Нелли обнаружила пропажу в воскресенье утром. Шкатулка стояла на месте, крышка закрыта, но внутри было пусто. Вернее, почти пусто — только старенький крестик на цепочке валялся на дне, тот самый, который она уже лет пять не носила.
Серёжки с гранатом — исчезли. Кольцо с бриллиантом, мамин подарок на свадьбу — исчезло. Золотой браслет, который она сама себе купила на первую большую зарплату — исчез.
Галина Ивановна уехала накануне. В пятницу вечером.
Нелли стояла посреди комнаты с пустой шкатулкой в руках и чувствовала, как внутри неё всё замерзает. Не злость, не истерика — какая-то звенящая тишина. И в этой тишине вдруг стало всё понятно. До самого донышка.
***
Свекровь появилась три месяца назад — как всегда, без звонка. Просто позвонила в дверь в четверг в обед. Нелли была на работе, а Степан открыл. И даже бровью не повёл, будто так и надо.
— Мама приехала на недельку, — сказал он вечером таким тоном, будто речь шла о том, что хлеба купил.
— Ты мог бы хоть предупредить, — сказала Нелли.
— Это же мама.
Это «это же мама» Нелли слышала уже четыре года. Под эту фразу можно было подвести всё что угодно. Что Галина Ивановна займёт их спальню, потому что «у неё спина больная». Что переставит на кухне всё по-своему — «так же удобнее». Что войдёт в ванную без стука — «чего стесняться-то, свои люди». Что не спросит разрешения — «я ж не чужая».
Галина Ивановна жила в Самаре. В трёхкомнатной квартире. Одна, после смерти мужа. Квартира была хорошая, ухоженная — Нелли никогда там не была, но знала: свекровь не бедствует. Приезжала она часто — четыре, пять, а то и шесть раз в год. Всегда без звонка. Всегда с таким видом, будто не в гости приехала, а домой вернулась.
А дом — вот он. Двушка в Москве, ипотека, которую они со Степаном тянули вдвоём. Ремонт, который Нелли два года планировала и делала сама. Каждая полочка, каждый цвет на стенах, каждая шторка — это всё её, выстраданное, любимое.
В тот приезд Галина Ивановна за три дня успела выбросить специи — «воняют ваши приправы», переложить Неллины вещи в шкафу — «так же больше места», и за ужином прочитать лекцию: «Молодым надо думать о детях, а не о карьере».
Нелли промолчала. Степан промолчал тоже. Только молчание у них было разное. У неё — злое, сжатое в кулак. У него — трусливое, удобное, молчание человека, которому проще не замечать.
Золото пропало через день после отъезда свекрови. Нелли обыскала всю квартиру. Нашла только крестик.
Она позвонила Степану. Перечислила всё, что лежало в шкатулке. Он помолчал и спросил:
— Ты уверена, что не забыла, куда положила?
Нелли трубку повесила. Молча.
***
На следующий день она пошла в хозяйственный магазин и купила новый замок. Мастер пришёл через два часа. К вечеру на двери висел другой цилиндр, и старого ключа у Галины Ивановны больше не было.
Степан вернулся с работы и долго стоял под дверью, прежде чем позвонить.
— Что это? — спросил он, войдя.
— Новый замок, — сказала Нелли. — Я сменила.
— Почему ты мне не сказала?
— Я сказала тебе о золоте. Ты спросил, не забыла ли я, куда положила.
Он замолчал. Потом выдавил:
— Мама не могла.
— Я никого не обвиняю, — ровно сказала Нелли. — Я просто сменила замок. В своей квартире. Это моё право.
Через неделю золото «нашлось». Галина Ивановна позвонила сама. Голос у неё был такой, каким говорят люди, которые знают, что виноваты, но ни за что не признаются. Взяла, мол, «на время», хотела почистить, такое золото надо чистить профессионально, а вы, молодые, ничего не понимаете. И вообще, хотела как лучше.
Степан прямо засветился весь — конфликт исчерпан, мама всё вернёт, жизнь налаживается.
Нелли сказала только одно:
— Новый ключ она не получит.
Подруга Марина, которой Нелли рассказала всё за чашкой чая, только головой покачала:
— Слушай, да это же кража. Самая настоящая. Ты понимаешь?
— Понимаю, — сказала Нелли. — Только докажи. Слово против слова. И Степан, сам знаешь, на чьей стороне.
— Да не на чьей он стороне, — отмахнулась Марина. — Он просто тряпка.
— Знаю, — тихо сказала Нелли. — Это даже обиднее.
***
Повестка в суд пришла через три недели. Галина Ивановна подала иск. Написано было красиво и страшно: «об устранении препятствий в пользовании жилым помещением». Мол, она — мать одного из собственников, много лет приезжала, ключи у неё были, а теперь злая невестка замки поменяла и лишила её законного права.
Нелли перечитала бумагу два раза. Потом позвонила Марине.
— Она на меня в суд подала, — сказала.
Пауза. Потом Марина:
— За что?
— За то, что я замки сменила. Говорит, мы одна семья, а я семейные узы разрушаю.
Марина помолчала, а потом говорит:
— Слушай, у меня есть одна знакомая, Юля. Она юрист, мы с ней вместе работали когда-то. Умная баба, в таких делах собаку съела. Ты ей позвони, прямо сегодня. Пусть подскажет.
Юля оказалась женщиной лет сорока, говорила коротко, по делу, без лишних соплей. Прочитала иск, подняла глаза на Нелли:
— Свекровь у вас прописана?
— Нет.
— Собственница?
— Нет. Мы с мужем собственники, пополам.
— А живёт она где?
— В Самаре. У неё там своя трёшка, хорошая.
Юля кивнула, даже улыбнулась чуть-чуть.
— Ну, считай, дело в кармане. По закону она для вашей квартиры — посторонний человек. Даже не член семьи, потому что вы с ней не живёте и хозяйства общего не ведёте. Шансов у неё — ноль. Но в суд сходить придётся. Ничего страшного, я с тобой пойду, если хочешь.
Нелли выдохнула. В первый раз за три недели выдохнула свободно.
***
Заседание было в среду. Зал небольшой, народу немного. Судья — женщина лет пятидесяти пяти, с очень спокойным лицом и внимательными глазами. Галина Ивановна сидела прямая, как палка, в бежевом жакете, с таким видом, будто это её тут обидели, а не она людей по судам таскает.
Степан тоже пришёл. Сел сзади, у самого выхода, лицо серое, глаза в пол.
Когда слово дали адвокату свекрови, тот начал красиво расписывать: как Галина Ивановна годами приезжала, как заботилась, как сына навещала, какие у них тёплые отношения, а тут — раз, и замки сменили, и мать за порог. Прямо разрушение семьи на корню.
Судья слушала внимательно. Потом посмотрела на Галину Ивановну и спрашивает — спокойно так, буднично:
— Скажите, вы собственник этой квартиры?
— Нет, но я мать...
— Вы прописаны в этой квартире?
— Нет, однако...
— А где вы живёте постоянно?
— В Самаре.
— Квартира там ваша?
— Моя. Трёхкомнатная.
Судья помолчала, заглянула в какие-то свои бумаги, потом опять на Галину Ивановну посмотрела. И говорит — тихо, но в зале каждый звук слышно было:
— Объясните мне тогда: зачем вам свободный доступ в московскую квартиру, где вы не живёте, не прописаны и даже не собственник? У вас своё жильё есть, никто вас оттуда не выгоняет. Какие такие препятствия вам чинят?
Тут адвокат свекрови рот открыл, хотел что-то вставить про семейные ценности, но судья его жестом остановила.
— Иск отклонить, — сказала она. — Собственник имеет полное право менять замки в своём жилье. Это не правонарушение, а нормальное пользование своей собственностью.
Галина Ивановна аж побелела. Открыла рот, закрыла, опять открыла. Сын в это время смотрел в пол и даже головы не поднял.
Нелли встала и пошла к выходу. Мимо свекрови. Мимо адвоката. У двери обернулась на секунду. Галина Ивановна смотрела на Степана. Степан смотрел в пол.
***
Степан ждал её у подъезда. Приехал на метро, хотя у них машина есть — побоялся, видно, вместе ехать, чтоб не говорить сразу. Стоял, руки в карманы засунул, в сторону смотрел. Поза у него была такая — жалкая и виноватая сразу.
— Иск отклонили, — сказала Нелли, проходя мимо.
— Я знаю. Я там был. Нелли, подожди.
Она остановилась.
— Я не знал, что она подаст в суд, — сказал он. — Честно.
— А то, что она золото взяла, ты знал?
Он молчал. И молчание это было красноречивее любых слов.
— Степан, — сказала Нелли. Тихо так сказала, без крика, но у него аж плечи дрогнули. — Я тебя люблю. Я никуда не ухожу. Но дальше будет так: ты сам разговариваешь с матерью. Сам объясняешь ей, что к чему. И ты перестаёшь делать вид, что ничего не видишь. Потому что я устала одна всё видеть. Если не получается — тогда да, тогда разговор другой будет.
Он молчал долго. Мимо машины проезжали, во дворе собака залаяла, где-то小孩и закричали. А он всё молчал.
— Хорошо, — сказал наконец. Тихо, но вроде бы искренне.
Нелли кивнула и пошла в подъезд. Лифт ждать не стала, пошла пешком, по лестнице. Надо было проветриться после всего этого.
Галина Ивановна перестала приезжать без звонка. Вообще перестала приезжать — месяца два молчала. А потом позвонила. Голос был какой-то другой — не тот, командный, а будто поубавилось в нём спеси.
Спросила, можно ли приехать летом, на недельку, если она заранее предупредит.
Нелли сказала: можно.
Ключ она так и не отдала. Но это было уже неважно. Важно было другое: в доме наконец-то перестало пахнуть чужой волей.