Тамара смотрела на Валентина Константиновича и ясно осознавала: её отношение к этому человеку не сдвинулось ни на шаг. Он и теперь глядел на неё с тем же холодным неприятием, что и много лет назад. Ещё до того, как она оказалась за решёткой, Тамара была наставником этого, тогда ещё начинающего врача. И уже в ту пору становилось очевидно: толкового специалиста из Валентина Константиновича не получится. Исправляться он не стремился, учиться не хотел, а замечания принимал так, будто ему делают одолжение. Тамара Николаевна не щадила его: каждое её слово имело причину, каждое взыскание было по делу.
Теперь же перед ней сидел совсем иной человек. Раздобревший, важный, с тяжёлым самодовольством на лице и с животом, который с трудом помещался за столом. И это был заведующий. Мысль об этом казалась почти нелепой.
— Тамара Николаевна, давайте без лишних кругов. Мы с вами взрослые люди. Я, откровенно говоря, ни при каких обстоятельствах не взял бы вас в штат. Но возьму. И знаете, по какой причине? Мне хочется удовлетворить собственное самолюбие.
Тамара лишь едва заметно усмехнулась, и в этой улыбке не было ни удивления, ни надежды.
— Именно так, — продолжил он, будто наслаждаясь её спокойствием. — Вы всегда умели быстро понимать, к чему ведут разговор. Разумеется, по специальности вам пути нет. На должность медсестры вас тоже едва ли оформят. Но есть вариант, который я могу предложить уже сегодня. Должность санитарки.
Он растянул губы в улыбке, от которой становилось неловко, словно он заранее ждал благодарности.
— Иного предложения я, признаться, и не рассчитывала услышать, — ровно сказала Тамара.
— А чего вы ожидали с вашим прошлым? — отрезал он. — За это вам следует быть признательной. Так что давайте без драматических пауз.
— Благодарю. Когда выходить?
— Найдите старшую медсестру. Она объяснит, что и как. Всего доброго, Тамара Николаевна.
Тома вышла из кабинета, удерживая шаг ровным, будто внутри ничего не дрожало. Её и правда не брали почти нигде: ни по профессии, ни рядом с ней. На плечах висели семь лет заключения. Семь лет, назначенные за то, что в семейной ссоре она нанесла мужу удар, который стал для него последним. История обычная, некрасиво оголённая и, как ей казалось, давно надоевшая всем, кто хоть раз о ней слышал.
Она любила своё дело и жила работой. Дежурства, вызовы, отчёты, спешка, чужие боли и ответственность — всё это было для неё смыслом и привычным ритмом. Муж же требовал другого: чтобы её внимание принадлежало лишь ему, чтобы дом был центром мира, а она — тенью рядом. Сначала он унижал её словами, цеплялся к мелочам, высмеивал усталость. Позже за каждое задержанное возвращение стал поднимать на неё руку. Раз от раза сильнее. Тома гасла, срывалась, становилась нервной, резкой, неузнаваемой даже для себя. И в один из вечеров, когда он особенно разошёлся, она схватила первое, что оказалось рядом, и со всей силы ударила его по голове. Под руку попалась чугунная сковорода — тяжёлая, добротная, та, которую она когда-то выбирала с гордостью, потому что любила качественную посуду.
Никто, включая её адвоката, не захотел всерьёз поверить, какой была её жизнь дома. Муж слыл человеком уважаемым: помогал приютам для животных, улыбался на благотворительных встречах, говорил правильные слова. О Тамаре же к тому времени сложилось другое мнение: нервные вспышки на работе заметили, шепотки поползли быстрее фактов. О том, что происходило за закрытой дверью квартиры, она не рассказывала никому. Ей казалось, что признание сделает её ещё слабее, ещё виноватее.
Срок она отбывала полностью. Вышла — и обнаружила, что возвращаться некуда. Квартиру родственники мужа забрали без колебаний. Единственное убежище дала тётка, приютила, но сразу обозначила границы.
— Томочка, я к тебе отношусь по-доброму, — сказала она без обходных слов. — Но я всю жизнь жила одна. У меня всё по местам: здесь лежит одно, там — другое. Чуть сдвинешь, и я уже не могу спокойно. Мы с тобой начнём цепляться не из-за беды, а из-за привычек. И обе от этого устанем.
— Я понимаю, тётя, — ответила Тамара. — И благодарна вам за прямоту. Я найду работу. Любую. Лишь бы не сидеть у вас на шее.
Тётка кивнула, будто именно этого и ждала, и в её взгляде не было злости — лишь осторожность человека, который боится разучиться жить в своём порядке.
В больнице, где Тамара когда-то работала, почти никого не осталось. Об этом ей по секрету рассказала Баба Нюра — санитарка с тридцатилетним стажем, которую все по привычке так и называли, будто она родилась уже с этим именем.
— Старые люди разошлись, — ворчала Баба Нюра, перекидывая тряпку через край ведра. — Из-за нашего заведующего. Он и самодур, и хваткий, и головы людям морочит так, что не каждый выдержит.
Тамара улыбнулась, сдержанно, без колкости.
— Баба Нюра, по-моему, вы его чересчур сурово оцениваете. Мне кажется, он просто самовлюблённый и недальновидный.
— Недальновидный, говоришь? — фыркнула старушка. — Поработаешь здесь — сама всё поймёшь. Врачей не хватает, а хорошего доктора ставят с тряпкой ходить. Какое безобразие.
Она подняла ведро и пошла по коридору, не прекращая причитать и то и дело креститься.
Прошла всего неделя, и Тамара уже знала: Баба Нюра не преувеличивала. В больнице царил хаос. Родственники приносили пациентам лекарства сами, постельное люди нередко везли с собой, а о том, что выдавали в столовой, говорить не хотелось. Тома пыталась понять, это общая картина или беда именно их учреждения.
Однажды она разговорилась с Юрой Сергеевичем, одним из врачей. Он выглядел измученным и словно постаревшим на несколько лет.
— Юра Сергеевич, почему у нас так? — спросила Тамара. — Раньше ведь такого не было.
Он устало махнул рукой.
— Тамара Николаевна, чтобы что-то исчезало, должно быть, откуда исчезать. Когда и ресурсов мало, и аппетиты велики, получается эта каша. И вы не первая, кто говорит о пропаже.
— Но почему все молчат? — не отступала она.
— А что вы предлагаете? — вздохнул он. — Писать заявления? У кого есть доказательства? Бумаги размыты, отчёты перепутаны, сверху сами едва понимают, что и куда отправляли. Да и беспорядок нынче не редкость.
Так Тамара узнала, что у больниц теперь есть спонсоры, которые выделяют средства на разное. И узнала ещё одну деталь: один из таких людей лежал здесь же, в самой удобной палате. Ему готовили отдельно, к нему приставили отдельную медсестру. Делали всё, чтобы он не увидел, в каком состоянии остальная больница.
Медсёстры шептались, что ему уже почти безразлично, что происходит вокруг: силы его заметно таяли. Врачи старались, меняли препараты, искали схему, но улучшений не было.
— Жалко Алексея, — сказала как-то Баба Нюра, — человек хороший. Нашего заведующего гонял по делу, порядок требовал. А теперь сам тут лежит.
Тамара не выдержала.
— Если у него столько возможностей, почему он не уедет лечиться в другую страну?
— Будто рукой на себя махнул, — ответила Баба Нюра. — Ничего ему не хочется. И не старик он. Пятидесяти, говорят, ещё нет.
В одну из ночей, после отбоя, Тамара решила увидеть Алексея своими глазами. Ей было важно не любопытство, не страсть к чужим бедам. Её интерес был иным. Ещё в институте они с товарищами обсуждали вариант лекарства именно от его болезни. Со временем многие оставили эту тему: кто ушёл в другую специализацию, кто махнул рукой на сложность. Тамара же, даже начав самостоятельную работу, время от времени возвращалась к своим расчётам.
Суть была не в чудесах. Всё держалось на точнейших пропорциях нескольких препаратов, которые вместе создавали схему на тонкой грани, действующую в нужном направлении. Но испытаний не было, о побочных эффектах никто сказать не мог. Она лишь верила в логику расчётов и в аккуратность подхода.
Алексей повернул голову, когда она вошла.
— Можно?
— Да, — тихо ответил он и внимательно посмотрел на неё. — Вы не врач. Я бы запомнил.
— Формально сейчас нет, — спокойно сказала Тамара. — Это долгая история. Если вы позволите, я расскажу её, чтобы вы не додумывали лишнее.
В его взгляде мелькнул интерес.
— Рассказывайте.
Минут через двадцать Тамара замолчала, будто выговорила то, что годами давило изнутри. Алексей выдохнул медленно, как человек, который услышал больше, чем ожидал.
— История такая, что и правда могла бы стать книгой, — сказал он. — И как вам работается под руководством Валентина Константиновича?
— Как вы думаете? — коротко ответила она.
Алексей поморщился.
— По-хорошему его следовало бы отстранить. Но этим займутся другие. Я хочу понять другое. Вы пришли ко мне не ради жалоб.
— Нет. Не ради жалоб, — Тамара устало провела ладонью по колену. — Мне сложно объяснить сразу. Я пришла, потому что знаю вашу болезнь. Я изучала её много лет. И у меня есть вариант. Он не обещает чудес, но даёт шанс.
Алексей кивнул в сторону тумбочки.
— Там вода. Вам стоит сделать глоток. Вы говорите так, будто давно не разговаривали.
Она и сама это чувствовала: язык уставал, губы пересыхали, а мысли бежали быстрее речи.
— Если по вашим ощущениям прикинуть сроки… сколько у меня времени? — спросил он без обходных слов.
— Около месяца, — тихо ответила Тамара. — Простите.
— Не извиняйтесь, — он чуть приподнял ладонь. — Я не ребёнок. Мне хочется жить, да. Но я хочу знать. Если ваша схема не поможет, как скоро всё закончится?
— Я не знаю, — сказала она честно. — Она может не сработать. Но по расчётам не должна навредить.
Алексей задержал на ней взгляд, словно взвешивая каждое слово.
— Я ничего не теряю. А если терять нечего, даже маленький шанс становится важным. Сколько раз нужно?
— Три введения. С интервалом в неделю.
— Понятно. И вам нужны деньги.
Тамара покраснела.
— Нужны препараты. Они не самые дорогие, но сейчас у меня нет возможности.
— Дайте телефон, — сказал он.
Его рука дрожала, когда он нажимал на экран. Спустя несколько минут телефон Тамары подал сигнал. Она замерла, не сразу поверив.
— Благодарю, — выдохнула она.
— Тогда до завтра, — сказал Алексей. — Вы же снова в ночь?
— Да.
На следующую смену Тамару ожидал не только Алексей. В кабинет Валентина Константиновича её вызвали сразу, и там уже стояли несколько людей.
— Вот о чём ты только думала! — заговорил заведующий так громко, будто заранее репетировал. — Я тебя взял из жалости, а ты решила воспользоваться. Я едва убедил спонсоров не добиваться, чтобы тебя вновь отправили за решётку. И ты ещё додумалась таскать лекарства, выделенные для больных, а затем их сбывать! Ты оставила людей без лечения. Немедленно уходи. Я оформлю увольнение так, что мало не покажется.
Он не дал ей вставить ни слова. Грубым движением вытолкал из кабинета и захлопнул дверь.
И только в коридоре Тамара до конца поняла: он и брал её, чтобы при удобном случае свалить на неё всё, что давно творил сам. Глаза защипало, но она заставила себя думать не о себе.
Алексей. Он ведь ждёт. А если ему действительно станет лучше, он сможет навести порядок там, где другие лишь пожимают плечами.
Тамара почти бегом добралась до палаты, достала из кармана свёрток.
— У нас считанные минуты, — быстро сказала она. — Прошу, дайте руку.
Алексей нахмурился.
— Что произошло? Вы плакали?
— Долго объяснять, — ответила она, не поднимая глаз. — Ваши люди, которые помогают больнице, прижали Валентина Константиновича. Видимо, кто-то пожаловался. Он решил выйти сухим, назначив виновной меня. Если меня здесь увидят, разговор будет коротким.
Алексей широко распахнул глаза.
— Это нелепо. Один человек не мог вынести столько препаратов.
— Алексей, времени нет, — тихо, но твёрдо сказала Тамара. — Доверьтесь мне. И, пожалуйста, не бойтесь. Самое важное — не бояться.
Она медленно ввела препарат, словно молясь, чтобы дверь не открылась в неподходящий миг.
— Первое время может немного тошнить, — предупредила она. — Спустя пару часов станет легче. Запомните адрес: Луговая, двадцать семь. Ровно через неделю нужен следующий укол.
Тамара выскользнула в коридор и успела закрыть дверь своей каморки ровно в тот момент, когда из-за угла появилась целая группа во главе с Валентином Константиновичем. Они направились к палате Алексея, но задержались ненадолго. Алексей выглядел плохо, и, выйдя, Валентин с наигранной печалью произнёс:
— Силы его на исходе. Похоже, осталось совсем немного.
Мужчины вздохнули, обменялись взглядами и разошлись.
Утром Валентин Константинович вернулся в палату первым. Он собирался взять анализы, собрать бумаги, подготовить всё так, чтобы ни у кого не возникло вопросов, когда придёт финал. Он вошёл — и остановился, словно перед ним изменили декорации.
Алексей Григорьевич сидел на кровати и спокойно пил чай. Почти месяц он не мог даже подняться так уверенно.
— Здравствуйте, Валентин Константинович, — сказал Алексей ровно.
Валентин моргнул, потёр глаза, как человек, который пытается проснуться.
— Здравствуйте… — выдавил он.
— Не стоит так нервничать, — продолжил Алексей. — Пришлите, пожалуйста, кого-нибудь помочь мне принять душ. Сам я ещё не справляюсь.
Валентин молча кивнул и вышел, не в силах скрыть растерянность.
В доме тётки Тамара ходила из угла в угол. Сегодня проходила ровно неделя с того укола. Она то начинала одеваться, то снимала пальто, то снова тянулась к двери.
— Томка, сядь, не суетись, — наконец сказала тётка. — Ты же сама говорила, человек серьёзный, деловой. Если адрес вылетел из головы, он его восстановит. Если захочет — найдёт. А ты только себя изводишь. Лучше сиди тихо и молись, чтобы всё шло к лучшему. Иначе тебя могут посадить надолго. Зачем ты вообще ввязалась?
Тётка ещё не успела закончить, как у дома остановилась машина. Из-за руля вышел мужчина, открыл пассажирскую дверь и помог кому-то выйти.
— Тётя, это он! — Тамара даже голос не узнала: он дрожал. — Это он. И он сам стоит, видите?
Тётка улыбнулась, хотя старалась держать вид строгий, чтобы Тамара не вообразила, будто может остаться навсегда. Но в последние дни тётка всё чаще ловила себя на мысли: одной жить не так уютно, как рядом с Томой. В доме становилось чище, теплее, а разговоры — живее.
Алексей вошёл, поздоровался, и в его движениях уже не было той беспомощности, которая прежде пугала.
После второго укола он задержался у них на несколько часов. Они пили чай и говорили обо всём: о больнице, о жизни, о том, как быстро человек привыкает к одиночеству и как трудно учится доверять.
К третьему уколу Алексей приехал с утра и пробыл до вечера. Он рассказал, что Валентина Константиновича отстранили, что отделения приводят в порядок, что поставки начали проверять, а персонал — слушать, а не подавлять.
Вечером, уже собираясь уходить, Алексей остановился у двери.
— Тамара, можно вас пригласить в ресторан?
Тома нахмурилась, будто пытаясь не дать себе радоваться раньше времени.
— Вы ничего не забыли? У меня за плечами срок.
Алексей улыбнулся легко, без снисхождения.
— А я в детстве у одноклассников обеды из портфелей таскал, — сказал он. — Так что у каждого есть страницы, о которых не принято рассказывать.
Тамара посмотрела на него и неожиданно рассмеялась, впервые по-настоящему свободно.
— В таком случае… Да. Конечно, да.
Тётка, услышав это, покачала головой, но в её глазах была мягкость.
— Спасибо вам, добрый человек, — сказала она Алексею. — Тамара у нас хорошая. Ей давно пора, чтобы в жизни стало светлее. Она это заслужила.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии, а также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: