Они знали всё. Все секреты. Это было главное.
Его тайны были лёгкими, яркими и многочисленными, как воздушные шарики. Он влюблялся легко и часто: то в длинноволосую Катю из параллельного класса, то в строгую Марину, старшеклассницу из спортивной секции, то в загадочную новенькую, которая проучилась две недели и уехала. Он делился с Саней каждым вздохом, каждым подаренным взглядом, каждым эпическим провалом.
– Она сегодня ко мне подошла! – таращил он глаза, полные надежды.
– Она сегодня ко мне подошла, – передразнивала она его через неделю, когда объект обожания хихикала с другим.– Расслабься, Тимыч. Выдохни. Сердце у тебя, как шар для пинг-понга – прыгает по всему залу.
– Ага, – хмурился он, но не обижался. Саня была права, и с ней можно было говорить обо всём без тени стыда.
Её тайна была одна: тяжёлая, нелепая и, казалось, вечная. В двенадцать лет она вдруг поняла, что влюблена в Илью – высокого, улыбчивого парня своей старшей сестры Жени, который приходил в гости, благоухал дорогим одеколоном и сыпал шутками, вызывая всеобщий смех. Это была та любовь, о которой не расскажешь. Мучительная, стыдная и безнадёжная. Но она рассказала – Тиму. Однажды, когда они сидели на его балконе, провожая взглядом гаснущее солнце, она не выдержала тяжести этой тайны.
Он выслушал, не перебивая. Не засмеялся. Не бросил: «Дура, он же взрослый». Тим просто смотрел вдаль, а потом вздохнул.
– Жесть, – сказал он. И всё. Но в этом «жесть» была вся его солидарность. Он понял. И он принял эту её боль как свою.
С тех пор их связывал негласный договор. Он стал хранилищем её самой нелепой и болезненной тайны. Она же, в свою очередь, была его санитаром, вытаскивающим из очередного боя его раненое сердце, перевязывающим его сарказмом и возвращающим в строй.
Так и жили. Он – в вихре сияющих, мимолётных «люблю». Она – с одним тихим, невозможным «обожаю». И каждый был убеждён, что знает о другом главное.
В седьмом классе пришла новенькая, звали Алиса. У неё были волосы цвета спелой пшеницы, собранные в высокий хвост. На перемене она читала книгу с драконами на обложке. Для Тимофея это было смертельное сочетание.
Саша наблюдала это с первого дня. Видела, как его взгляд прилипает к стройной спине в белой блузке, как он нарочито громко смеётся рядом, как роняет ручку, чтобы нагнуться за ней, когда Алиса проходила мимо.
– Ты как жук-олень на свет фонаря, – фыркнула она на одной из перемен, склонившись над своим дневником. – Только рогами по парте не стучи, а то спугнёшь.
– Отвали, – пробормотал он, не отрывая глаз от затылка предмета обожания.
– Смотри-смотри, – продолжала она, выведенная из себя его игнорированием. – Глаза вытекут. Или мозги. Хотя у тебя их, кажется, и так немного на эту тему.
Он терпел её колкости весь день, огрызаясь от злости и бессилия. А после последнего звонка, когда они вышли во двор, и Алиса скрылась за углом, он неожиданно схватил Сашу за локоть.
– Сань...
В голосе его не было прежней досады. Только растерянность.
– Чего? – буркнула она, вырывая руку.
Он потоптался на месте, покраснел до корней волос и выдавил:
– А как ей понравиться-то? Ты ж девчонка. Объясни.
Саша замерла, глядя на него. В её голове пронеслась буря мыслей: «Он что, совсем идиот? Я же над ним весь день смеюсь! А он у меня совета спрашивает! Про неё!» Но в его зелёных, прозрачных глазах не было ни издёвки, ни хитрости. Было чистое доверие. Он спрашивал у эксперта. У неё, Саши.
Она вздохнула, смирившись с этой абсурдной ролью, и приняла вид стратега.
– Цветы, – отчеканила она. – Но не эти, у бабки с рынка. А что-нибудь одно, но красивое. И подарки. Не огромные. Маленькие, но чтобы думала про тебя. Книжку про драконов, раз читает. И главное… – она ткнула его пальцем в грудь, – не будь таким идиотом. Не пялься. Не роняй ничего. Говори нормально, а не мычи.
Он слушал, серьёзно кивая, будто записывал в тетрадь. Потом глубоко вздохнул.
– Ладно, – сказал он. – Буду стараться не быть идиотом.
Он помолчал, глядя куда-то мимо неё, и добавил с такой искренней, горькой интонацией, что у неё ёкнуло сердце:
– Но это сложно.
Тим развернулся и побрёл к дому, погружённый в мысли о цветах, драконах и сложной миссии: не выглядеть идиотом. А она стояла и смотрела ему вслед, чувствуя странную, щемящую пустоту в месте, где только что кипела злость.
А в восьмом классе ему пришла в голову «блестящая» идея. Как-то после провального похода в кино с другой девчонкой, Ленкой, которая потом всем рассказывала, что он целуется «как тюлень».
– Не могу же я так и остаться тюленем, – мрачно констатировал он, развалившись на диване в её комнате.
– Какие твои годы, – изрекла Саша мамину фразу, не отрываясь от телефона.
– Надо тренироваться, – заявил он, глядя в потолок.
– Ну так тренируйся. На помидорах.
– На помидорах не то. Надо… на ком-то. Чтобы была обратная связь.
Она медленно опустила телефон. В ней вспыхнуло понимание, а затем – холодная ярость.
– Ты сейчас куда клонишь, Соколов?
– Да я просто… – он развёл руками. – Мы же друзья. И ты девушка. И ты меня точно не сдашь. Может… попробуем? Чисто технически. Чтобы я знал, как надо.
Её лицо исказилось от возмущения. «Чисто технически».
– Ты совсем охренел? – прошипела она.
– Саш, ну что такого? – Он смотрел на неё с такой наивной, дурацкой надеждой, что рука сама потянулась бы дать ему подзатыльник. – Мы же взрослые. Это просто навык.
Что-то в ней дрогнуло. Может, жалость к его тюленьим неудачам. Может, дьявольское любопытство. Может, тот самый детский научный интерес: а как это вообще?
– Ладно, – выдохнула она, отложив телефон. – Но только раз. И чтобы никто. Никогда.
Он кивнул, серьёзный, словно перед ответственной операцией. Подвинулся ближе. Лицо его стало сосредоточенным, почти суровым.
И когда он наклонился, закрыв глаза, она вдруг увидела не Тимку, не своего болванчика-друга, а парня. С резкой линией скулы, с тёмными длиннющими ресницами, с губами, которые вот-вот коснутся её губ. Паника ударила в виски, горячая и плотная.
Саша ощутила влажное, неуверенное прикосновение его губ. Пахло мятной жвачкой и его обычным запахом – чистого хлопка и чего-то тёплого.
А потом он, видимо решив, что надо «включить технику», открыл шире рот и засунул язык.
Она отпрянула, оттолкнула его так, что он чуть не слетел с дивана.
– Ты дурак?! – выкрикнула Саша, вытирая рот тыльной стороной ладони. В глазах стояли слёзы – от злости, от стыда, от непонятного оскорбления. – Что ты делаешь?!
Он сидел, сбитый с толку, ноздри его раздувались.
– Я… тренируюсь. Ты же согласилась.
– Тренируйся на своей подушке, придурок! – Она вскочила, тыча в него пальцем. – Я тебе не учебный полигон! Убирайся!
Он ушёл, бормоча что-то невнятное про женскую нелогичность. А она ещё долго сидела, прижав ладони к горящим щекам, пытаясь понять, что это было. Почему от одного глупого, неловкого касания внутри всё перевернулось и заболело так, будто он не целовал её, а вырвал что-то важное, о существовании чего она даже не подозревала?
И почему теперь мысль о том, что он пойдёт «тренировать технику» с какой-нибудь Алисой или Ленкой, вызывала не смех, а тихое, ядовитое чувство, очень похожее на то самое, за которое она дразнила его все эти годы? Только теперь это чувство было направлено на неё саму.
Тимофей не стал доучиваться в школе после девятого класса. В Пореченске был колледж, где можно было получить специальность и сразу работать с отцом. Он и не уезжал никуда. Но в школе она теперь осталась одна. Вернее, не совсем одна – с Яной. Та была тихим островком спокойствия, с ней можно было обсуждать книги и мечтать о будущем. Но с Яной нельзя было, закатив глаза, прошептать: «Смотри, у Марьиванны юбка задралась!» и получить в ответ беззвучный, доведённый до истерики хохот. Яна была подругой, но не другом.
С его уходом в её жизни образовалась зияющая пустота, которую она сначала не признавала. Илья, мучивший её сердце в двенадцать лет, давно превратился в мужа сестры. Теперь её взгляд, сам того не замечая, искал в толпе не его силуэт, а высоченную, чуть сутулую фигуру, которой в школьном коридоре больше не было.
Тим отучился в колледже и ушёл в армию. Не в далёкие, романтичные края, а в какую-то учебку под Рязанью, а затем в часть в Нижегородской области. Скучно, грязно, холодно.
На проводы Саша пришла потому, что «так надо» – все шли, и мамы бы не поняли её отсутствия. Стояла чуть в сторонке, наблюдая, как он в новой, не по размеру форме неуклюже обнимает родню. Рядом с ним вилась Ленка – из их параллели, с нарощенными ресницами и нескрываемой тоской в глазах, поклявшаяся при всех его ждать. Саша поймала взгляд Тимыча через толпу, и он едва заметно дёрнул уголком губ. А глаза у него были пустые, как вытоптанное поле.
Под конец, когда мать уже выплакалась, а отец похлопал по плечам, он отцепился от всех и подошёл к ней.
– Ну что, Синичкина, прощай, – сказал Тим, и голос у него был чужой, напряжённый.
– Не прощай, а пока, – буркнула она, глядя куда-то мимо него, на грязный асфальт. – Армия же всего ничего.
– Год, – он усмехнулся. – Триста шестьдесят пять раз «всего ничего».
Пауза повисла тяжёлая, словно брезент на армейской палатке.
– Ленка обещает писать, – выдавил он, и это прозвучало как обвинение в её сторону. Мол, а ты?
– Ну, значит, не заскучаешь, – она бросила в урну конфетный фантик. – Письма облизывать будешь. Романтика.
Он коротко и сухо рассмеялся.
– Ага...
И тут грянула команда строиться. Он обернулся, сделал шаг, потом резко повернулся обратно. Его лицо было мокрым – то ли от дождя, то ли нет.
– Саш...
– Чего?
– Смотри там… не выдумывай ничего. Учись нормально.
– Ладно, – кивнула она, и ком в горле мешал дышать. – Вали уже, солдат.
Он развернулся и пошёл, не оглядываясь, растворяясь в зелёной толпе таких же испуганных мальчишек в негнущейся форме. Ленка запричитала, уткнувшись его маме в плечо.
Саша стояла, пока последний автобус не скрылся за поворотом. Потом пошла домой одна. Думала не о том, что он уехал, а о том, что попросил её не выдумывать. А она уже всё выдумала. И никому, даже ему, об этом не сказала.
К тому времени Саша поступила на фельдшера в медколледж в областном центре. Всё было новым, чужим и пугающим. Именно тогда она села за стол и написала первое письмо.
«Тюлень Соколов, – начиналось оно. – Как там в твоём аквариуме? Тебя уже дрессируют прыгать через обруч?»
Она не писала о любви. Она писала на их языке. Рассказывала про тупых одногруппниц, про строгую преподавательницу анатомии, про то, как в морге чуть не блеванула. Дразнила его армейским бытом, придумывала нелепые сценарии: как он чистит картошку целыми днями или красит забор.
Его ответы приходили на тетрадных листах, исписанных угловатым почерком. Он жаловался на дедов, на кашу, на скуку. Рассказывал смешные армейские байки. И в каждом письме – где-то в середине или в конце – была строчка, которая читалась: «Спасибо, что пишешь. Твои письма – как увольнительная. С ними легче».
Кажется, писала только она. И его мама ещё, посылая посылки. А Саша – эти листки, исписанные чернилами и сарказмом. Они были связаны тонкой, хрупкой ниточкой, которая не давала ему забыть, кто он там, среди казарм и приказов: не просто солдат, а Тимыч, друг Синички, который умеет смешить её до слёз.
Потом он вернулся. Загорелый, ещё более широкий в плечах, с новыми, чуть более жёсткими морщинками у глаз. Но улыбка была той же – кривой, немного смущённой.
Он поступил в областной вуз на инженера-электрика. Снял комнату в общаге, которая оказалась в двадцати минутах ходьбы от её студенческого общежития.
Их миры снова сомкнулись. Не так тесно, как в детстве. Теперь между ними были его лекции, её смены на практике в больнице, его подработки, её зачёты. Но он был здесь, в том же городе. До него можно было доехать на трамвае. Можно было позвонить после тяжёлого дня и сказать: «Тимыч, я ненавижу всех. Сейчас приду, купи мне шоколадку и кофе».
И он ждал. Они сидели у него, ели шоколадку, пили кофе и ругали на чём свет стоит её преподавателей, его стройку, несправедливый мир.
Саша не думала тогда, что это счастье. Считала нормой. Что так и должно быть. Он был как свет в окне напротив: может гореть, может не гореть, но окно это никогда не исчезнет. Оно будет всегда. Потому что так устроен мир: есть земля, небо, река в Пореченске и Тимка, который где-то рядом.
Она ещё не знала, что самые главные вещи на свете – это те, что мы принимаем как данность. И что их можно потерять не из-за войны, не из-за расстояния, а из-за пары несказанных вовремя слов, которые застрянут в горле, как кость, и отравят всё.
Конец ознакомительного фрагмента.