— Ты устроился в такси? В «Эконом»?! И ты подвез мою маникюршу?! Ты меня опозорил на весь салон! Я всем говорила, что ты инвестор, а ты — бомбила! Я не сяду в машину, в которой сидели потные люди! Или ты увольняешься, или я меняю фамилию! — визжала Ангелина, едва Максим переступил порог квартиры, даже не успев вынуть ключ из замка.
Она стояла в центре прихожей, выпрямившись, словно оловянный солдатик, охраняющий границы своего игрушечного королевства. На ней был безупречный шелковый халат цвета шампанского, а в руках она сжимала не бокал с вином, как обычно по вечерам, а плотный черный мусорный пакет и флакон санитайзера. Её лицо, на которое она тратила больше денег, чем некоторые семьи на еду за год, сейчас исказила гримаса неподдельного отвращения. Это была не злость, это была брезгливость — такая, с какой смотрят на раздавленного таракана на дорогом паркете.
Максим замер, чувствуя, как свинцовая усталость после двенадцати часов за рулем наваливается на плечи. Он медленно закрыл дверь, отсекая шум подъезда, и попытался сделать шаг вперед, но Ангелина выставила перед собой руку с санитайзером, словно пистолет.
— Не смей! — рявкнула она, и её голос эхом отлетел от венецианской штукатурки. — Не делай ни шагу по моему чистому полу в этой... в этом! Стой там, на коврике. Ты сейчас заразный. От тебя воняет неудачником.
— Геля, ты в своем уме? — Максим устало потер переносицу, мечтая только о горячем душе и тарелке супа. — Я работал. Какая, к черту, маникюрша?
— Лена! Лена из «Бьюти Спейс»! — Ангелина сделала резкий выпад и пшикнула спиртовым спреем в сторону мужа, создавая между ними невидимый барьер. — Она позвонила мне пять минут назад. Она смеялась, Максим! Она давилась от смеха, рассказывая, как вызвала «Эконом», чтобы доехать до метро, а приехал ты! Муж её ВИП-клиентки! На нашей машине! За сто сорок рублей! Ты понимаешь, что ты наделал? Ты уничтожил мою репутацию!
Максим тяжело вздохнул, прислонившись спиной к холодной двери. Он помнил этот заказ. Девушка в медицинской маске и надвинутом капюшоне, уткнувшаяся в телефон. Он даже не смотрел на неё в зеркало заднего вида, думая лишь о том, как объехать пробку на Садовом и успеть сделать еще пару заказов до ночи.
— Я не знал, что это она, — сухо ответил он. — И мне плевать. Мне нужны были деньги. Твоя кредитка пустая, банк прислал уведомление о просрочке, а ты вчера купила очередной курс по «женскому дыханию маткой» за сорок тысяч. Откуда я должен был их взять, Геля? Нарисовать?
— Инвесторы находят деньги! — отрезала она, топнув ногой в пушистом тапочке. — Ты должен был придумать схему! Вложиться в крипту, продать акции, занять у партнеров! Но не опускаться до уровня обслуги! Ты хоть понимаешь, как я теперь выгляжу? Я приходила туда королевой, женой успешного бизнесмена, который ворочает миллионами. А теперь я кто? Жена водителя, который клянчит мелочь у моих же мастеров?
Она подскочила к нему, стараясь не касаться его одежды, и резким, хищным движением сдернула с его головы бейсболку. Максим даже не успел среагировать. Кепка тут же полетела в раскрытый зев черного пакета.
— Эту дрянь я выкидываю, — заявила Ангелина, брезгливо вытирая пальцы о халат. — Она пропиталась потом и запахом дешевого салона. Ты не занесешь этот дух нищеты в мою квартиру.
— Это моя любимая кепка, — процедил Максим, чувствуя, как внутри, под слоем усталости, начинает закипать глухая злоба. — Достань её обратно.
— И не подумаю. Ты вообще себя видел? — она окинула его взглядом с головы до ног. — Джинсы мятые, футболка несвежая. Ты выглядишь как те мужики, которые пьют пиво у подъезда. Как ты мог сесть за руль нашей машины и пустить туда посторонних? Там же кожаный салон! Там климат-контроль, настроенный под меня! А теперь там сидели... они. Чужие люди. Потные, грязные, с сумками из «Ашана».
Ангелина говорила о пассажирах так, словно это был отдельный биологический вид, контакт с которым грозил смертельной болезнью. Для неё мир делился на «своих» — стерильных, богатых и успешных, и «остальных» — серую массу, которая должна существовать где-то в параллельной вселенной, не пересекаясь с её орбитой.
— Эти люди платят деньги, Ангелина, — жестко сказал Максим, начиная расшнуровывать кроссовки. — Те самые деньги, на которые ты покупаешь свои крема и устрицы. Мой бизнес просел, ты это прекрасно знаешь. Счета заблокированы. А жить ты хочешь красиво каждый день. Я пошел работать, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Скажи спасибо, что я не заставил тебя продать твои сумки.
— Не смей трогать мои сумки! — взвизгнула она, и её глаза сузились. — Это инвестиции! А то, чем занимаешься ты — это позор. Ты думаешь, мне нужны твои сто сорок рублей? Мне нужен статус! Когда Лена рассказала администратору, они там, наверное, всем салоном ржали. «Смотрите, идет Ангелина, жена таксиста». Ты украл у меня мое лицо, Максим! Ты выставил меня дурой, которая врет про успехи мужа.
Она снова пшикнула санитайзером, на этот раз целясь ему в район груди.
— Раздевайся. Прямо здесь. В квартиру в этом не входи. Всё в пакет. Я отнесу это в химчистку, а лучше сразу на помойку. Я не хочу, чтобы мои шторы впитали запах «Эконома».
— Ты серьезно? — Максим посмотрел на неё как на сумасшедшую. — Я буду стоять голым в коридоре, потому что у тебя приступ снобизма?
— Это не снобизм, это гигиена! Социальная гигиена! — отчеканила Ангелина, размахивая пакетом. — Если ты опустился на дно, не тяни меня за собой. Я не для того выходила замуж, чтобы стирать вещи водителя. Ты либо сейчас же снимаешь эту рабочую робу и выкидываешь её, либо ночуешь на лестничной клетке. Мне плевать. Но в спальню к себе я пущу только того мужчину, которым могу гордиться. А бомбилой я гордиться не собираюсь.
Максим молча смотрел на жену. В её красивом, ухоженном лице не было ни капли сочувствия. Ни вопроса о том, устал ли он, голоден ли он. Только холодный расчет и уязвленное самолюбие. Она действительно была готова выставить его за дверь ради сохранения мифического образа перед маникюршей.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Я разденусь. Но только для того, чтобы пойти в душ и смыть с себя этот день. И этот разговор.
Он стянул футболку и швырнул её прямо в лицо Ангелине. Ткань, действительно пропитавшаяся потом трудового дня, шлепнулась о её холеное плечо. Ангелина взвизгнула, отпрыгивая, будто её облили кислотой, и футболка упала на пол.
— Не промахнись мимо пакета, «инвестор», — бросил Максим и, перешагнув через валяющуюся вещь, направился в ванную, оставляя жену одну посреди коридора с её драгоценным санитайзером и разрушенными иллюзиями.
Максим вышел из ванной через двадцать минут, распаренный и красный, обмотанный полотенцем. Шум воды ненадолго смыл напряжение, но стоило ему открыть дверь, как липкая атмосфера скандала снова облепила его. Он прошел на кухню, надеясь найти хоть что-то съедобное, но столешница была девственно пуста. Ни ужина, ни даже нарезанного хлеба. Только идеально чистая, блестящая поверхность, в которой отражалась холодная люстра.
Ангелина стояла у окна, скрестив руки на груди, и сверлила взглядом двор. Там, под светом фонаря, был припаркован их белый кроссовер. Еще утром она называла его «моя ласточка», а теперь смотрела на машину так, словно это был катафалк, перевозивший чумных больных.
— Я продаю её, — бросила она, не оборачиваясь, едва услышав шаги мужа. — Завтра же. Я уже написала знакомому перекупу, он заберет её быстро, хоть и за полцены.
Максим замер с дверцей холодильника в руке. Внутри было шаром покати — пара йогуртов, бутылка брюта и засохший кусок сыра.
— Ты бредишь, Геля? — он достал сыр и захлопнул дверцу. — Какая продажа? Это наша единственная машина. На чем я буду ездить по делам? На чем ты будешь ездить в свои салоны?
Ангелина медленно повернулась. Её лицо было пугающе спокойным, но в глазах плескалось ледяное бешенство.
— Я? Ездить в этом? — она рассмеялась, и смех этот был похож на скрежет стекла. — Ты думаешь, я сяду в салон после того, как там побывал весь город? Максим, ты превратил наш семейный автомобиль в общественный туалет! В маршрутку! Ты хоть понимаешь, что такое энергетика бедности?
— Какая к черту энергетика? — Максим отрезал кусок сыра и закинул в рот, чувствуя, как голод скручивает желудок. — Это машина. Железо, пластик и кожа. Я протер заднее сиденье салфетками. Всё чисто.
— Салфетками? — Ангелина скривилась, будто он предложил ей съесть грязь с пола. — Ты серьезно думаешь, что влажная салфетка сотрет тот факт, что на моем бежевом кожаном диване, который я выбирала по каталогу полгода, сидела какая-то потная тетка с баулами? Или пьяный студент? Или, что еще хуже, Лена с её ядовитым языком? Они дышали там, Максим! Они трогали ручки дверей, стеклоподъемники, коврики!
Она подошла к столу и ударила ладонью по столешнице.
— Там теперь воняет не «новой машиной», а чужими проблемами! Дешевым дезодорантом, перегаром и безысходностью! Я не сяду туда. Я брезгую. Для меня эта машина умерла. Она осквернена.
Максим устало опустился на стул. Он понимал, что спорить с её извращенной логикой бесполезно, но отступать было некуда.
— Геля, послушай меня, — он попытался говорить спокойно. — Я понимаю, тебе неприятно. Но давай посмотрим факты. Открой приложение банка. Посмотри на баланс. Там минус двести тысяч по кредитке. Еще пятьдесят — долг за коммуналку, который ты «забыла» оплатить, потому что купила туфли. Мне нужно было закрыть дыры. Прямо сейчас.
— Меня не волнуют твои цифры! — перебила она, махнув рукой с идеальным маникюром. — Ты мужчина! Ты должен решать проблемы, а не создавать новые! Ты опозорил меня. Ты заставил меня чувствовать себя грязной. Ты думаешь, я не знаю, что такое «Эконом»? Это когда к тебе подсаживают кого попало. Когда люди едут с собаками, с кошками, с детьми, которые вытирают сопли о сиденья!
Она начала ходить по кухне, цокая каблуками домашних тапочек.
— Я представляю... Я живо себе представляю, как какой-то мужик елозил задницей по тому месту, где сижу я. Включал подогрев сиденья, который настроен под меня! Это интимная зона, Максим! Моя машина — это моя крепость, мой будуар на колесах. А ты пустил туда орду варваров за сто рублей!
— За четыре тысячи за смену, — поправил Максим. — За неделю я бы закрыл проценты по кредиту.
— Да подавись ты своими процентами! — взвизгнула Ангелина. — Продай почку, если не умеешь зарабатывать головой! Но машину надо слить. Срочно. Пока никто больше не узнал. Я скажу подругам, что мы решили обновить автопарк. Что эта модель устарела. Что угодно, лишь бы не признаваться, что мой муж бомбил на ней по ночам, как гастарбайтер!
Максим посмотрел на неё тяжелым взглядом. Впервые за пять лет брака он увидел не любимую женщину, а капризного монстра, для которого статус важнее выживания.
— Мы не можем её продать, — жестко сказал он. — Машина в автокредите. ПТС в банке. Мы не собственники, пока не выплатим долг. А платить еще два года.
Ангелина замерла. Её глаза расширились.
— Что значит — не можем? — прошипела она. — Ты хочешь сказать, что я обязана ездить в этом... в этом скотовозке еще два года?
— Ты будешь ездить на том, на что у нас есть деньги. Или ходить пешком. Или на метро, — Максим встал и подошел к ней вплотную. — Спустись с небес на землю, «жена инвестора». Инвестор прогорел полгода назад. Мы живем в долг. Мы едим в долг. Твои косметологи — в долг. И эта машина — единственное, что может нас сейчас прокормить, если я не найду новый проект.
— Ты врешь, — прошептала она, пятясь от него. — Ты просто хочешь меня унизить. Ты специально это придумал, чтобы я чувствовала себя ничтожеством. Ты завидуешь мне! Завидуешь тому, что я умею жить красиво, а ты — нет!
— Я завидую твоему умению игнорировать реальность, — усмехнулся Максим. — Но реальность такова: машина остается. И я буду на ней работать. Нравится тебе это или нет.
— Ну уж нет, — лицо Ангелины исказилось злобой. — Я этого не допущу. Если ты не продашь её, я сделаю так, что ты сам не захочешь в неё садиться. Я не позволю тебе превратить мою жизнь в филиал таксопарка. Ты у меня еще узнаешь, что такое настоящая брезгливость.
Она развернулась и выбежала из кухни. Через минуту Максим услышал, как она роется в шкафах в прихожей, гремя вешалками и коробками. Он остался стоять посреди стерильной кухни, понимая, что сегодняшний вечер — это только начало конца. И что запах «нищеты», о котором так кричала жена, исходит вовсе не от машины, а от их прогнивших насквозь отношений.
Ангелина вернулась в комнату не с пустыми руками. Она несла свою новую сумку — ту самую, из-за которой в семейном бюджете образовалась дыра размером с Марианскую впадину. Она держала этот кусок брендовой кожи перед собой как священный грааль, как единственное доказательство того, что их жизнь всё ещё имеет смысл.
— Ты смеешь упрекать меня этим? — она швырнула сумку на диван. Сумка мягко приземлилась, звякнув золотой фурнитурой. — Это не «хотелка», Максим. Это статус. Это маркер «свой-чужой». Когда я прихожу на бизнес-завтрак, люди смотрят не на мое лицо, а на то, что у меня в руках. Если я приду с масс-маркетом, со мной никто даже разговаривать не станет.
Максим смотрел на эту вещь. Сто двадцать тысяч рублей. Тридцать смен в такси, если повезет с чаевыми и не будет штрафов. Тридцать ночей без сна, с красными глазами и ноющей спиной.
— Твои бизнес-завтраки, Геля, это сборище бездельниц, которые обсуждают гороскопы и пускают пыль в глаза, — жестко ответил он. — Ты потратила на эту сумку последние деньги с кредитки. А на прошлой неделе ты оплатила годовой абонемент в элитный фитнес-клуб. Двести тысяч, Геля! Двести! Ты была там ровно два раза. Один раз — чтобы сделать селфи в зеркале, второй — чтобы попить смузи в фито-баре.
— Я готовлюсь к сезону! — огрызнулась она, нервно поправляя волосы. — Мне нужно быть в форме. Там ходят жены депутатов, владельцы холдингов. Это нетворкинг! Я вкладываю в наше будущее!
— Ты вкладываешь в пустоту! — Максим сорвался на крик, впервые за вечер повысив голос. — Ты называешь это нетворкингом, а я называю это паразитизмом. Я работаю ночами, чтобы закрыть эти счета. Я вожу пьяных менеджеров и студентов, я терплю хамство, я глотаю энергетики, чтобы не уснуть за рулем и не врезаться в столб. А ты приходишь и говоришь, что от меня плохо пахнет?
Ангелина поморщилась, словно от зубной боли. Её совершенно не трогала его исповедь. Для неё его усталость была не подвигом, а признаком слабости.
— А зачем ты это делаешь? — холодно спросила она, глядя на него с ледяным спокойствием. — Зачем ты так унижаешься? Настоящий мужчина должен делать деньги из воздуха. Идеи, Максим! Стартапы! Инвестиции! Ты должен был найти партнера, перекредитоваться, продать какой-нибудь актив. Но не садиться за баранку! Ты пошел по пути наименьшего сопротивления. Ты выбрал путь обслуги. И этим ты предал меня.
— Предал? — Максим горько усмехнулся. — Я спасаю нас от голода. В холодильнике мышь повесилась, если ты не заметила.
— Лучше голодать, чем есть хлеб, купленный на деньги таксиста, — отчеканила она. — Ты не понимаешь главного. Дело не в деньгах. Дело в том, как они добыты. Если Ленка узнает, что я ем устрицы, купленные на твои «чаевые» за извоз, она разнесет это по всему городу. Ты понимаешь, что это социальный суицид? Меня перестанут звать на мероприятия. На меня будут смотреть с жалостью. «Бедная Геля, у неё муж совсем сдал». Я этого не переживу.
Она подошла к окну и снова посмотрела вниз, на машину.
— Ты украл у меня мечту, Максим. Я выходила замуж за перспективного бизнесмена. Я создавала нам образ идеальной пары. Я работала над этим образом! А ты одним махом всё перечеркнул. Ты эгоист. Тебе было проще пойти таксовать, чем напрячь мозг и придумать достойную схему заработка. Ты просто ленивый.
Максим слушал её и чувствовал, как внутри что-то окончательно ломается. Не злость, нет. Это было похоже на то, как лопается перетянутая струна. Он смотрел на женщину, которую когда-то любил, и видел перед собой абсолютно чужого человека. Чудовище, выращенное на лайках в соцсетях и глянцевых журналах. Ей было плевать, что он спит по четыре часа в сутки. Ей было плевать, что у него дергается глаз от перенапряжения. Её волновало только мнение маникюрши Лены.
— Значит, я ленивый? — тихо переспросил он. — Я работаю на двух работах, чтобы ты могла играть в светскую львицу.
— Ты работаешь не там, где надо! — взвизгнула Ангелина. — Ты позоришь меня! Мне стыдно выходить с тобой на улицу. Вдруг кто-то видел, как ты шашечки ставил? Вдруг кто-то из соседей заметил? Ты об этом подумал? Нет! Ты думал только о том, как закрыть кредит, чтобы я не пилила. А надо было думать о моей чести!
— О какой чести ты говоришь? — Максим подошел к дивану и взял в руки сумку. Ангелина дернулась, но промолчала. — Эта сумка куплена в долг. Твоя одежда куплена в долг. Мы банкроты, Геля. Мы — мыльный пузырь. И вместо того, чтобы помочь мне, урезать расходы, продать что-то лишнее, ты требуешь продать инструмент, который нас кормит?
— Да! — крикнула она. — Продай эту проклятую машину! Купи что-то попроще, подержанное, но чистое! Чтобы никто не знал, что в ней возили людей за деньги. А лучше вообще ходи пешком, пока не заработаешь на нормальный «Мерседес». Но я в эту машину больше не сяду. И ты не сядешь, если хочешь остаться моим мужем.
— А как же долги? — спросил Максим, глядя ей прямо в глаза. — Кто будет платить за квартиру? За твой телефон? За интернет, в котором ты сидишь сутками?
— Придумай что-нибудь! — она махнула рукой. — Займи у родителей. Возьми микрозайм, я не знаю! Продай свои часы, которые тебе отец подарил. Они всё равно старые. Но не смей больше выходить на линию. Или ты инвестор, или ты никто. Выбирай.
Максим положил сумку обратно на диван. Аккуратно, бережно, словно это была бомба замедленного действия.
— То есть, ты предлагаешь мне продать память об отце, чтобы сохранить твой фальшивый статус перед маникюршей? — медленно проговорил он.
— Я предлагаю тебе сохранить семью! — заявила Ангелина, гордо вскинув подбородок. — Потому что с таксистом я жить не буду. Это вопрос принципа. Я слишком себя уважаю.
В комнате повисла тяжелая, душная пауза. Максим смотрел на жену и понимал: она не шутит. Для неё продажа отцовских часов была абсолютно приемлемой жертвой ради того, чтобы не ездить в машине, где сидели «потные люди». Её система ценностей была вывернута наизнанку, и исправить это было уже невозможно.
— Это не память, Максим, это просто кусок металла. А мой статус — это моя жизнь, — холодно бросила Ангелина, даже не моргнув. — Если эти часы спасут меня от позора, ты обязан их продать. Это твоя плата за то, что ты втянул меня в эту грязь.
Она стояла напротив него, скрестив руки на груди, и в её взгляде не было ни капли тепла. Казалось, перед Максимом стоит не живой человек, а дорогой манекен из витрины ЦУМа, у которого вдруг включилась программа самоуничтожения. Весь уют их квартиры, весь этот тщательно подобранный интерьер в бежевых тонах, вдруг показался Максиму декорацией к дешевому спектаклю, где он играл роль рабочего сцены, случайно вышедшего под софиты.
— Значит, так, — сказал он, чувствуя, как внутри разливается ледяное спокойствие. То самое спокойствие, которое приходит, когда терять уже нечего. — Часы я не продам. Машину я не продам. Завтра утром я снова выйду на смену, потому что банку плевать на твой статус, ему нужны деньги.
Ангелина побледнела так, что её кожа стала почти прозрачной. Её губы сжались в тонкую линию.
— Ты не услышал меня, — прошипела она, понизив голос до змеиного шепота. — Я сказала: или машина исчезает, или исчезаешь ты. Я не лягу в одну постель с человеком, который целый день дышал одним воздухом с неудачниками. Ты для меня теперь... заразный. Ты как пятно на шелковой блузке, которое не отстирывается. А такие вещи я выбрасываю.
Она резко развернулась и пошла в прихожую. Максим, не понимая, что она задумала, двинулся следом. Ангелина подлетела к черному мусорному пакету, в который еще полчаса назад скинула его «зараженную» одежду, схватила его за узел и швырнула в Максима. Пакет глухо ударил его в грудь и упал к ногам.
— Вон! — рявкнула она, указывая пальцем на дверь. — Забирай свои тряпки, забирай свою вонючую машину и уматывай. Живи в ней! Спи на заднем сиденье, там как раз место для таких, как ты. В «Экономе»!
— Ты выгоняешь меня из моего же дома? — Максим посмотрел на неё с горькой усмешкой. — Квартира в ипотеке, Геля. И плачу за неё я.
— Эта квартира оформлена на меня! — взвизгнула она, и её лицо исказилось торжествующей гримасой. — А кто там платит — никого не волнует. Здесь мои вещи, моя аура, мой мир! И я не позволю тебе осквернять его своим присутствием. Ты стал токсичным активом, Максим. Ты тянешь меня вниз. Я лучше буду жить одна, чем с таксистом.
Она схватила с тумбочки ключи от машины и швырнула их на пол, прямо в кучу грязной одежды, вывалившейся из развязавшегося пакета.
— Забирай свой инструмент! И чтобы духу твоего здесь не было через пять минут. Я вызываю клининг. Мне нужно провести полную дезинфекцию после твоего прихода.
Максим молча наклонился. Он поднял ключи. Потом поднял свою бейсболку, ту самую, которую она выбросила первой. Отряхнул её. Посмотрел на жену. В её глазах он не увидел ни страха остаться одной без денег, ни сожаления. Там было только брезгливое ожидание, когда же мусор вынесет сам себя.
— Ты сдохнешь с голоду через месяц, Геля, — спокойно сказал он. — Ты даже не знаешь, как оплатить интернет.
— Не твое дело! — отрезала она, задирая подбородок. — Я найду мужчину твоего уровня... точнее, твоего бывшего уровня. Того, кто умеет зарабатывать, а не возить маникюрш за копейки. Я молодая, красивая и ухоженная. А ты — отработанный материал. Ты просто функция, которая сломалась. А сломанные вещи я не чиню.
Максим кивнул, словно соглашаясь с каким-то своим внутренним выводом. Он не стал собирать чемодан. Не стал забирать ноутбук или зубную щетку. Он просто надел свою «грязную» ветровку, натянул кепку и сунул ноги в кроссовки.
— Ключи от квартиры оставь, — потребовала Ангелина, протягивая руку. — Я не хочу, чтобы ты вернулся, когда я буду спать, и принес сюда клопов из своей машины.
Максим достал связку, отцепил квартирный ключ и положил его на тумбочку. Металл звякнул о дерево — сухой, финальный звук.
— Прощай, «инвестор», — бросил он, открывая дверь.
— Иди к черту, бомбила! — крикнула она ему в спину.
Максим вышел на лестничную площадку. Дверь за ним захлопнулась мгновенно, и он тут же услышал, как дважды провернулся замок. Щелк-щелк. Как выстрел в голову прошлой жизни.
Оставшись одна, Ангелина не заплакала. Она не сползла по стене и не закрыла лицо руками. Наоборот, она выдохнула с облегчением, словно избавилась от тяжелого, дурно пахнущего груза. Она тут же схватила свой телефон и набрала номер.
— Алло, Лен? — её голос мгновенно изменился, став сладким и немного усталым. — Да, представляешь... Пришлось выгнать. Нет, не из-за такси. Это был просто его очередной заскок, кризис среднего возраста, решил поиграть в народность. Но я такое не терплю. Мы, девочки, достойны лучшего, правда? Да... Да, он уехал. Конечно, навсегда. Я не подбираю то, что выбросила.
Она говорила и одновременно ходила по коридору с флаконом санитайзера, обильно опрыскивая дверную ручку, тумбочку и то место на полу, где стоял её муж. Воздух наполнялся резким запахом спирта и дорогой парфюмерной отдушки, окончательно стирая следы присутствия Максима. Для Ангелины жизнь продолжалась. Главное — она сохранила лицо, даже если для этого пришлось ампутировать совесть…