— Где подпись? Живо!
Андрей бросил папку на стол так, что листы разлетелись в разные стороны. Катя молча подняла один из них, нашла нужную строчку и потянулась за ручкой.
— Ты вообще понимаешь, что происходит? — он навис над ней, скрестив руки на груди. — Или как всегда витаешь где-то?
— Понимаю, — тихо ответила она и поставила подпись.
Рука не дрогнула. Андрей, кажется, даже растерялся на секунду — ждал слёз, уговоров, истерики. Но Катя просто закрыла папку и пододвинула её обратно.
— Всё? — спросил он.
— Всё.
Он взял документы, сунул под мышку и, уже уходя, обернулся:
— Надеюсь, ты понимаешь, что квартира остаётся за мной. Она куплена на деньги моих родителей. Я уже говорил об этом.
— Говорил, — согласилась Катя.
— И ты не будешь спорить?
— Не буду.
Андрей смотрел на неё с нескрываемым удивлением. Потом пожал плечами и вышел, громко хлопнув дверью.
Катя опустилась на стул и долго смотрела в окно. За стеклом светило бледное осеннее солнце, и сухие листья кружились вдоль тротуара. Она десять лет смотрела в это окно. Десять лет терпела в этих стенах, улыбалась гостям в этой прихожей и делала вид, что всё хорошо. Теперь всё это чужое. Официально и окончательно.
Со свекровью, Тамарой Ивановной, у Кати не заладилось с самого начала. Ещё до свадьбы, когда Андрей привёл её знакомиться, женщина окинула будущую невестку таким взглядом, каким обычно смотрят на бракованный товар на рынке.
— Работаешь где? — спросила она вместо приветствия.
— В архиве городской администрации, — ответила Катя.
— В архиве, — повторила Тамара Ивановна с такой интонацией, будто услышала что-то неприличное. — Андрюша, ты серьёзно?
Андрей тогда засмеялся и махнул рукой — мол, мама, перестань. Но Катя запомнила этот взгляд. И этот тон. И поняла, что лёгкой жизни не будет.
Не было.
— Катюша, ты суп пересолила. Андрюша не любит солёное, я же говорила, — замечала свекровь каждый раз, когда приходила в гости. — И когда вы наконец нормальный ремонт сделаете? Стыдно людей приглашать.
Катя молчала. Улыбалась. Переваривала.
Муж в такие моменты уходил смотреть телевизор или вовсе находил повод выйти из дома. Он никогда не вступался. Никогда не говорил матери: хватит. Он просто не слышал. Или делал вид, что не слышит — Катя так и не поняла, что хуже.
Однажды она всё-таки не выдержала.
— Андрей, ты слышал, что она сказала про мою маму? Что та меня плохо воспитала? Ты слышал это?
— Ну мама иногда лишнее говорит, ты же знаешь, — ответил он, не отрываясь от телефона.
— Это не «лишнее». Это оскорбление.
— Катя, не драматизируй. У неё характер такой. Привыкни уже за столько лет.
Вот тогда что-то в ней тихо и окончательно закрылось — не в одну секунду, а постепенно, как закрывают окно, когда понимают, что свежего воздуха оттуда всё равно не будет. Она привыкла. Только не к свекрови — к мысли, что этот человек рядом с ней чужой.
Катя узнала о ней случайно — нашла переписку, пока искала в телефоне мужа их общую фотографию для печати. Читать не стала. Хватило одного взгляда на первые строчки, чтобы всё понять.
— Андрей, нам нужно поговорить.
— Потом, я устал.
— Сейчас.
Он посмотрел на неё и, видимо, что-то прочитал в её лице, потому что сел.
— Ты давно с ней? — спросила Катя.
Он помолчал. Потёр висок. Отвёл взгляд в сторону — и в этом движении было что-то почти детское, как у мальчика, которого застали за ложью.
— Около года.
— Понятно, — сказала она и встала.
— Ты ничего не скажешь? — удивлённо бросил он ей вслед.
— Нет. Ты уже всё сказал.
Развод он подал быстро. Деловито, как будто закрывал какой-то затянувшийся проект. Сразу обозначил условия: квартира его, Катя забирает только личные вещи. Никаких претензий.
Тамара Ивановна позвонила на следующий день.
— Катюша, ну ты же умная девочка. Понимаешь, что квартира — это наше вложение. Мы с Виктором Семёновичем столько в неё вложили. И потом, Андрюше нужно где-то жить. Ты молодая, устроишься.
— Хорошо, Тамара Ивановна, — ответила Катя.
— Вот и умница, — облегчённо выдохнула свекровь. — Я всегда знала, что ты адекватная.
Катя сказала «до свидания» и положила трубку.
Подруга Наташа, которой она позвонила вечером, кричала так, что пришлось отнести телефон подальше от уха.
— Ты что, с ума сошла?! Десять лет! Ты отдала им десять лет! А они тебя просто выставляют за дверь с чемоданом?! Катька, найми адвоката! Немедленно!
— Наташ, успокойся.
— Не успокоюсь! Ты заслуживаешь половину этой квартиры! По закону ты имеешь право!
— Я знаю, что имею право, — спокойно сказала Катя.
— Тогда почему?!
— Потому что не хочу биться за стены, в которых мне было плохо. Я хочу уйти и не оглядываться. Понимаешь?
Наташа помолчала — долго, непривычно для неё.
— Понимаю, — наконец сказала она. Без крика, почти тихо. — Но это несправедливо.
— Да, — согласилась Катя. — Несправедливо.
Они помолчали вместе ещё немного. Потом Наташа спросила:
— Ты как вообще?
— Не знаю пока. Спрошу себя чуть позже.
С Виктором Семёновичем, отцом Андрея, у Кати всегда были совсем другие отношения. Не тёплые — скорее, ровные и уважительные. Он был немногословным, в семейные склоки не лез, на невестку смотрел без снисхождения и без раздражения. Просто — как на человека.
Однажды, ещё в первые годы брака, он застал её в слезах на кухне после очередной «воспитательной беседы» Тамары Ивановны.
— Не принимай близко к сердцу, — сказал он тогда, садясь напротив. — У неё всегда был тяжёлый характер. Я сам привыкал лет пятнадцать.
— И привыкли? — спросила Катя.
Он усмехнулся.
— Научился не реагировать. Это не одно и то же.
С тех пор иногда, когда никого не было рядом, они разговаривали. Он спрашивал, как у неё дела на работе, она рассказывала, он слушал внимательно — без той снисходительной улыбки, с которой Андрей обычно воспринимал всё, что она говорила.
Виктор Семёнович позвонил через несколько дней после того, как всё стало известно.
— Катерина, я знаю, что происходит. Я не буду делать вид, что не знаю.
— Виктор Семёнович...
— Дай договорить. Я не согласен с тем, как это делается. Считаю, что Андрей ведёт себя неправильно. И Тамара тоже. Но я давно понял, что словами здесь ничего не изменить.
Катя молчала, слушала.
— У меня к тебе есть разговор. Не срочный. Когда немного осядет — позвони, встретимся. Если захочешь, конечно.
Они встретились примерно через месяц — когда первая острая боль немного затупела и Катя снова начала нормально спать. Виктор Семёнович приехал на своём большом тёмно-синем автомобиле. Они сидели в кафе около часа. Поначалу говорили ни о чём — о погоде, о городе, о том, что в этом районе снова перекрыли дорогу. Потом он отставил чашку в сторону и заговорил серьёзно.
Виктор Семёнович уже несколько лет занимался небольшим, но крепко стоящим на ногах издательством. Не художественная литература — деловая, учебная, справочная. Скучная для многих, но стабильная. Ему нужен был человек, который умеет работать с документами, не теряется в бумагах и способен выстроить порядок там, где его нет.
— Я думал о тебе давно, — сказал он. — Ещё когда всё было нормально. Просто не предлагал — ты была замужем за моим сыном, это создавало бы лишнюю неловкость для всех.
— А теперь?
— А теперь неловкость ушла. Ты остаёшься одна, тебе нужно на что-то жить. Я предлагаю работу с нормальной зарплатой. Попробуешь полгода — если понравится, продолжим разговор. Не понравится — разойдёмся без обид.
Катя посмотрела на него долго.
— Почему вы это делаете?
Он помолчал. Повертел в руках ложку, положил обратно.
— Потому что мой сын поступил подло. И я не могу сделать вид, что это не так. — Он посмотрел на неё прямо. — Я не пытаюсь откупиться, Катерина. Просто если есть возможность сделать что-то правильное — грех ею не воспользоваться.
Она помолчала. За окном кафе прошла женщина с коляской, потом пробежал мальчик с портфелем. Жизнь продолжалась снаружи — ровно, буднично, без всякой драмы.
— Хорошо, — сказала наконец Катя. — Я попробую.
В день подписания документов, забрав последние вещи, она спустилась вниз и подошла к машине, которая ждала у тротуара — они договорились об этом заранее. Виктор Семёнович вышел навстречу, открыл дверь.
— Ну что, всё позади?
— Всё, — сказала она и села.
Андрей увидел их из окна — он вернулся за документами, которые впопыхах оставил на столе, и как раз стоял у стекла, когда отец помогал Кате садиться в машину. Схватил телефон, начал лихорадочно набирать номер матери.
— Мама, ты не поверишь — Катька садилась в папину машину. Они вместе вышли. Мама, ты слышишь меня?!
Тамара Ивановна долго молчала. Потом произнесла что-то короткое и положила трубку.
Андрей перезвонил — она не ответила.
Он набрал отца — тот не взял трубку.
Машина тронулась. За окном поплыли знакомые улицы, дома, деревья с последними листьями.
Телефон в сумке завибрировал. Катя достала его, посмотрела на экран. Андрей. Она подождала, пока звонок оборвётся, и убрала телефон обратно.
Пришло сообщение от Тамары Ивановны. Катя помедлила секунду — и всё-таки открыла.
Там было одно слово: «Прости».
Катя смотрела на экран дольше, чем следовало. Потом убрала телефон и ничего не сказала.
Виктор Семёнович ехал молча, глядя на дорогу. Потом, не поворачивая головы, произнёс ровно, почти между делом:
— Я на прошлой неделе подал на развод.
Катя не ответила. Смотрела в окно на пролетающие мимо дома.
— Давно надо было, — добавил он тихо. Скорее себе, чем ей.
Больше они не разговаривали до самого конца поездки. И это тоже было правильно.