Озеро лежало перед ними, как провал в преисподнюю. Чёрная вода, ряска зеленым саваном, и над всем этим — тяжелый сладковатый запах гнили. Тишина стояла такая, что Григорий слышал, как стучит кровь в висках.
И вепрь.
Огромный, с доброго быка, он стоял на берегу, по колено в воде, и смотрел прямо на них. Щетина на загривке дыбом, из-под верхней губы торчат клыки — желтые, кривые, в пол-локтя длиной. Глаза маленькие, злые, налитые кровью.
Григорий медленно, очень медленно потянулся к ножу. Нож остался — маленький, засапожный, но против такой зверюги, что он? Тьфу.
Вепрь качнул головой, ударил копытом по воде. Фыркнул — звук, как из бочки пустой.
— Не дыши, — шепнул Григорий, сам не зная, кому — себе или ей. — Не шевелись...
Она стояла рядом, и он чувствовал, как дрожит её рука, которой она касалась его локтя. Видела. Боялась. Кто ж не боится?
Вепрь сделал шаг. Ещё один. Вода расходилась кругами от его грузной туши. Он двигался медленно, но в этой медлительности чувствовалась такая сила, что дух захватывало.
— На дерево, — прохрипел Григорий. — Лезь на дерево, быстро!
Она не поняла. Смотрела на его губы, но он говорил слишком быстро, слишком сбивчиво. Тогда он просто толкнул ее к ближайшей сосне, показал руками: лезь!
Она поняла. Полезла. Цеплялась за кору, карабкалась как кошка. А вепрь уже вышел из воды, встряхнулся, повел мордой — учуял.
Григорий выхватил нож. Бежать поздно. Только принимать бой, которого не выиграть.
— Ну давай, — сказал он зверю тихо, почти ласково. — Давай, тварь. Я таких, как ты, много порезал. И людей почище тебя...
Вепрь атаковал.
Григорий увернулся в сторону — клыки, желтые и кривые, полоснули воздух там, где только что была его грудь. Тяжелая туша пронеслась мимо, взрывая землю.
Вепрь развернулся, готовясь к новому удару.
И тут раздался звук.
Странный, низкий, гортанный. Такого Григорий никогда не слышал, будто земля загудела, будто сам лес застонал. Он обернулся и обмер.
Весняна сидела на нижнем суку сосны, свесив босые ноги, и... пела.
Ртом. Горлом. Издавала этот жуткий, тягучий звук, от которого у Григория мурашки поползли по коже. И руки её были протянуты к вепрю — пустые раскрытые ладони.
— Ты что... — начал Григорий, но договорить не успел.
Вепрь замер. Повернул башку к девке. Клыки всё так же страшны, глаза всё так же налиты кровью, но... Он слушал.
Весняна не замолкала. Звук то поднимался выше, то опускался, становясь похожим на урчание, на мурлыканье, на то, как мать успокаивает дитя. Она смотрела зверю прямо в глаза и пела.
Долго ли так длилось? Мгновение? Вечность? Григорий не знал. Он стоял, зажав нож в руке, и смотрел, как девчонка заговаривает смерть.
Вепрь фыркнул в последний раз. Мотнул головой то ли недовольно, то ли согласно. Повернулся и, не спеша, потрусил обратно в лес. Скоро его спина скрылась в кустах, и только треск веток долго ещё выдавал, куда он ушёл.
Григорий выдохнул. Ноги подкосились — он сел прямо в мох, выронил нож. Руки тряслись мелкой дрожью.
Весняна спрыгнула с дерева. Подошла к нему. Опустилась на колени рядом. Заглянула в лицо.
— Ты... — Григорий сглотнул, в горле пересохло. — Ты как это?
Она не ответила. Только пожала плечами и улыбнулась. Мол, чего такого? Подумаешь, зверя прогнала.
— Ведьма, — выдохнул Григорий. — Истинная ведьма...
Слово сорвалось с языка раньше, чем он подумал. Он ждал, что она обидится, отшатнётся. Но она снова посмотрела на его губы, прочитала слово и... кивнула. Спокойно. Без страха. Без обиды.
И показала руками. Сначала на себя, потом сложила пальцы в щепоть и провела по воздуху — тот самый жест, что она делала вчера с травами. Потом указала в лес, на зверя, и прижала руку к сердцу.
— Лес твой дом? — понял Григорий. — Звери — братья?
Она кивнула, заулыбавшись, рада была, что он понял.
Григорий помолчал. Потом спросил тихо.
— А люди?
Улыбка сползла с её лица. Она отвернулась, посмотрела в сторону, откуда они пришли. Туда, где осталась деревня. Где её хотели сжечь. Покачала головой.
И Григорий понял: люди для неё — чужие. Опасные. Страшнее любого вепря.
— Ладно, — он поднялся пошатываясь. — Идти надо. Тут задерживаться нельзя.
Она встала, поправила узелок. Но вдруг схватила его за руку, притянула к себе и ткнула пальцем в его бок.
Григорий опустил глаза и только сейчас увидел: рубаха разодрана, и из-под лохмотьев сочится кровь. Вепрь все-таки зацепил его клыком на излете. Неглубоко, несильно.
— Ерунда, — махнул он. — Заживет.
Она покачала головой. Усадила его на место силой — удивительно, какая сильная оказалась, когда надо. Развязала свой узелок. Достала оттуда пучки травы, какие-то корешки, тряпицу. Выбрала несколько травинок, пожевала, сплюнула в ладонь. Получилась зеленая кашица.
Эту кашицу она и приложила к ране. Григорий дернулся — защипало, будто крапивой обожгло. Но потом боль утихла, и стало легче.
— Спаси Христос, — сказал он. Коротко, хрипло. Он вообще не привык благодарить.
Она кивнула. Перевязала рану тряпицей, затянула узлом. Потом вдруг наклонилась и поцеловала его в лоб.
Григорий замер. Как деревянный.
Она отстранилась, посмотрела в глаза. Улыбнулась — грустно так, по-взрослому. И показала жестом: Ты мой. Я твоя. Теперь вместе.
— Дура, — сказал Григорий. Голос сел, осип. — Дура ты, Весняна. Я же убивец. У меня руки в крови по локоть...
Она смотрела на его губы. Кивала — каждому слову. А когда он замолчал, взяла его руку — ту, искалеченную — и поцеловала изуродованные пальцы. Один за другим.
Григорий сидел и смотрел на её светлую макушку. И чувствовал, как в груди что-то тает. Ледяное, мёртвое, что много лет сковывало сердце.
— Пойдем, — прошептал он наконец. —Пойдём, Весняночка. Надо костер развести, пока не стемнело.
Она подняла голову, кивнула. И они пошли дальше: она впереди, он за ней. Теперь уже не беглецы — путники.
Ночь настигла их в низине, среди старых елей, что росли так часто, что неба не видно. Григорий натаскал валежника, достал из мешка кресало — маленькую железную пластинку, кремень и трут из сухой бересты. Всё это он берег пуще жизни. Чиркнул раз, другой — посыпались искры, трут затеплился, занялся красным огоньком. Григорий поднес его к сухой траве, подул — и вот уже весёлый язычок пламени лизнул хворост.
Весняна смотрела на это с детским любопытством. Потом нарвала лапника, устроила лежанку.
Сидели у костра. Молча. Он смотрел в огонь, она смотрела на него. Иногда подкладывала ветки, иногда трогала его руку, проверяла, не замёрз ли.
— Рассказать тебе? — вдруг спросил Григорий. Сам не знал, зачем спрашивает, — она же не слышит.
Но она увидела движение губ. Кивнула.
И он рассказал. Все.
— Отец мой, — говорил он хрипло, глядя в огонь, — сыном боярским числился. Поместьишко под Можайском было — три избы, кусок поля да лошадь худая. Я и не помню его почти. Погиб в одном из военных походов, когда мне годов семь было. Мать померла вскорости — сказывали, с тоски. А меня — в монастырь. Сирот призревать.
Он замолчал, подбросил ветку в костер. Огонь лизнул сухую кору, затрещал.
— Монахи те... — Голос его стал глуше. — Били. За всё били. За ложку не так держал — били. За молитву не так прочитал — били. А как-то раз... Украл я просфору. Голодный был, сил нет. Так они пальцы мне на левой руке по одному — древком метлы. Чтоб не крал, говорят, чтоб не баловал, чтоб Бога боялся.
Он показал искалеченную руку, растопырил кривые пальцы.
— С тех пор и прозвали Кривым, — усмехнулся он невесело. — Не глазом, — рукой. Пальцы в разные стороны торчат, будто кривая борона. Так и пошло: Гришка Кривой.
Весняна смотрела на его руку, потом перевела взгляд на шрам через лицо.
— А это потом, — кивнул Григорий на шрам. — Уже в опричнине саблей достали. Так и остался Кривой.
Она осторожно взяла его руку, погладила кривые пальцы.
— А как подрос, — продолжил Григорий, — государь велел набирать служилых в опричнину. Таких, как я, худородных, чтоб ни с кем из бояр не знались. Приехали в монастырь вербовщики, глянули — здоровый парень, саблю удержит. Забрали. И сделали... Тем, кем сделали.
Он сплюнул в сторону.
— Учили просто. Сначала пленных — там, на войне. Стоит вражина, руки связаны, в глаза смотрит, просит чего-то. А ты подходишь и режешь. Потом своих учили — тех, кто провинился. Беглых, воров, разбойников. Чтоб рука не дрожала. А потом — всех, на кого укажут. Там уж не разбирали, кто свой, кто чужой. Сказано — режь, значит, режь.
Голос его сел совсем, стал хриплым шепотом.
— Я и резал. Много. Не считал. Говорят, двести душ — и ты святой. А я, поди, больше... Не помню. Забыть хотел, да они не забывают.
Весняна слушала, затаив дыхание. Глаза её блестели в свете костра.
— А потом был Новгород, — Григорий смотрел уже не в огонь, а сквозь него, в пустоту. — Зимой, в январе. Государь велел город усмирить, измену выжечь. Мы вошли — и пошло. Жгли, резали, топили в Волхове. Две недели. Я уже не чувствовал ничего — ни усталости, ни жалости. Как деревянный ходил.
Он замолчал надолго. Ветка в костре прогорела, рухнула, взметнув сноп искр.
— Девочка там была, — сказал он тихо. — Маленькая совсем. Лет семи. Волосы светлые, как у тебя. Она в углу сидела, когда мы в дом ворвались. Я занес саблю, а она смотрит и губами шевелит: «Дяденька, не надо...». А я не услышал. Я уже не слышал ничего тогда. Только приказы.
Он провёл ладонью по лицу, будто смывал что-то невидимое.
— Сабля вошла легко. Как в масло. А глаза её... до сих пор снятся. Стоит передо мной, губами шевелит. Не кричит, не плачет — шевелит только. «Дяденька, не надо...».
Он замолчал. Сидел, сгорбившись, смотрел в огонь пустыми глазами. Плечи его вздрагивали — то ли от холода, то ли от того, что клокотало внутри.
Весняна потянулась к нему. Обхватила его голову руками, прижала к своей груди. К сердцу. Чтобы он слышал, как оно бьётся ровно, спокойно, живо.
И Григорий услышал.
Сквозь шум в ушах, сквозь вой мёртвых голосов — живой стук маленького сердца. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.
Он закрыл глаза и заплакал. Впервые за много лет заплакал, уткнувшись лицом в драный сарафан девчонки-ведьмы, которую спас от смерти.
А она гладила его по голове и тихонько мычала ту самую песню, которой успокаивала вепря и заговаривала лес. Только теперь в этой песне не было колдовства. Была жалость. И тепло. И что-то ещё, чему Григорий не знал названия.
Так они и сидели всю ночь. Костер догорал, угли тлели алым. Где-то далеко ухал филин, и ветер шумел в вершинах. А они сидели вдвоем посреди Мёртвого Леса — убийца и глухая, изгой и ведьма. И не было во всем мире двоих более одиноких и более живых, чем они.
Наутро Григорий проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Весняна стояла на коленях, глаза расширены от страха, и показывала рукой в лес. Там, между стволами, мелькали тени. И слышался приглушённый расстоянием, но вполне узнаваемый лай собак.
............