Защитить? — она взяла со стола дорогую перьевую ручку, повертела её в пальцах и бросила обратно на столешницу. Ручка покатилась, оставляя на идеальном дубе чернильный след. — Или запереть в «Сосновом бору» сразу после родов?
В комнате повисла мертвая тишина. Лицо Клавдии Петровны закаменело. Аркадий Борисович нервно поправил очки. Вадим открыл рот, но не смог произнести ни звука.
— Что за бред ты несешь, глупая девчонка? — процедила свекровь, теряя маску добродетели. — У тебя снова паранойя! Аркадий, немедленно звоните Игорю Дмитриевичу, пусть высылает бригаду! Она в психозе!
Но звонить никому не пришлось. Двойные двери гостиной распахнулись. В комнату вошел Глеб Воронцов, сопровождаемый тремя мужчинами в строгих костюмах и двумя сотрудниками полиции.
— Бригада уже здесь, Клавдия, — хрипло произнес Воронцов, с наслаждением глядя на то, как краска стремительно покидает лицо его давней врагини. — Только не психиатрическая. УБЭП и следственный комитет.
— Вы с ума сошли! Ворвались в мой дом! Я вас всех уничтожу! — завизжала Клавдия Петровна, вскакивая с кресла.
— Ошибаетесь, гражданка Мещерская, — вперед выступил один из людей в костюмах, предъявляя удостоверение. — У нас ордер на обыск и ваше задержание. Вчера вечером к нам поступили неопровержимые доказательства масштабных финансовых махинаций в вашем благотворительном фонде, неуплаты налогов в особо крупных размерах, а также материалы, подтверждающие шантаж должностных лиц и незаконное завладение активами пятнадцать лет назад.
Клавдия медленно перевела безумный взгляд на Анну. В её глазах плескалась чистая, неразбавленная ненависть.
— Ты... Ах ты дрянь! Ты обворовала меня!
— Я просто забрала своё право на жизнь, — спокойно ответила Анна, вставая из-за стола.
Она не стала смотреть, как на запястьях всемогущей Клавдии защелкиваются наручники. Она не стала слушать оправдания адвоката. Она направилась к выходу.
В холле её догнал Вадим. Он схватил её за руку, его лицо было мокрым от слез. Трус, потерявший свою каменную стену.
— Аня! Анечка, постой! Я клянусь, я не знал про её махинации с фондом! Я думал только о тебе, о твоем здоровье! Мы же можем всё начать сначала, у нас будет ребенок! Пожалуйста, не уходи!
Анна посмотрела на его руку, сжимающую её локоть, потом перевела взгляд на его жалкое, искаженное страхом лицо. Десять лет она любила иллюзию.
— Ты знал главное, Вадим, — тихо, но твердо сказала она. — Ты согласился отдать меня на растерзание, чтобы спасти свой комфорт. Ты предал нас. Отпусти меня.
Он медленно разжал пальцы.
Анна вышла на улицу. Ноябрьский воздух был морозным, колючим, но впервые за долгие годы она дышала полной грудью. На подъездной дорожке её ждал Глеб Воронцов. Он одобрительно кивнул ей, открывая дверцу своей машины.
Впереди были долгие суды, бракоразводный процесс и раздел имущества. Но страха больше не было. Под сердцем билась новая жизнь, и Анна знала точно: никто и никогда больше не заставит её быть покорной пешкой в чужой игре. Она стала королевой.
