Продолжение перевода 174-Б тома
XVI. ЛЕКЦИЯ
Штутгарт, 21 марта 1921 г.
Мое сегодняшнее выступление вызвано вопросом, поднятым на предыдущем историческом семинаре. Это вопрос о том, кто виноват в недавней военную катастрофе. Это, безусловно, настолько важный вопрос – можно сегодня сказать, поистине имеющий историческое значение – что ответ на него не может быть скрыт от вас, насколько это возможно в столь узких границах короткого времени.
Прежде чем продолжить, я хотел бы сказать несколько слов, чтобы вы понимали причину, по которой я намерен высказаться по этому вопросу. На лекциях, которые я читал в Гётеануме в Дорнахе, я никогда не стеснялся делиться своими взглядами на предмет нынешних дискуссий и никогда не скрывал того факта, что эти взгляды, как мне кажется, должны быть прежде всего высказаны перед всем миром. Я не считаю, что в отношении этого важного вопроса ситуация такова, что следует думать, что объективное суждение должно быть оставлено истории, и только в будущем станет возможным сформировать объективное мнение по этому вопросу.
Со временем, особенно из-за устойчивых предрассудков, будет упущено столько же возможностей прийти к обоснованному суждению по этому вопросу, сколько, возможно, можно было бы получить тем или иным способом. Я прямо говорю: «возможно», – ибо сам я не верю, что в будущем будет возможно вынести лучшее суждение по этому вопросу, чем в настоящее время.
Это первое, что я хочу сказать. Я должен это сказать по следующей причине: как вы знаете, эти нападки – я бы предпочел сейчас не использовать никаких эпитетов – которые касаются конкретно культурных и политических аспектов моей работы в пределах Германии, исходят в основном от так называемой «пангерманской» стороны, и я, конечно, должен ожидать, что всё, что я выскажу, будет истолковано этой стороной самым диким образом.
Но с другой стороны, я не считаю необходимым говорить что-либо особенное в защиту этой точки зрения, потому что абсурдные обвинения в том, что что-то делается «против духа германского народа», «немецкости», опровергаются самим фактом того, что Гётеанум, символ того, чего немецкая духовная жизнь должна достичь не только внутри Германии, но и перед всем миром, был воздвигнут в самом северо-западном уголке Швейцарии еще во время войны. Когда таким образом дано свидетельство того, какой тут «германизм», то, я думаю, нет необходимости много говорить, чтобы каким-либо образом опровергнуть злонамеренные обвинения.
Добавлю, что я всегда старался не влиять на суждения тех, кто слышит мои рассуждения по этому вопросу, и сегодня я хотел бы придерживаться этого принципа в максимально возможной степени – конечно, это возможно лишь в ограниченной мере, ибо нужно быть кратким. Во всем, что я говорил, я стремился предоставить каждому основу для формирования собственного суждения, перечисляя те или иные факты, те или иные моменты. И точно так же, как я поступаю во всей области духовной науки, никогда не предопределяя суждение, а лишь пытаясь предоставить материалы для его формирования, так же я хочу поступать и во внешне-исторических вопросах, касающихся войны и мира.
Теперь, что касается самого вопроса: мне кажется, что дискуссии, которые сейчас ведутся по вопросу вины, более или менее повсеместно в мире, в основе своей базируются на неправильных предпосылках. Со своей стороны, я считаю, что применительно к этим же предпосылкам, если их иначе трактовать, легко можно доказать, что вся вина за войну лежит на несколько странном Никите, короле Черногории. Я считаю, что с помощью этих же аргументов в конечном итоге можно даже доказать, что Хельфферих – необычайно мудрый человек, или, что некогда толстый господин Эрцбергер во время войны не бродил примечательно живым образом по всевозможным подпольям и подвалам европейских желаний.
Короче говоря, я считаю, что эти аргументы малополезны. С другой стороны, я считаю, что слова нынешнего министра иностранных дел Германии Симонса, сказанные им в недавней речи в Штутгарте, абсолютно верны: необходимо серьезно подойти к вопросу вины.
Однако у меня есть дополнительное мнение, что это должно произойти на самом деле. Простое подчеркивание необходимости этого вопроса не означает, что всё уже сделано; скорее, необходимо, чтобы это действительно произошло. И необходимость обращения к вопросу вины очевидна из того факта, что, в некотором смысле, самый проницательный государственный деятель нашего времени, Ллойд Джордж, поставил во главу угла последних, злополучных лондонских переговоров – как это вообще можно описать, слов не хватает, чтобы описать то, что сейчас происходит, – следующее заявление: «Все, о чем мы ведем переговоры, основано на предпосылке, что вопрос вины решен союзниками по Антанте».
Необходимость рассмотрения вопроса о вине очевидна из того факта, что – как это вообще можно описать, слов не хватает – самый проницательный государственный деятель нашего времени, Ллойд Джордж, заявил: «Все наши переговоры основаны на предпосылке, что вопрос о вине уже решен союзниками Антанты». Теперь, если все наши переговоры ведутся с целью решения вопроса о вине, то, если он остается нерешенным, тем более важно начать переговоры с серьезного поднятия вопроса о вине и серьезного его рассмотрения.
Следует подчеркнуть, что в действительности до сих пор ничего не произошло относительно вопроса о вине, кроме весьма своеобразного решения победивших держав. Это решение, полностью соответствующее правилам современных мировых событий, основано не на объективной оценке фактов, а просто на диктате победителей.
Чтобы должным образом использовать свою победу, победителям необходимо объявить миру, что в войне виновата другая сторона. Можно признать, что нельзя использовать победу так, как того желает Антанта, и даже так, как это кажется необходимым с этой точки зрения, как бы ни хотелось возложить всю вину на другую сторону. Легко понять, что нельзя действовать так, как действуют сейчас, если сказать: «Людей на самом деле уже нельзя судить так, как это делается в военное время».
Таким образом, суть в том – поскольку всё остальное осталось лишь литературой или даже не стало литературой – что на данный момент ничего не сделано по вопросу вины, кроме того, что был издан диктат победителя. И что непостижимым образом произошло то, чего никогда не должно было случиться, – что этот диктат победителя подписан, – создан факт, о котором нельзя достаточно сожалеть.
Ибо нельзя сказать: «Эту подпись нужно было поставить, чтобы не усугубить несчастье». Любой, кто вникает в реальные события, знает, что нынешнюю мировую ситуацию можно преодолеть только с правдой и с желанием познать всю правду. Даже, если прежде по необходимости делалось то, что могло привести к трагическим последствиям, то сегодня можно без этого обойтись. Сейчас слишком серьёзные времена, они требуют принятия очень важных решений, которые нельзя принимать иначе, как с полной правдивостью.
Хочу подчеркнуть: поскольку в отведённое мне короткое время я не могу представить ситуацию таким образом, чтобы мои слова показались полностью убедительными, я, по крайней мере, попытаюсь, посредством того, как я стараюсь изложить ситуацию, через нюансы, через способ её представления, дать вам основу для формирования суждения в этой области.
Теперь, благодаря многолетнему опыту, благодаря внимательному наблюдению за происходящим в мировой истории, я пришёл к пониманию того, что, прежде всего, среди англосаксонского народа, и особенно среди определённых групп внутри этого англосаксонского народа, существует политическое мировоззрение, которое в определённом смысле весьма велико по своему охвату и влиянию на мировую историю.
Некоторые фигуры, если можно так выразиться, действующие за кулисами англосаксонской политики придерживаются точки зрения, которую я хотел бы суммировать в двух основных пунктах. Во-первых, существует мнение – и этим мнением руководствуется большое количество личностей, стоящих фактически за внешними политиками, которые иногда являются лишь номинальными фигурами, что англосаксонской расе, посредством определенных сил мирового развития, должна быть поручена миссия по установлению реального мирового господства, на настоящее и многие будущие столетия.
Это мнение глубоко укоренено в этих личностях, я бы сказал, даже укоренилось в материалистическом смысле и в материалистических представлениях о мирских делах. Это настолько глубоко укоренилось в тех, кто является лидерами англосаксонской расы, что это можно сравнить с внутренними импульсами, которые когда-то испытывали древние иудеи относительно своей мировой миссии.
Древние иудеи рассматривали этот вопрос более морально, более теологически; но интенсивность этого понимания ничем не отличается у лидеров англосаксонской расы от интенсивности учения древних иудеев. Поэтому мы имеем дело прежде всего с принципом, который можно наблюдать и внешне, и с особым образом мышления, присущим англосаксонскому народу, особенно его представителям. Когда такое существует, преобладает мнение, что всё должно делаться в соответствии с этим глобальным импульсом, что нельзя уклоняться ни от чего, что служит этому глобальному импульсу.
Этот импульс передается в чрезвычайно возвышенной, надо сказать, интеллектуально изощренной форме тем, кто ведет политическую жизнь на низших уровнях – включая и государственных секретарей. Я считаю, что любой, кто не осведомлен о только что упомянутом факте, не может понять ход современного мирового развития.
Второй аспект, на который направлена эта мировая политика, столь печальная и разрушительная для Центральной Европы, заключается в следующем. Здесь присутствует дальновидность. С англосаксонской точки зрения, эта политика действительно великодушна, пронизана убеждением, что миром управляют глобальные импульсы, а не мелкие, практические импульсы, которыми часто высокомерно руководствуются те или иные политики.
Эта англосаксонская политика в этом смысле великодушна; она также учитывает всемирно-исторический импульс в отдельных практических мерах.
Второй момент заключается в следующем: признается, что социальный вопрос – это всемирно-исторический импульс, который абсолютно необходимо выразить.
Среди ведущих англосаксонских деятелей нет ни одного, кто бы, с тем, что я бы назвал необычайно холодным, трезвым взглядом, не говорил: «Социальный вопрос должен быть выражен», – и добавляет: «Но, он не должен быть выражен таким образом, чтобы в результате могла пострадать западная англосаксонская миссия».
Он говорит почти буквально, и эти слова произносились часто: «Западный мир не подходит для того, чтобы быть разрушенным социалистическими экспериментами, для этого больше подходит восточный мир», – и затем он проникался намерением сделать этот восточный мир, особенно русский мир, полем для социалистических экспериментов.
То, о чём я сейчас говорю, – это мировоззрение, которое я могу констатировать, – возможно, имелось ещё в 80-х годах XIX столетия, я не могу сказать более точно. Англосаксонский народ с холодной уверенностью понимал, что необходимо решить социальный вопрос, но, что он не хочет, чтобы был этим погублен англосаксонизм, и, следовательно, Россия должна стать полигоном для социалистических экспериментов. И в этом направлении развивалась и чётко проводилась именно эта политика.
Собственно, все балканские вопросы, включая тот, в результате которого Босния и Герцеговина была передана ничего не подозревающим центральноевропейцам по Берлинскому договору, – все эти вопросы уже рассматривались с этой точки зрения.
Весь подход англосаксонского мира к турецкой проблеме рассматривается именно с этой точки зрения, и предполагалось, что социалистические эксперименты, разворачиваясь так, как это неизбежно должно происходить, если заблудший пролетарский мир будет ориентироваться на марксистские или подобные принципы, послужат ясным уроком для рабочего класса в их провале, в их ничтожности, в их разрушительности, в том, что такой подход недопустим. Таким образом, западный мир будет защищен, продемонстрировав на Востоке, на что способен социализм, если ему позволить распространяться нежелательным для западного мира образом.
Видите ли, эти вопросы, которые, безусловно, могут быть полностью объяснены исторически, лежат в основе европейской ситуации, да и мировой ситуации в целом, на протяжении десятилетий. И из этих вопросов, я бы сказал, вытекает то, что сейчас раскрывает уровень всемирно-исторических событий, более тесно связанных с физическим миром. Нам нужно лишь очень внимательно прочитать то, что проливает свет сквозь различные речи провидца Вудро Уилсона, который, тем не менее, является хорошим историком в современном понимании.
Но нам этого достаточно лишь для того, чтобы понять суть того, о чём я хочу сказать. На протяжении всей новейшей истории стало ясно, что Восток, даже если это обычно не замечается, является своего рода предметом обсуждения для всей европейской цивилизации.
Объективному наблюдателю ничего не остаётся, кроме как сказать: в результате недавних всемирно-исторических событий Англия получила преимущество в своего рода инициировании миссии, которую я вам описал. Это восходит к далекому прошлому, к открытию возможности достижения Индии по морю.
Из этого, по сути, вытекает вся конфигурация современной английской политики, хотя и с различными отклонениями, и вот, – если позволите, я это изложу кратко-схематически, – то, что я собираюсь сказать, конечно, потребовало бы многих часов обсуждения, но в этом ответе я могу лишь намекнуть на суть дела. То, что я бы назвал тенденцией глобального движения, движимого английской миссией: она идёт из Англии через океан, вокруг Африки, в Индию. Из этой линии можно многому научиться. Именно за эту линию англосаксонская мировая миссия борется и будет бороться до последнего, даже если это будет означать борьбу до последнего против Америки.
Другая, не менее важная линия – это сухопутный путь, сыгравший важную роль в Средние века, но ставший невозможным для современного экономического развития из-за открытия Америки и турецкого вторжения в Европу. Но между этими двумя линиями лежат Балканы, и англосаксонская политика направлена на решение балканской проблемы таким образом, чтобы полностью исключить эту линию из экономического развития, так что развиваться сможет только морская линия. Любой желающий может увидеть то, что я только что указал, во всем, что происходило с 1900 года и даже раньше, вплоть до Балканских войн, непосредственно предшествовавших так называемой «Мировой войне», и вплоть до 1914 года.
Ещё одно: отношения между Англией и Россией. Но, Россию интересует не это, её интересует её собственная позиция по этому вопросу. Как вы уже видели, у Англии есть особый план для России – социалистический эксперимент – и поэтому она должна ориентировать всю свою политику на обеспечение, с одной стороны, установления этой экономической линии, а с другой – на то, чтобы Россия была настолько ограничена и сдержана, что могла бы создать необходимые условия для социалистических экспериментов.
В сущности, такова была глобальная ситуация. Всё, что делалось в мировой политике до 1914 года, находилось под влиянием этой глобальной тенденции. Как я уже сказал, подробное изложение этого вопроса заняло бы много часов, но я хотел хотя бы эскизно изложить его здесь.
Противоположный фактор, который я осветил в своём обращении 1919 года «К немецкому народу и цивилизованному миру», заключается в другом. К сожалению, Центральная Европа всегда была закрыта для идеи о необходимости принятия политической позиции, основанной на столь обильных исторических импульсах. В Европе, на континенте, к сожалению, было невозможно убедить кого-либо рассматривать необходимость принятия мер, исходя из столь явных тенденций. Появляются люди и говорят: «Нужно заниматься практической политикой! Политик должен быть практиком!»
Теперь позвольте мне на примере пояснить, что на самом деле означает практичность таких людей. Есть множество людей, которые говорят: «Это всё чепуха, то, что делают эти люди в Штутгарте со своей трёхчленной структурой, со своим «Грядущим днём» и так далее. Всё это непрактично; они непрактичные идеалисты!».
Теперь представьте этих людей в своём воображении и подумайте о том, как, будем надеяться, если нам повезёт, придут годы, – если можно так выразиться, – когда мы чего-то добьёмся, достигнем чего-то стоящего в мире. Тогда вы увидите, что те самые люди, которые сейчас говорят: «Всё это непрактично», – придут и захотят устроиться на работу, захотят использовать свои практические знания, чтобы со всем своим красноречием и активностью распространять то, что они раньше осуждали, как непрактичное. Тогда это внезапно будет восприниматься, как практичное.
Это единственная точка зрения, которую эти люди имеют относительно своей практичности. В конечном итоге всё сводится к следующему: необходимо признать, что вещи нужно рассматривать в их первоначальном виде, и что то, что «практичные» непрактичные люди называют «непрактичным», часто является именно тем, что они ищут в качестве основополагающего принципа своей практики. Они просто отказываются сопереживать, и в результате изначально оказываются бесполезными для того, что происходит на самом деле. Примерно такова практика европейских политиков.
Другого способа выразить это нет. И дело именно в признании того, что тщетность, падение на самое дно в отношении этой политики были трагической ситуацией для Центральной Европы, когда вопрос требовал принятия решения. Таким образом, здесь на кону стоит следующее: нам в Центральной Европе абсолютно необходимо подняться до уровня широкой, интеллектуально обоснованной политической перспективы. Без этого мы просто не сможем избежать нынешних потрясений. Если мы не примем такое решение, то произойдет только то, чему мы сейчас являемся свидетелями.
Я считаю, что политические проблемы, до сих пор решаемые под влиянием старых принципов, настолько запутанны и неясны, что их вообще невозможно решить, – по крайней мере, на начальном этапе, – с помощью старых подходов. И предположим, что государственные деятели Антанты сели бы вместе – я говорю вам это, как моё серьёзное мнение – и, мне всё равно, можно даже под руководством Ллойд Джорджа, разработали бы те мирные требования, которые они выдвинули на Лондонской конференции.
Но предположим, что в результате какого-то события они бы потеряли черновики этих своих мирных требований и даже забыли, в чём они заключались – конечно, это невозможная гипотеза, но я хочу кое-что ею выразить – а теперь предположим, что Симонс получил этот черновик и со своей стороны выдвинул те же самые требования, в буквальном смысле слова; я убеждён, что требования разоружения, предложения которого были отклонены на лондонской конференции были бы отвергнуты с той же твёрдостью. Это неразрешимые проблемы, а скорее хождение вокруг да около проблем, которые с прежней точки зрения изначально неразрешимы. Именно это необходимо сказать тому, кто ищет истину в этой области.
Теперь давайте углубимся на один уровень глубже к чисто физическим событиям. Вы же знаете, внешним началом военной катастрофы стал сербский ультиматум. Я так часто говорил о причинах этого ультиматума, обо всём, что ему предшествовало, и вы сможете ознакомиться с этими вопросами, так что сегодня я могу говорить более кратко. Весь круг, весь цикл взаимосвязей, начался с австрийского ультиматума Сербии. Любой, кто знаком с австрийской политикой, особенно с историческим развитием австрийской политики во второй половине XIX века, знает, что, хотя этот австро-сербский ультиматум действительно был рискованной авантюрой, после проводившейся политики он стал исторической необходимостью.
Иначе и не скажешь: австрийская политика развивалась на территории, где с 1870-х годов было просто невозможно как-то приспособиться к старым принципам управления. И тот факт, что «мы как-то приспособились», – это не моё выражение, а графа Тааффе (чьё имя в Австрии часто писали, как «Та-аффе»), который говорил об этом в парламенте. Он тогда сказал: «Мы ничего не можем сделать, кроме как как-то приспособиться». Необходимость прийти к ясному пониманию вопроса возникла именно из-за сложных австрийских обстоятельств.
Как объединение этнических групп может понять, что представляет собой духовная жизнь? – А в таком объединенном государстве, как Австрия, национальные вопросы, безусловно, содержали нечто сродни проявлениям духовной жизни. Австрийская политика даже не начала должным образом изучать этот вопрос, не говоря уже о том, чтобы изучать его в действительности.
И если я буду придерживаться общего подхода с определённым намерением взвесить всё, а не просто сгруппировать события по страстям или вывести их из внешней истории, то в преддверии сербского ультиматума мне кажутся даже более решающими другие факторы, чем то, к чему в конечном итоге привели события, а именно убийство австрийского наследника престола Франца Фердинанда.
Например, я смотрю на то, что с осени 1911 года по 1912 год в австрийском парламенте проходили экономические дебаты, имевшие далеко идущие последствия, выходившие даже на улицы, и которые всегда были связаны с преобладающими в Австрии условиями того времени. С одной стороны, было закрыто значительное количество предприятий, потому что вся австрийская политическая элита оказалась в таком затруднительном положении, что растерялась и тщетно пыталась найти новые рынки, но не смогла.
Это привело к закрытию многочисленных предприятий в 1912 году и резкому росту цен. В Вене и других частях Австрии вспыхнули ценовые бунты, граничащие с революцией, а дебаты о ценах, в которых покойный депутат Адлер играл столь значительную роль в австрийском парламенте, привели к тому, что из галереи в сторону министра юстиции было произведено пять выстрелов.
Эти выстрелы стали сигналом, что так больше нельзя вести дела в Австрии; так нельзя поддерживать экономическую жизнь. Что же тогда посчитал главным тезисом выступления временный министр Гаутшер? – Он заявил, что все силы, то есть использование старых австрийских административных мер, должны быть направлены на то, чтобы искоренить инфляционную борьбу. Настроения другой стороны подтверждают это.
Духовная жизнь разворачивалась в национальных конфликтах. Экономическая жизнь зашла в тупик – вы можете изучить это более подробно, – но ни у кого не хватило смелости или здравого смысла осознать необходимость изучения условий дальнейшего развития духовной и экономической жизни отдельно от старых политических взглядов, которые в Австрии, в частности, оказались совершенно бесполезными. В Австрии возникла необходимость подходить к изучению всемирно-исторических событий таким образом, чтобы работать с трёхчленностью социального организма. Это просто очевидно исходя из таких фактов, как те, которые я только что описал.
Никто не хотел об этом думать, и поскольку никто не хотел об этом думать, события развивались так, как развивались. Достаточно кратко рассмотреть то, что происходило в Австрии в 80-х годах, и в начале века, под влиянием Берлинского конгресса, чтобы увидеть, какие силы действовали. В Австрии ситуация настолько ухудшилась уже к началу 80-х годов, а то и раньше, что польский депутат Отто Хауснер заявил в парламенте: «Если австрийская политика будет продолжаться в таком же духе, через три года у нас вообще не будет парламента, а будет нечто совершенно иное». Он имел в виду государственный хаос. Конечно, в таких дебатах часто преувеличивают, используют гиперболу. То, что он предсказывал на следующие три года, пришло не через три года, а через несколько десятилетий.
Я мог бы привести бесчисленные примеры, особенно из парламентских дебатов в Австрии на рубеже 70-х и 80-х годов, которые продемонстрировали бы, насколько пугающей была проблема сельского хозяйства в Австрии. Я очень хорошо помню, например, как после обоснования строительства Арльбергской железной дороги различные политики всех мастей заявляли, что строительство этой железной дороги необходимо, потому что становилось ясно, что продолжать заниматься сельским хозяйством должным образом просто невозможно, если огромный приток сельскохозяйственной продукции с Запада будет продолжаться в том же темпе, что и раньше. Конечно, проблема решалась неправильно, но это было истинное пророчество.
И все это – можно привести сотни примеров – показывает, как к 1914 году Австрия достигла точки, когда ей пришлось сказать себе: либо мы будем продолжать, и мы должны будем отречься от престола, как государство, и признать свою беспомощность, либо мы должны каким-то образом вырваться из этой ситуации, рискнув, предприняв что-то такое, что создаст престиж для высшего класса.
Любой, кто придерживался мнения, что Австрия должна продолжать существовать, – и мне хотелось бы знать, как австрийский государственный деятель мог бы рассчитывать оставаться государственным деятелем, если бы он не придерживался этого мнения, даже если бы он был таким глупцом, как граф Берхтольд, – не мог сказать себе ничего, кроме, как, что что-то подобное должно произойти. Ппросто не оставалось иного выбора, кроме как рискнуть. Каким бы странным это ни казалось с некоторых точек зрения, это следует понимать в историческом контексте.
Вот, так сказать, одна, австрийская отправная точка. Теперь рассмотрим другую отправную точку, а именно, берлинскую. Чтобы дать вам объективное представление о том, что там происходило, я хотел бы показать вам несколько чисто фактических деталей: видите ли – пожалуйста, не обижайтесь, если я охарактеризую это достаточно объективно – в 1905 году человек, на плечи которого, тем не менее, в Берлине в 1914 году легло решение о войне и мире, тогдашний генерал, а позже генерал-полковник фон Мольтке, был назначен начальником Генерального штаба.
В момент его назначения развернулась следующая сцена – я опишу её как можно короче: генерал фон Мольтке был убеждён, что он не может занять ответственный пост начальника Генерального штаба, не обсудив предварительно условия принятия этой должности с верховным главнокомандующим, кайзером.
Это обсуждение проходило примерно так. Проблема заключалась в том, что до этого момента отношения генералов с верховным главнокомандующим означали, – как вы, возможно, уже читали здесь и там – что кайзер, обладая верховной властью часто возглавлял войска на той или иной стороне во время маневров, и войска под его командованием регулярно побеждали.
Теперь человек, которого должны были назначить в 1905 году на ответственный пост начальника Генерального штаба, подумал: «Конечно, нельзя занимать такую должность в таких условиях; ведь дела могут стать серьезными, и тогда придется посмотреть, как можно вести войну в условиях, когда необходимо организовывать маневры, а командовать будет верховный главнокомандующий (то есть, кайзер), который, в конце концов, является командующим, который привык, что ему всегда удаётся побеждать, и его слово решающее.».
Поэтому генерал фон Мольтке решил открыто и честно представить этот вопрос кайзеру совершенно без стеснения. Император был крайне удивлен, когда человек, которого он собирался назначить начальником Генерального штаба, сказал ему, что это невозможно, потому что император на самом деле не понимает, как вести войну в реальной чрезвычайной ситуации.
Поэтому всё должно было быть подготовлено таким образом, чтобы сработало в реальной чрезвычайной ситуации, и он может занять пост начальника Генерального штаба только в том случае, если император откажется от командования. Император сказал: «Да, но какова ситуация? Разве не я победил? Так всё было спланировано?». Он ничего не знал о том, что делала за кулисами его свита, и только когда ему открылись глаза, он понял, что так дальше продолжаться не может. И следует сказать, что он с готовностью согласился на эти условия; это не следует скрывать.
Итак, уважаемые слушатели, представив вам этот факт для вашего собственного суждения, я прошу вас – и, пожалуй, добавлю в скобках, что сегодня у меня есть веские основания не предвзято оценивать подобные вопросы, поскольку меня в любой момент может проверить любой присутствующий здесь человек – представив вам этот факт, я также прошу вас рассмотреть, где существовали какие-либо отклонения, не было ли также весьма странным то, что вокруг верховного главнокомандующего во время маневров были фигуры – которые также нашли своих преемников – которые, по крайней мере, не говорили так, как позже генерал-полковник фон Мольтке в 1905 году, но которые, даже вступив в должность, действовали иначе.
Сегодня совершенно не нужно постоянно притворяться перед миром, что следует ждать, пока будут установлены объективные факты; важно лишь искреннее намерение указать на эти объективные факты.
И теперь действительно нет необходимости гадать о заседании Королевского совета 1914 года, о существовании которого генерал-полковник фон Мольтке, безусловно, не знал, поскольку с июля 1914 года до начала войны он находился на курорте в Карлсбаде. Это важно подчеркнуть, потому что, обсуждая немецких поджигателей войны, необходимо сказать следующее: безусловно, такие поджигатели войны существовали, и, если бы кто-то попытался решить конкретную проблему поджигательства войны, он столкнулся бы с трудностями в отношении таких лиц, как я уже упоминал, если бы захотел полностью их оправдать.
И наконец, то, что я сказал о Никите Черногорском – не знаю, белый он или черный – можно вывести из того факта, что еще 22 июля 1914 года две его дочери, эти – простите за выражение – демонические женщины, в Санкт-Петербурге, в присутствии Пуанкаре, на пышных придворных торжествах, сказали французскому послу, который сам пересказал этот удивительный факт в своих мемуарах в сумбурной, старческой манере: «Мы живем в историческое время; только что пришло письмо от нашего отца, и в нём говорится, что в ближайшие дни будет война. Она будет великолепной. Германия и Австрия исчезнут, мы пожмем друг другу руки в Берлине».
Вот что сказали дочери короля Никиты, Анастасия и Милитца, французскому послу в Санкт-Петербурге 22 июля – обратите внимание на дату. Это тоже факт, заслуживающий упоминания. Итак, я бы сказал, что нам не стоит слишком углубляться во все менее важные детали. Однако существенную роль сыграет то, что к 31 июля 1914 года события в Берлине настолько резко обострились, что практически все решения о войне и мире в Берлине легли на плечи генерал-полковника фон Мольтке, и он, конечно же, мог составить мнение о ситуации, основываясь исключительно на военных соображениях.
Именно это необходимо учитывать; потому что для оценки ситуации в Берлине в то время крайне важно точно знать – я бы сказал, почти по часам – что происходило в Берлине примерно с четырех часов дня субботы до одиннадцати часов вечера.
Это были решающие часы в Берлине, в которые решалась огромная трагедия мировой истории. Эта всемирно-историческая трагедия развернулась таким образом, что тогдашний начальник Генерального штаба, исходя из произошедшего, или, по крайней мере, из всего, что было известно в Берлине о событиях, не мог поступить иначе, как отдать приказ о выполнении плана Генерального штаба, который годами готовился в ожидании того, что в конечном итоге оказалось единственно возможным исходом.
Различные союзы были таковы, что европейскую ситуацию можно было рассматривать только так: если балканские беспорядки распространятся на Австрию, Россия неизбежно вмешается. Союзниками России были Франция и Англия. Им пришлось бы каким-то образом участвовать. Однако затем события развивались автоматически таким образом – не было необходимости задавать дальнейшие вопросы – что Германия и Австрия должны были объединить силы, и от Италии они получили самые определенные гарантии, даже подробно оговоренные в заключенном соглашении, вплоть до количества дивизий и того, как они будут участвовать в потенциальной войне. Вот что можно было узнать в Берлине, вот что было под рукой у человека, который, по сути, знал лишь две отправные точки относительно мировой ситуации. Вот два принципа, которых придерживался генерал-полковник фон Мольтке: во-первых, если начнётся война, то эта война будет ужасной, произойдёт нечто чудовищное.
И любой, кто знал поистине утонченную душу генерал-полковника фон Мольтке, понимал, что такая душа не могла с легким сердцем окунуться в то, что считала самым ужасным. Однако другой ее чертой была безграничная преданность долгу и ответственности, и это, в свою очередь, не могло иметь иного эффекта, кроме того, который имел место.
Если то, что произошло тогда, можно было предотвратить, то это должно было быть предотвращено немецкими политиками; это должно было быть предотвращено тем, что вы сами могли бы посчитать предотвратимым, если я обращу ваше внимание на следующие факты: это была суббота после обеда; приближалось событие, которое должно было привести к решению, и затем, после четырех часов, начальник Генерального штаба фон Мольтке встретился с кайзером, Бетманом-Хольвегом и рядом других господ в довольно радужном настроении.
Из Англии только что пришло сообщение – хотя, я думаю, его вряд ли можно было правильно прочитать, иначе его нельзя было бы истолковать так, как оно было истолковано, – и это сообщение, по мнению немецких политиков, указывало на то, что с Англией ещё можно всё утрясти. Никто и понятия не имел о непоколебимой вере англичан в миссию англосаксонизма; вместо этого они всегда проводили политику, подобную страусу. В этом был трагизм.
Они считали, что из такой телеграммы можно сделать вывод, что все может сложиться иначе, чем то, что произошло. Кайзер отказался подписать приказ о мобилизации. Я специально отмечаю, что первоначально, вечером 31 июля, кайзер не подписал приказ о мобилизации, хотя начальник Генерального штаба, основываясь на своем военном суждении, считал, что этому сообщению не следует придавать значения, а план войны должен быть абсолютно реализован.
Вместо этого, в присутствии Мольтке, дежурному офицеру был отдан приказ позвонить и сказать войскам на западе, чтобы они держались подальше от границы, и кайзер сказал: «Сейчас нам, конечно, не нужно вторгаться в Бельгию».
То, что я вам рассказываю, содержится в записках, которые сам генерал-полковник фон Мольтке сделал после своего весьма своеобразного прощания, записках, которые должны были быть опубликованы с согласия госпожи фон Мольтке в мае 1919 года, в решающий момент, когда Германия собиралась рассказать миру правду непосредственно перед подписанием Версальского договора.
И любой, кто прочитает то, что должно было быть опубликовано в то время, что вышло из-под пера самого фон Мольтке, ни на секунду не сможет прийти к выводу, что эти вещи, столь ярко выражающие внутреннюю честность и порядочность, не могли произвести значительное впечатление на мир до Версальского договора.
Итак, брошюра была напечатана во вторник днем и должна была выйти в среду. Не буду вдаваться в подробности. Ко мне в дверь постучал немецкий генерал, желая убедить меня, глядя на толстую стопку папок, что три пункта в этих документах неверны. Мне пришлось сказать генералу: у меня большой опыт филологической работы. Груды папок не производят на меня впечатления, пока их не проанализируют филологически, потому что нужно знать не только то, что в них содержится, но и то, чего в них нет, а любой, кто проводит историческое исследование, изучает не только то, что содержится, но и то, чего не хватает.
Но я должен был сказать следующее: вы внесли свой вклад в эту работу, и мир, естественно, предполагает, что вы знаете факты. Поклянетесь ли вы, когда я опубликую брошюру с мемуарами Мольтке, что эти три пункта неверны? – И он сказал: «Я абсолютно убежден, что эти три пункта верны, потому что их можно констатировать, как верные, и с психологической точки зрения».
Но, конечно, в то время публиковать брошюру было бессмысленно – были задействованы все формы преследования – брошюру просто конфисковали бы; это было очевидно. Я не мог опубликовать брошюру, за которую пришлось бы клясться перед всем миром, что три пункта в ней неверны. Ибо мы живем в мире, где вопрос не в добре и зле, а в том, где и что решает власть, и какая власть.
Я знаю, что то, что я написал на пятой странице этой брошюры, вызвало бы особое возмущение, но посчитал необходимым правильно осветить ситуацию. Я написал: «Неудачное вторжение в Бельгию, бывшее военной необходимостью и политической невозможностью, демонстрирует, насколько всё в Германии в период, предшествовавший началу войны было доведено до крайности военного решения».
Таким образом, военное решение осталось совершенно неизменным; политика рухнула, превратившись в тщетную попытку. Это было вызвано нежеланием немцев принять грандиозность перспектив, к которым они были особенно предназначены, перспектив, которые проявились в великих, значимых эпохах немецкого культурного развития, перспектив, которые игнорировались в конце XIX и начале XX веков.
Тот факт, что за такой ситуацией могло последовать только несчастье, сильно тяготил начальника Генерального штаба, и когда к нему подошел офицер, чтобы подписать директиву, которая должна была быть отправлена после телефонного молчания войскам на бельгийско-французской границе, начальник Генерального штаба с силой ударил ручкой по столу, разбив ее, и заявил, что никогда не подпишет такой приказ; войска окажутся в опасности, даже если такой приказ поступит от начальника Генерального штаба.
И из этого мучительного, отчаянного состояния начальника Генерального штаба вызвали. Было уже далеко за десять часов. Из Англии пришла еще одна телеграмма, и – я бы предпочел не вдаваться в подробности – верховный главнокомандующий сказал: «Теперь вы можете делать, что хотите!».
Видите ли, нужно вдаваться в детали, а я привел лишь несколько основных моментов о том, что, так сказать, происходило на континенте. Я также хотел бы упомянуть контрмеры, которые происходили на другой стороне. Однажды станет известно достоверное свидетельство – опять же, я говорю это не просто так – однажды станет известно, что двое мужчин, Асквит и Грей, одновременно с тем, что, как я только что описал, происходило в Берлине, сказали: «Ну, что это такое на самом деле? Неужели мы до сих пор вели английскую политику с завязанными глазами?!». Они имели в виду английскую политику, которая велась другой стороной как бы совершенно с завязанными глазами, что они тоже были слепы.
И они сказали: «Теперь повязка снята!», – это было в субботу вечером, – «теперь, когда мы видим, то стоим перед пропастью; теперь нам остается только вступить в войну». Это размышления, звучавшие по другую сторону Ла-Манша, и я прошу вас воспринять всё это таким образом, чтобы их можно было значительно расширить, ибо за отведённое мне время я могу лишь дать представление об атмосфере, представить вам то, что, хотя бы немного, проливает свет на произошедшие события.
И затем, если вы всё это примете, я прошу вас с пониманием прочитать то, что я написал в своей статье «Мысли во время войны», в которую я намеренно вставил подзаголовок: «Для немцев и тех, кто так не думает, это должно быть ненавистно». Там всё тщательно продумано. Я прошу вас взглянуть на то, что я там написал, с этой точки зрения: дело не в том, что обычно называют моральной виной или моральной невиновностью, а в том, что события должны быть возведены на уровень исторического становления, потому что произошло нечто чрезвычайно трагическое, потому что случилось нечто, о чём можно говорить, когда начинают говорить об исторических необходимости, необходимости, в принципе, не следует вмешиваться в такие суждения, как я изначально указал.
Ситуация гораздо серьезнее, чем сейчас думает мир; тем не менее, она такова, что миру необходимо обязательно сообщить, что путь к упорядочиванию хаоса должен быть проложен именно оттуда. Но в настоящее время нет никакой возможности представить миру то, что предпринимается в этом направлении, иначе как в искаженном и оклеветанном виде.
То, что я вам сегодня рассказал о генерал-полковнике фон Мольтке, позволяет судить об этом человеке в этот решающий час; но, как вы знаете, есть люди, которые утверждают, что служили в Генеральном штабе, и умудряются говорить самые клеветнические вещи о генерал-полковнике фон Мольтке, включая сфабрикованную абсурдную историю о том, что в Люксембурге перед битвой на Марне были проведены антропософские мероприятия, и именно поэтому генерал-полковник не справился со своим долгом.
Если подобные вещи могут говориться из таких кругов, то это показывает, в каком моральном состоянии мы находимся сегодня, и трудно найти путь к истине в рамках этой моральной проблемы. Для этого нам действительно понадобилось много, довольно много людей, и только после того, как я изложу вам упомянутые мною предпосылки, я хотел бы зачитать предложение из мемуаров Мольтке, которое покажет вам, что жило в душе этого человека, во-первых, относительно его мнения о необходимости войны, и, во-вторых, относительно его чувства ответственности. Ведь речь идет не о создании жесткого понятия вины, а скорее о том, чтобы обратиться к тому, что жило в душах людей в то время.
Это очень простая фраза, написанная Мольтке, фраза, которая часто произносится, но есть разница между тем, что произносит ближайший человек, и тем, в чьей душе зародилось решение о войне. Он писал: «Германия не развязала войну; она не вступила в неё из-за жажды завоеваний или агрессивных намерений против своих соседей. Война была навязана ей врагами, и мы боремся за наше национальное существование, за выживание нашего народа, за нашу национальную жизнь».
Когда исследуешь факты, нельзя прийти к правильному ответу, просто начав с чего-то; нужно начать там, где действуют реалии, реальные события, и если можно показать, что существенный аспект этих реалий действует в душе человека, то это один из фактов, создавших ситуацию, если такое осознание существовало в этой душе.
Также крайне важно, если мы хотим оценить ситуацию, внимательно изучить то, что происходило среди сорока-пятидесяти человек, непосредственно причастных к началу этой ужасной катастрофы. Любой, кто формирует мнение по этим вопросам не на основе предрассудков, а на основе фактических знаний, знает, что, по сути, все были совершенно не в курсе, за исключением сорока-пятидесяти человек, которые спровоцировали начало войны и в основном действовали в контексте европейских дел.
Во время войны у меня была возможность обсудить эти вопросы со многими людьми, которые могли оценить ситуацию, и я никогда не стеснялся в выражениях. Например, я сказал человеку, тесно связанному с управлением нейтральным государством: «Можно считать общеизвестным фактом, что в нашу так называемую демократическую эпоху около сорока-пятидесяти человек – в том числе женщины, – и не только в рамках Антропософского Общества, были непосредственно вовлечены в эту международную катастрофу. Необходимо сначала подняться на тот уровень, с которого мы могли бы действительно оценить эту ситуацию».
Вместо этого, об этих серьезных, меняющих мир событиях сообщается много информации, основанной на поверхностности «белых книг» и подобных им документов, и было чрезвычайно трудно человеку, – который не стал бы говорить, если бы не знал вещей иначе, чем многие другие, – пролить свет на то, что необходимо всюду, где выносились суждения о ситуации с 1914 года.
Для меня все началось с того, что в Швейцарии в меня повсюду бросали книги озаглавленные «Я обвиняю», и я, – вы же знаете, насколько опасными иногда были эти ситуации, – не мог сказать людям ничего, кроме правды, хотя это чаще всего было наименее понятным: «Читайте», – говорил я, – «не то, что написано в такой книге с юридической изощренностью, читайте стиль, читайте всю структуру, всю презентацию книги, и если у вас есть хоть какой-то вкус, вы должны сказать, что это политическая закулисная литература!».
Мне приходилось повторять это снова и снова людям как из нейтральных, так и из ненейтральных территорий. Конечно, я не утверждаю, что в этой книге «Я обвиняю» нет ни капли правды; но она, по меньшей мере, исходит из такой перспективы, которая была бы уместна для оценки трагической всемирно-исторической ситуации, в которой, безусловно, оказался мир в 1914 году. И необходимо указать на первопричины, если мы хоть немного склонны обсуждать вопрос вины.
Да, этот вопрос вины тоже должен нас чему-то научить. Видите ли, сразу после злополучного заявления о намерении заключить мир, сделанного в Германии осенью или зимой 1916 года, а затем и после всего фантастического процесса с «Четырнадцатью пунктами» Вудро Вильсона, я обратился к ответственным лицам прямо тогда и там – я никогда не был настойчив, люди охотно шли мне навстречу – с просьбой, которая, надо признать, некоторым казалась парадоксальной, о том, чтобы идея трёхчленности социального организма была представлена миру в противовес нереалистичным «Четырнадцати пунктам» Вильсона, которые, несмотря на свою нереальность, тем не менее, могли в изобилии мобилизовать корабли, пушки и людей.
И мне пришлось стать свидетелем того, что, хотя некоторые люди ясно понимали, что подобное должно было произойти, никто на самом деле не осмелился предпринять что-либо в этом направлении, никто вообще. Что касается моего разговора с Кюльманном, я полагаю, что свидетель, присутствовавший на нем, сегодня снова здесь. Поэтому я никак не могу приукрашивать эти события. Но мне есть кое-что объяснить, и даже тогда я, конечно, не стану сегодня говорить вам никакой неправды, поскольку мы точно знаем, как все произошло. Например, я должен сказать следующее.
Видите ли, еще в январе 1918 года я считал весеннее наступление 1918 года абсолютно невозможным, и во время поездки из Дорнаха в Берлин мне довелось поговорить с одной фигурой – было понятно, что, когда приблизятся решающие моменты, именно эта фигура будет призвана руководить делами – об обстоятельствах, которые фактически развернулись только в ноябре 1918 года. И когда я получил некоторое представление о трёхчленности социального организма, я прибыл в Берлин. Там у меня появилась возможность поговорить с одной персоной.
Те, кто смог узнать тогда, как обстоят дела на самом деле, уже знали о наступлении в январе 1918 года; просто говорить об этом было нельзя. И у меня была возможность поговорить с военным деятелем, который был чрезвычайно близок к генералу Людендорфу.
Разговор принял неожиданный оборот, и я сказал: я не хочу подвергать себя опасности быть обвиненным во вмешательстве в военно-стратегические дела, а скорее хочу говорить с определенной отправной точки, с которой мой военный дилетантизм даже не будет рассматриваться. Я сказал, что в весеннем наступлении Людендорф, возможно, добьется всего, о чем только может мечтать; но я все же считаю это наступление абсурдом – и привел три причины, которые у меня были для этого. Человек, с которым я разговаривал, сильно разволновался и сказал: «Что вам нужно? У Кюльмана ваша записка в кармане. Он ездил с ней в Брест-Литовск. Вот так политика нам служит. Политика не для нас (то есть, не наше дело)!». «Мы, военные, ничего не можем делать, кроме как сражаться».
В 1914 году начальник Генерального штаба оказался в ситуации, когда ему пришлось написать о вечерних часах: «Атмосфера становилась все более напряженной, я остался совсем один». Описывая атмосферу между десятью и одиннадцатью часами, он написал: «Кайзер сказал: „Теперь можете делать, что вам угодно!“».
А в 1918 году можно было услышать: «Политика совершенно не актуальна; её не существует; мы ничего не можем делать, кроме, как сражаться!». Мои уважаемые друзья, и сейчас положение не стало лучше, и я хотел бы предложить вам неприятное, хотя и субъективное, доказательство того, что ничего не изменилось.
И снова та же отстранённость от реальности, та же абстрактность, которую Вудро Уилсон продемонстрировал в Версале. И снова Хардинг говорит с той же позиции, и в его речи, которая максимально сумбурна, произнесена без всякого чувства реальности и снова повторяет одни и те же старые фразы – сейчас, когда мы сталкиваемся с экономическими решениями так же, как и с политическими тогда, – я не вижу в ней ничего, что указывало бы на то, что эти люди хоть как-то осознают надвигающуюся угрозу.
Практически невозможно привести людей к какому-либо выводу. Неважно, демонстрировал ли Вильсон свою растерянность в Версале, или некто говорил с той же позиции несколько позже. Важно то, что нужно иметь острый глаз, основанный на реальности.
Следует также обратить внимание на такие вещи, как тот факт, совершенно неслыханный для любого, кто обладает чувством политической ситуации, что государственный деятель Ллойд Джордж, столь характерный в современном понимании, недавно сказал: «Нельзя, в старом смысле, возлагать моральную вину на Германию за войну; народ ввязался в нее из-за своей глупости».
Именно об этом он говорил несколько недель назад, и вы знаете, как он говорил с Симонсом в Лондоне. Поэтому можно судить о правдивости выступлений людей, и, если у людей по-прежнему нет стимула к размышлению над этими вопросами, они должны его обрести, развивая понимание более широкой картины. Эти более широкие соображения сыграли свою роль в этой катастрофе, и наше несчастье в том, что никто даже не догадывался о них. Необходимо создать возможность для того, чтобы глобальные соображения, от которых всё зависит, были учтены сегодня в Центральной Европе.
Но до тех пор, пока истина очерняется теми, кто считает, что обладает своеобразной монополией на германизм, до тех пор, пока такие люди называют кого-то предателем германизма, даже если сказанное, если его действительно понять, идеально подходит для обеспечения законного места немецкого народа, ситуация не улучшится. Люди с совершенно иной волей, люди, которые прежде всего стремятся к признанию истины, должны объединиться.
Конечно, в Германии тоже были поджигатели войны; но всё, что они делали, в решающий момент оказывалось совершенно неактуальным. Однако важно то, что я объяснил в последней главе своих «Ключевых моментов»: потеряв из виду грандиозную цель, мы достигли нулевой точки политической эффективности. Мы поднимемся в рамках германской культуры только, когда будем стремиться к грандиозным целям; ибо тот, кто искренне и от всего сердца, а не просто пустыми словами – простите за несколько грубое выражение – знает, что истинная немецкость, германизм означает именно это: быть неразрывно связанной с грандиозными замыслами.
Но мы должны снова вернуться к великим точкам зрения немецкого народа. И я говорю вам об этом сегодня именно, исходя из опыта. Несмотря на формулировку вопроса, мне, возможно, и не нужно было на него отвечать; но я хотел ответить именно на этот вопрос, и кое-что, ведущее к ответам на подобные вопросы, станет вам ясно, когда я представлю заключительный отрывок, который задавший вопрос дал мне в качестве дополнения.
Он пишет: «Я счел бы очень ценным опубликовать и широко распространить правильную, ясную точку зрения по всему этому вопросу о вине за войну, возможно, в виде меморандума». Что ж, это должно было произойти еще в мае 1919 года. Меморандум даже был напечатан. Внутри-германский мир помешал его публикации.
Давайте не будем просто оставаться в позиции, формирующей мнение о том, что нечто подобное должно произойти; давайте поддержим тех, кто не хочет довольствоваться этим мнением, но кто давно, именно в решающий момент, пытался сделать то, что здесь предлагается. Тогда мы добьемся прогресса.
Дорогие друзья! Я решил сегодня выступить перед вами с этими замечаниями, поскольку я верю, что среди немецкой молодежи есть люди, обладающие здравым смыслом, душевной теплотой и открытостью к истине, не отворачивающиеся от истинной немецкости, и, поскольку я, возможно, могу обратиться здесь с некоторым мнением к молодежи, возможно, к лучшим представителям нашей молодежи.