Глава 32
Утром Ника проснулась от того, что Джованна колотила в дверь.
— Ника! Кофе! Спасайся, пока фрау Хоффман не устроила ревизию холодильника!
Она натянула халат, выскочила в коридор и обнаружила соседку с двумя кружками дымящегося напитка и паническим выражением лица.
— Я вчера купила сыр, — зашептала Джованна, впихивая Нике кружку. — Дорогущий итальянский сыр. А сегодня смотрю — на нём написано, что он должен храниться при температуре не выше четырёх градусов. А у нас в холодильнике плюс восемь! Он погибнет! Погибнет, понимаешь?
— И что ты предлагаешь? — Ника сделала глоток. Кофе у итальянки был обжигающим и крепким — то, что нужно.
— Съесть! — трагическим шёпотом объявила Джованна. — Немедленно! Спасти сыр от мучительной смерти во имя нашей дружбы!
Ника рассмеялась. С этой сумасшедшей итальянкой было невозможно грустить.
Они сидели на кухне, жевали сыр (действительно вкусный), пили кофе и болтали. Джованна рассказывала про свою стажировку, про профессора, который ходит по мастерской в носках («представляешь, в носках! Поверх туфель!»), про тоску по дому и про то, что немецкий язык — это пытка, придуманная средневековыми инквизиторами.
— Ты как вообще? — спросила она, наконец переведя дух. — Осваиваешься?
— Вроде да, — Ника пожала плечами. — Вчера первый день был. Всё странно, но интересно.
— А парень у тебя есть? — Джованна подалась вперёд, горя любопытством. — В Москве?
Ника замялась. Рассказывать про Саню, про их дурацкое начало, про договор, про то, как они друг друга нашли, — это было слишком личное, слишком интимное. Но Джованна смотрела такими честными глазами, что отказаться было невозможно.
— Есть, — коротко ответила Ника. — Врач. Кардиохирург.
— Ого! — итальянка присвистнула. — Серьёзный мужчина. Любит тебя?
— Говорит, что да.
— А ты?
— Я тоже.
— Тогда чего ты сидишь с таким лицом, будто похоронила кого-то? — прямо спросила Джованна. — Радоваться надо!
— Трудно радоваться, когда он за тысячу километров, — вздохнула Ника. — И звонит через раз.
— А ты ему звони!
— Он на операциях. Неудобно.
— Глупости, — отрезала Джованна. — Любовь не терпит неудобств. Запомни: если мужчина хочет — он найдёт время. Даже если у него операция. Даже если у него землетрясение. Если не находит — значит, не хочет.
Ника задумалась. В словах итальянки была своя правда. Но она знала Саню — он не умел говорить красиво, не умел проявлять чувства на публике. Может, и на расстоянии тоже не умеет? Или просто боится?
— Ладно, — махнула рукой Джованна, заметив её сомнения. — Не бери в голову. Разберёшься. А пока — пошли, покажу тебе город. У тебя когда стажировка начинается?
— В десять.
— Отлично! Успеем пробежаться по центру. Там такие улицы, такие дома... Я влюбилась в Лейпциг с первого взгляда. Хотя признаваться в этом стыдно — я итальянка, я должна любить только Италию.
Ника улыбнулась и допила кофе.
---
Город встретил их солнцем. Майское утро было прохладным, но прозрачным — таким, когда каждый дом, каждое дерево видны до мельчайших деталей. Джованна тащила её по узким улочкам, показывая старые здания, крошечные кафе, лавки с книгами и антиквариатом.
— Смотри! — воскликнула она, останавливаясь у витрины. — Это же настоящий букинистический! Там внутри такие фолианты... Я заходила в первый день, чуть сознание не потеряла от счастья.
Ника прильнула к стеклу. За ним, на полках до потолка, теснились книги в кожаных переплётах, с золотым тиснением, с потрескавшимися корешками. Сердце ёкнуло — это был её мир, её стихия.
— Надо будет зайти, — сказала она. — Спасибо, что показала.
— Зайдём обязательно! — пообещала Джованна. — Как-нибудь вечером, когда освободимся. А теперь бегом, а то опоздаешь.
Она довела Нику до дверей мастерской, чмокнула в щёку и умчалась, помахав на прощанье рукой с ярко-розовыми ногтями.
Ника вошла внутрь. Сегодня здесь было оживлённее: несколько человек склонились над столами, кто-то переговаривался вполголоса, пахло кофе и старыми книгами. Она прошла к своему месту, села, разложила инструменты и посмотрела на манускрипт.
Вчерашний день дал результаты: она успела очистить почти треть страниц. Работа продвигалась медленно, но верно. Ника взяла кисть, набрала немного специального состава и приступила.
Через час она почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняла голову — вчерашний мужчина в свитере стоял у соседнего стола и смотрел на неё с тем же странным выражением.
— Вы сегодня без гида? — спросил он по-немецки, кивнув на дверь.
— Простите? — не поняла Ника.
— Я видел вас утром. С розоволосой синьорой. Думал, она будет вас сопровождать.
Ника нахмурилась. Следил, что ли?
— Это моя соседка, — сухо ответила она. — Мы просто гуляли перед работой.
— Гуляли, — повторил он, и в его голосе послышалась усмешка. — Хорошо. А то я испугался, что вы будете отвлекаться от работы на экскурсии.
— Я не отвлекаюсь, — отрезала Ника. — Если вам есть что сказать по делу — говорите. Если нет — я работаю.
Он чуть приподнял бровь, будто удивился такой резкости. Потом кивнул — медленно, будто принимая вызов.
— Работайте, — сказал он и отошёл.
Ника проводила его взглядом и вернулась к манускрипту. Странный тип. Но взгляд у него был тяжёлый, цепкий. Такой взгляд обычно означает одно: заинтересованность. И не только профессиональную.
Она тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Хватит с неё сложностей. Саня, расстояние, тоска — этого более чем достаточно. А всякие местные франты с дорогими свитерами пусть ищут себе другой объект для наблюдений.
К вечеру она закончила ещё два разворота. Руки гудели, спина затекла, но на душе было спокойно — работа делалась, страницы оживали. Она убрала инструменты, накинула куртку и вышла на улицу.
Вечерний Лейпциг дышал прохладой и покоем. Ника медленно брела к общежитию, рассматривая витрины, провожая взглядом велосипедистов, вдыхая запах цветущих каштанов.
Телефон завибрировал. Саня.
— Привет, — его голос звучал устало, но тепло. — Как день прошёл?
— Нормально, — она улыбнулась, сама не замечая этого. — Много работы. А ты?
— Тоже. Операция была сложная. Сейчас домой еду.
— Устал?
— Есть немного.
Она помолчала, подбирая слова.
— Сань, ты только не молчи, ладно? — сказала она наконец. — Если устал — скажи. Если занят — тоже скажи. Но не исчезай. Мне тут без тебя... непросто.
Пауза. Потом его голос — тише, мягче:
— Прости. Я не умею на расстоянии. Но я стараюсь. Правда.
— Я знаю, — выдохнула она. — Я тоже стараюсь.
— Ника... — он запнулся.
— Что?
— Ничего. Просто... я скучаю. Очень.
Она зажмурилась, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Я тоже. Очень.
Они помолчали ещё немного. Потом он сказал, что ему пора — завтра рано вставать. Она пожелала спокойной ночи и убрала телефон.
Вечерний Лейпциг шумел вокруг — спокойно, размеренно, по-немецки. А она стояла посреди улицы и смотрела на закат, пытаясь удержать в груди это хрупкое, тёплое чувство, которое дарил ей его голос.
В общежитии её ждала Джованна с новой порцией кофе и свежими сплетнями о местных профессорах. Ника слушала вполуха, кивала, улыбалась, а сама думала о том, что завтра снова будет работа, снова манускрипт, снова этот странный тип в дорогом свитере. И снова вечерний звонок, которого она будет ждать весь день.
Сто семьдесят семь дней. Она считала.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶