Из наследия Рудольфа Штейнера

Перевод 174-Б тома : "Духовные предпосылки Мировой Войны"

В военные годы Рудольф Штайнер каждую свою лекцию, прочитанную в Антропософском обществе в странах, охваченных войной, начинал словами памяти о тех, кто служил на фронте, и о тех, кто прошёл через врата смерти. Он говорил:

«Мы помним, мои дорогие друзья, духов-хранителей тех, кто выстоял на великих полях сражений нынешних событий:

Да принесут ваши крылья

Молящую любовь наших душ

Землянам, вверенным вашей заботе.

Чтобы, ваша сила соединила,

Нашу мольбу, излучающуюся в помощь,

Душам, которые с любовью её ищут!

Для тех, кто в результате этих событий прошёл врата смерти:

Духи ваших душ, деятельные стражи,

Да принесут ваши крылья

Молящую любовь наших душ

На вашу защиту надеющимся людям сфер.

Чтобы, соединённая с твоей силой,

Наша мольба воссияла в помощь

Душам, которые с любовью её ищут!

И дух, который мы ищем через наше пылкое познание, дух, придающий смысл, цель и содержание земной жизни, дух, спустившийся с божественных высот через тайну Голгофы, да пребудет с тобой и твоим тяжким долгом.

В других случаях слова были такими, что мы вновь обращаемся сначала к духам-хранителям тех, кто стоит на поле боя в столь трудных обстоятельствах:

Вы, охраняющие души-сфер,

Вы, ткущие на души сфер,

Духи, оберегающие человеческие души,

любовно действующие над человеческими душами,

из мировой-мудрости:

Услышьте нашу мольбу, узрите нашу любовь,

Вы, кто своими силовыми потоками,

желаете помочь объединиться,

отдавая дух, посылая любовь.

И обращение к духам-хранителям тех, кто в результате этих событий уже прошел через врата смерти:

Вы, кто охраняет небесные души,

Вы, кто ткет в небесных душах,

Духи, которые, оберегая,

с любовью трудятся над людьми,

из мудрости мира,

Услышьте нашу мольбу,

узрите нашу любовь,

Вы, кто, оберегая своими потоками силы,

с любовью трудятся над людьми,

ощущая дух, излучая любовь.

И дух, к которому мы стремимся приблизиться через нашу духовную науку, дух, который желал принести спасение земле, свободу и прогресс человечеству через Мистерию Голгофы, да пребудет с вами и вашими тяжкими обязанностями!».

I. ЛЕКЦИЯ

Штутгарт, 30 сентября 1914 г.

То, что мы в сущности могли уже давно предвидеть, быстро разразилось через различные события, разыгравшиеся в последнее время в мире. Мы стали свидетелями серьёзных событий, глубокое значение которых по-настоящему можно будет полностью постичь лишь позднее. И многое, я бы сказал, даже просто внешние аспекты того, что лежит в основе этих серьёзных событий, сегодня совершенно ускользает от нашего внимания.

Но для нас, мои дорогие друзья, в это серьёзное время особенно важно одно слово, которое я выражу следующим образом: годами мы пытались углубить наше духовное познание; мы пытались сделать своими знание, чувство и ощущение духовных миров, а также всё, что связано с этим знанием, чувством и ощущением. Но теперь мы действительно стоим перед определённым испытанием: способны ли мы, даже под тяжестью всех нынешних трудностей, твёрдо придерживаться великих идеалов, открытых нам через знание и чувствование духовного мира.

Там, где друзья собираются в наших ветвях, объединённые в основном общим чувством, конечно, легче придерживаться того, что духовная наука призвана принести человечеству, но мы должны всегда и везде помнить о великих идеалах, уже выраженных в нашем первом основном завете. Мы не являемся обществом, распространяющимся по однородным массам людей; мы стремимся распространять дух примирения по всей земле.

Это связано с тем, что мы подвергаемся определённому испытанию, ибо в наше время действительно трудно полностью развить чувство объективности по отношению к высшему идеалу – справедливости. (Примечание редактора: Стенограмму этой лекции нельзя считать полностью достоверной. Некоторые отрывки свидетельствуют о неполной, если не ошибочной, передаче произнесённых слов. Читателю рекомендуется обратиться к примечаниям в конце тома.)

Именно по причинам, которые станут ясны из моих сегодняшних слов, жителям Центральной Европы, и особенно немецкому народу, в настоящее время легче, чем другим, быть объективно справедливыми. Но и здесь необходимо не просто полагаться на непосредственные чувства, но, как серьёзные антропософы, мы должны попытаться с пониманием проникнуть в язык, который должен определять сегодня справедливость в духовном смысле.

Не потому, что я хочу поднять этот вопрос, как что-то личное, а потому, что для меня это симптоматично, хочу отметить следующее: первый том моей книги «Загадки философии», возможно, находится в руках у кого-то из вас. Второй том был напечатан до 204-й страницы во второй половине июля. Он обрывался на середине. Именно этот отрывок был для меня странным и симптоматичным. Мне было поручено охарактеризовать двух французских философов – Бутру и Бергсона. Я старался сделать это максимально объективно.

Затем мне пришлось перейти к Прейси, незамеченному, но выдающемуся мыслителю. После представления современной французской философии я должен был перейти к тому, что возникло по эту сторону Рейна, что проросло в Германии. Но тут как раз началась война. Я часто должен был озирать пустые поля тринадцатого листа.

А в это время с другого берега Рейна доносились разные голоса. Вы, конечно же, хорошо знакомы с этими голосами. Они говорили о немецком варварстве и тому подобном, бросая в наш адрес самые гнусные обвинения и клевету.

Можно сказать, что то, что мы пережили, было тягостным. Высокоуважаемые представители французской духовной жизни разжигали ненависть и страсти в народе. И в данном случае личный аспект вполне можно считать симптоматичным: когда приходилось говорить о французской философии в книге по истории философии, когда душа стремилась воздать ей должное, поистине горько было переживать, изо всех сил стремясь погрузиться в западную философию с максимальной объективностью, что эта философия, вопреки всем фактам, вопиет о «варварской роде за Рейном». Это было тем более горько, что одним из самых ярых критиков и ненавистников немецкого характера был Морис Метерлинк.

Примечательно: первое опубликованное произведение Метерлинка, уже в полной мере выражающее его сущность и характер, целиком основано на Новалисе, целиком почерпнуто из Новалиса, а Морис Метерлинк был бы никем без Новалиса. Все его последующие произведения целиком выросли из этой изначальной основы, почерпнутой из Новалиса. Это также проливает свет на то, как наше время понимает справедливость.

Сегодня отнюдь недостаточно прислушиваться к голосам, раздающимся тут и там под влиянием страстей; необходимо учитывать факты. Позволяя им говорить, мы обретаем объективность. А такая объективность не то же самое, что безразличие к этим отношениям.

В наше время происходят великие, потрясающие события. Будущая эпоха должна будет опираться на значимые события прошлого, чтобы понять происходящее в наше время, в том смысле, что мы говорим о повторениях. Не одно, а множество событий сливаются в повторение, составленное из значимых исторических событий.

Как некогда, в период расцвета греко-римской культуры, римлянам пришлось вести Пунические войны против Карфагена, как памятная битва при Милах решила судьбу римлян, которым пришлось защищать свою процветающую греко-римскую культуру под натиском ослабевающих сил внешне ещё сильной Карфагенской империи, так и мы обнаруживаем нечто вроде повторения некоторых событий в начале нынешней войны. Это можно видеть здесь и сейчас.

В то время между римлянами и карфагенянами произошло знаменательное сражение. У Карфагена был просто огромный флот, оказашийся бессильным против Рима с его немногочисленными кораблями. Римляне придумали необычную тогда идею строительства абордажных мостов, соединявших корабли, фактически превращая морское сражение в сухопутное, благодаря чему римляне одержали великую победу на знакомой почве.

Подобно тому, как тогда произошло нечто беспрецедентное, в Льеже произошло нечто, что мало кто может себе представить, нечто, имеющее некоторое сходство с описанными событиями и о котором будущие поколения будут говорить, как о самом важном событии. Я упоминаю об этом лишь потому, что хочу привлечь внимание к значимости событий, в которых мы сейчас живём.

Именно в эти дни решаются важные вопросы, как на Востоке, так и на Западе. Разрывает сердце мысль о том, что нам предстоит, и особенно в эти времена, когда решение маячит перед нами как нечто неопределённое, мы должны обратить ещё внимание на нечто чрезвычайно важное.

Я могу говорить об этом так, как хочу, потому что, в каком-то смысле, моя карма подготовила меня к этому. Я родился в том самом королевстве, которое, как говорят, внесло столь большой вклад в войну между народами. Но, взрослея, я понимаю, что с детства был обречён на бездомность. Мне не довелось испытать неповторимое чувство единения с соотечественниками и народом.

Более того, моё детство совпало с тем временем, когда я впервые столкнулся с германофобией в Австрии, когда австрийские немцы ещё не оправились от прусских побед, и австрийские немцы даже ненавидели немцев Рейха. Эта бездомность, дарованная мне кармой, даёт мне право говорить объективно, полностью осознавая, что именно через меня может говорить антропософское понимание.

Сегодня не подобает произносить пророческие слова. Поэтому пусть останется без ответа тот, кто говорит: «Непонятно, кто победит». Но победа, значительная победа, связанная с духовным созерцанием, неизгладимая для всех будущих эпох, уже одержана. Что же это за победа? Она была одержана ещё до начала войны.

Эту победу можно охарактеризовать следующим образом: разве Центральная Европа не была долго связана с Востоком? Мы, конечно же, не говорим о народах, живущих в Восточной Европе. Мы хорошо осведомлены об этом народе, и тот, кто хочет узнать правду о связи этого народа с развитием наций, должен прочитать цикл лекций «Миссия отдельных народных душ в связи с германо-нордической мифологией».

Этот народ на Востоке – нечто совершенно иное, чем триумвират, стоящий ныне на переднем крае конфликта против немецкой духовности: царизм, потерпевший поражение русский милитаризм и преследуемый панславизм. Из сердца Европы к этому триумвирату тянулись нити, хотя и не до самого последнего момента.

31 июля этого года объявление войны разорвало эту нить между руководством Германии и Австрии, и русским царизмом, уничтожило её. Это была великая победа... [Далее неясно. Смысл, по-видимому, в том, что события, развернувшиеся в то время между европейским центром, западными державами и Россией, требуют размышлений о мировой истории.]

В этом важные черты мировой истории. Не стоит закрывать глаза на противоестественность союза между Западом и Северо-Западом Европы и её Востоком, если стоять на антропософской почве справедливости. Давайте просто постараемся продолжать практиковать в эти трудные времена то, чему мы научились благодаря духовной науке и многому из того, что нам навязывали.

Когда мы спорили с госпожой Безант, один индийский учёный, говоря о том, как госпожа Безант призывала к терпимости, сказал, что госпожа Безант действовала так, словно кричала человеку, которому отрубили руку и который сопротивлялся: «Будь терпеливым, а не то начнётся драка!». Не свидетельствует о наличии мышления у того, кто не осознаёт абсурдности требования, чтобы кто-то другой позволил отрубить себе руку без сопротивления, а свидетельствует о непонимании. В последние недели я часто слышал такую ​​фразу: «Если бы Австрия не начала войну с Сербией, это было бы «терпимостью». – Абсолютно та же ситуация! Вы кричите человеку, которому вот-вот отрубят руку: «Терпи! Будь толерантным!».

У нас есть много способов обрести объективность в том, что так болезненно разворачивается вокруг нас; но для этого мы должны уметь мыслить правильно. Научиться мыслить – это также задача теософии. Существует цикл о народных душах. Но если мы не сможем понять его со всей серьёзностью сейчас, в эти серьёзные времена, то всё наше прежнее взаимодействие с этим циклом было лишь теоретической игрой. Только тогда эти вещи войдут в нашу плоть и кровь, когда мы прочувствуем, где мы что-то проспали, в то время как речь идёт о достижении сейчас необходимой ясности, так чтобы, эти вещи стали для нас второй натурой.

В предпоследней лекции цикла я попытался показать, что различные души людей соотносятся друг с другом так же, как я пытался описать в заключительном образе «Врат Посвящения» в отношении взаимодействия трёх душевных сил. Содержание беседы, слова, которые произносит каждая из трёх личностей, должны быть произнесены именно так, как они там звучат, поскольку каждая из личностей представляет одну из трёх частей души человека.

В предпоследней лекции цикла «Народная душа» показано, как, если рассматривать народы Италии и Испании, отголоски третьей послеатлантической эпохи очевидны в наше время: национальный характер ярко выражен, как душа-ощущающая. Во Франции это душа-рассудочная, в Англии – душа сознательная, а в сердце Европы – «Я».

Разве мы не знаем, что внутри нашей души может идти борьба, что отдельные части могут конфликтовать друг с другом? Это раскрывается во второй драме, «Испытание души». Мы можем понять, что происходит в наше время, если позволим всему выраженному в ней воздействовать на нас. И мы должны постараться довести это понимание до такой ясности в наших душах, чтобы мы могли искать эго в сердце Европы. Так, словно, посреди мирных дней, тихой духовной работой в этом цикле, мы заложили в наших душах фундамент того, что сегодня наполняет мир тяжким роком. По сути, многое из происходящего сейчас станет нам понятным, когда мы рассмотрим всё, что было высказано в вышеупомянутом цикле. Только тогда мы достигнем необходимой объективности.

Во всех войнах происходило так, что одна сторона обвиняла другую. Нам, мои дорогие друзья, не подобает так думать; нам подходит другой подход. Я поясню это с помощью аналогии.

Представьте себе человека, который уже постарел, а затем представьте, что он стоит рядом с ребенком, свежим и полным сил. Разумно ли старику возмущаться ребенком и говорить: «Дитя, в своей юной силе ты виноват в том, что я стар и немощен!»? – Не более разумно, например, обвинять немцев в том, что они несут ответственность за войну. Мы должны понимать: происходящее коренится в карме народов. Молодость и старость существуют и в жизни народов; и как юность ребенка не виновата в потере силы в старости, также глупо предъявлять подобные обвинения в жизни народов.

Но всё сказанное не должно ослеплять нас; мы должны смотреть на факты, на объективную реальность. Глубинные основы текущих событий и сегодня не подлежат обсуждению – не говоря уже о том, что такое обсуждение вызвало бы некоторую неприязнь – но я могу привлечь внимание к существенному и другим способом.

Мы, антропософы, знаем, что «Я» Европы покоится в немецком духе. Это объективный, оккультный факт. Я хотел бы обратиться к человеку, который не был теософом, – он жил в немецком духе, – чтобы охарактеризовать, к чему привело это состояние «Я». Я знаю, что это состояние не одного человека. Это состояние Германа Гримма, в чьих жилах в духовном смысле всё ещё текла кровь Гёте.

Он произносит замечательные слова: «Солидарность нравственных убеждений всех людей – это сегодня Церковь, которая связывает нас всех. Мы более страстно, чем когда-либо, ищем зримое выражение этого единения. Все по-настоящему серьёзные устремления масс имеют только эту единую цель. Разделения наций здесь больше не существует. Мы чувствуем, что в этическом мировоззрении не существует национальных различий. Мы все готовы пожертвовать собой ради своего отечества, но мы далеки от того, чтобы жаждать или приближать момент, когда может начаться война. Уверенность в том, что сохранение мира – наше самое сокровенное желание, – не ложь. Желание мира на земле и благополучия людей пронизывают нас.».

Подумайте о том, что предлагает нам антропософское учение. Наше духовное движение стремится к возможности удовлетворения этой тоски. И далее, Герман Гримм говорит: «Человек, как целое, осознаёт себя подвластным невидимому суду, восседающему словно на облаках, перед которым он считает несчастьем не быть в силах предстать, и к суду которого он стремится приспособить свои внутренние конфликты. С тревожным стремлением он ищет здесь свои права. Как французы сегодня стремятся представить войну, которую они ведут против Германии, как моральный императив, признания которого они требуют от других народов, и даже от самих немцев!».

В ответ на этот образ подумайте о том, что говорит антропософия о сферах иерархий. Трогательно видеть, как человеческий дух, в своих лучших, высочайших проявлениях, исполнен глубочайшей тоски по тому, что стремится дать духовная наука, но упускает это из виду, не находит, и затем с напряжённым стремлением люди ищут свои права.

И ещё один любопытный факт. Герман Гримм говорит: «Как французы сегодня стремятся представить войну, которую они замышляют против Германии, как моральный императив, признания которого они требуют от других народов, даже от самих немцев!».

Это очень меткое замечание. Разве мы не видим этого стремления представить эту войну, как моральное требование, необходимость того, что мы встречаем сегодня на Западе?

А теперь я хотел бы прочитать вам третью цитату Германа Гримма. Вы снова найдёте её воплощение в том, что несёт наше движение: «Жители нашей планеты, воспринимаемые, как единое целое, исполнены врождённой чувствительности, которую ощущают даже самые примитивные народы и которую они боятся нарушить. Сегодня люди признают в духовных вопросах право на индивидуальное самоопределение каждого отдельного человека. Даже дикари могут прийти к этим мыслям». Этим Герман Гримм выражает не что иное, как самый первый принцип, закон нашего Общества.

Здесь вы видите, как наша Антропософия является ответом на призыв, который немецкий дух возвестил голосами лучших представителей своей духовной жизни. Сердце Европы таит в себе глубокую тоску по духовности. Это также проливает свет на тот факт, что, куда бы ни приходили немцы, они приспосабливаются к местным обычаям, жертвуя своим прежним образом жизни, не своей духовной культурой, но, безусловно, своей национальностью.

Всё это, мои дорогие друзья, с одной стороны, способствует поддержанию справедливости, а с другой – позволяет нам не закрывать глаза на то, что действительно необходимо учитывать.

Даже для оккультиста в последнее время случаются сюрпризы; и, могу сказать, во время моего преподавания в Норрчёпинге я смог, или, скорее, был вынужден, произнести слова, основанные на таком удивлении. Действительно то, что эти события должны были произойти, можно было предвидеть за годы, и также то, что им суждено было произойти в этом году. Но в начале июля всё, что можно было сказать, – это то, что мы соберёмся на Мюнхенский цикл, а затем, когда мы расстанемся – как и следовало ожидать – нас ждут знаменательные события. Затем произошло убийство в Сараево.

Хотя я часто подчёркивал, насколько всё здесь, на физическом плане, отличается от духовного, как часто проявляется противоположное, меня всё же удивило, что я смог сравнить индивидуальность, пережившую это убийство, до и после смерти. Произошло нечто необычное: эта личность стала космической силой.

Я упоминаю об этом, чтобы привлечь внимание к тому, как вещи на физическом плане символизируют духовное, и что, строго говоря, все события на физическом плане можно объяснить, только глядя сквозь них на духовный план. Некоторые из вас знают моё предыдущее заявление.

Я сказал: «Ужасное нечто парило в астральном мире; оно просто не могло спуститься на физический план, потому что на физическом плане собрались астральные силы, – силы страха, – которые противодействовали ему». 20 июля я узнал, что силы страха теперь стали силами мужества и отваги. Неописуемо великолепный факт: силы страха преобразовались в силы мужества.

Тогда уже не казалось необъяснимым то, что разворачивалось на физическом плане как столь уникальное явление: этот энтузиазм. Этот факт был уникальным для меня и, насколько мне известно, неизвестным ни одному оккультисту до меня.

Что ж, вы все были свидетелями того, какой энтузиазм в течение нескольких дней охватил людей, прежде искренне миролюбивых, как волна мужества нахлынула на них.

Вскоре наступили времена, когда с грустью вспоминалось, каких огромных жертв потребовала эта война. И когда я был в Берлине в первые дни сентября, глубокая скорбь охватила мою душу, когда я осознал, какие цветы немецких душ пришлось принести в жертву на поле боя. Мне пришлось сосредоточиться на боли, – в этом не было моей заслуги, – и это порождает оккультные исследования. Вместе с болью душа наделяется оккультным знанием. Тревожный вопрос стоял перед моей душой: если руководство отдельными корпусными массами будет уничтожено, что тогда?

И тогда стало ясно, как именно павшие, погибшие на поле боя, помогали тем, кто должен был сражаться после них. Это было результатом ясновидческого исследования. Когда мертвые помогают живым, это утешение среди боли. Мои дорогие друзья, духовная наука должна вмешиваться в жизнь в те моменты, когда кажется невозможным найти утешение, когда невозможно найти правильное состояние ума. Даже тогда духовное прозрение может обеспечить правильное состояние ума; даже тогда оно может предложить утешение. Я знаю, что в нашем сообществе найдутся души, которые почерпнут мужество в таком прозрении посреди печальных событий.

Изучая духовную науку, мы знаем, что духовные существа – проводники и руководители на пути человечества. В духовном мире предопределено, что к определённому моменту времени произойдёт то или иное. Предположим, что в 1950 или 1970 году человечеству на Земле суждено достичь определённой степени способности к любви, чтобы бороться с эгоизмом. Всё, чем занимается духовная наука, направлено на развитие этой способности к любви.

Она действует подобно тому, как дрова в печи создают тепло. Его можно создать посредством слова; и в нашем современном мире предпринимаются попытки развивать их посредством великого учения антропософии. Но если восприимчивость человеческих душ к Слову недостаточна, если события развиваются слишком медленно, так что к положенному времени способность к любви и жертвенности не успевает в достаточной мере развиться, тогда должен прийти другой учитель.

В Дорнахе это было символически продемонстрировано. Изначально планировалось завершить строительство к началу августа. Однако этого не произошло; карма не предопределила, что всё сооружение будет закончено к этому времени, и оно будет возвышаться над окрестностями с востока и юго-востока, символизируя дух. Однако колонны с куполами возвышаются над обширным ландшафтом, становясь смотровой площадкой для духа.

Наше здание призвано решить проблему создания акустически подходящего пространства. Мне удалось убедиться, что подходящая акустика найдена. Звук, полученный с определённой точки, подтвердил, что действительно акустика здания подходит для наших целей.

Но, войдя в это акустическое пространство, наши друзья услышали не слова духовной жизни; вместо этого они услышали эхо канонады из южного Эльзаса, и вместо света из духовного мира в здание проникли и осветили его мощные массы света от прожектора форта Иштайн. Поистине, своеобразный символизм! Символизм, к который, вероятно, стоит увидеть. Иногда нужен другой учитель!

Разве он не был выдающимся учителем? Разве он не был яростным противником материализма? Сколько всего произошло всего за одну неделю! Какая кульминация борьбы с эгоизмом! Какая кульминация самопожертвования, какой расцвет любви к человечеству проявился!

Когда я недавно вернулся из Вены, карма вложила мне в руки газету. В ней был рассказ об австрийском солдате, отправляющемся на войну. Сначала он описывает, как по пути на поле боя солдаты встречали проявления доброты со всех сторон, а в конце следует отрывок – этот солдат, по всей вероятности, никогда не был знаком с теософией – где он говорит: «Мы, идущие на войну, стараемся со всей нашей отвагой и всеми силами отстаивать правое дело; но и те, кто остаётся дома, тоже могут изменить ситуацию».

Затем следуют величественные слова: «Пусть молятся те, кого Бог слышит, кто не может молиться, пусть соберет все свои мысли и волю в пламенное желание победы…», – так он вносит свой вклад!

Мы много лет говорили о силе чувств. То, что мы взращивали годами, теперь живет в простом солдате. Независимо от того, будет ли следующий результат таким или иным, это событие принесет одно: духовность в человеческую душу, которая иначе долгое время не обрела бы ее.

Это великие события. Их можно сравнить лишь с великими событиями прошлого, которые циклически накладываются друг на друга. Подобно тому, как борьба римлян с карфагенянами, как войны «великого переселения народов» были важны и решающи для развития культур народов, так и борьба, в центре которой мы находимся, не менее значима. И из некоторых слов, которые я говорю, одно найдёт отклик в ваших сердцах: те, кто проливает сегодня свою кровь на поле боя, в битве, приносят эту кровь в жертву для того, что должно произойти. И это должно произойти во благо человечества.

И когда мы смотрим на великие жертвы, на страдания, одно может наполнить нас если не радостью, то великим внутренним удовлетворением. Течёт святая кровь, освящённая событиями; и те, кто пролил её, станут важнейшими членами грядущих времён. Многое станет для нас ясным, когда мы решим увидеть в текущей крови освящённую жертвенную кровь. Когда мы наполним свои души этой истиной, тогда дух принесёт плоды в нас. Позвольте мне сказать: то, что сказал этот простой солдат, может исполниться именно в душах наших дорогих антропософских друзей.

Мысли, которые лелеются как убеждение в антропософской душе, прозвучат особенно сильно; и это необходимо, чтобы формула, которой мы предварили наши замечания, возымела действие. Среди воинов уже есть те, кто служит в истинной вере.

Духи ваших душ, деятельные стражи,

Пусть ваши крылья принесут

Любовную мольбу наших душ

Землянам, вверенным вашей заботе,

Чтобы, объединённая с вашей силой,

Наша мольба могла благотворно воссиять

Душам, которые с любовью её ищут.

Дорогие друзья! Чтобы мы теперь сопоставляли смысл того, что мы познали в мыслях, с событиями, чтобы мы могли пройти испытание, чтобы мы могли справедливо оценить события, обстоятельства – вот цель моей сегодняшней лекции. Духовность обязательно придёт, в том числе и через того великого учителя, который сейчас путешествует по Европе. Но человек рождён для свободы.

Многое зависит от тех, кто един с нами в духовном движении. Если антропософские мысли сейчас действительно присутствуют в ваших душах в это время испытаний, то пространство, наполненное сейчас хаотичными страстями, наполнится ярко сияющими духовными мыслями, святыми, подлинными чувствами, которые будут жить вечно.

Много ночей я молюсь о том, чтобы было много антропософов, посылающих такую ​​лучезарно яркую силу мысли; и если мы также найдём в себе волю к этому, у нас будет возможность исполнить свою роль в подлинном служении любви. Давайте будем помнить о том, где нам позволено активно нести любовь в мир. Наша карма гарантирует, что, стоим ли мы здесь или там, от нас будет требоваться то или иное, что нам предназначено.

Только со слезами на глазах я читал письмо молодого австрийца к своей матери, которая 26 июля услышала слова, сказанные в Дорнахе, и о том, как то, что может дать антропософия в плане характера и силы, живёт в его сердце, позволяя ему исполнять свой долг там, где его поместила судьба. И те же чувства, и мысли отозвались во мне в письме другого молодого друга, который также присутствовал на том собрании в Дорнахе, а затем ушёл на войну.

Такие мысли и чувства должны жить в наших душах сегодня: где бы ни предстал долг, мы должны стремиться его исполнить, проявлять рассудительность и быть внимательными там, где требуется наша любовь. Тогда одно исполнится в будущем: когда народы Европы больше не будут сражаться друг с другом, те мысли, которые мы посылаем сейчас, будут самыми стойкими, самыми сильными, самыми вечными. То, что мы чувствуем сейчас, принесёт пользу, когда оно будет сочетаться с ощущением неизбежности победы духа.

Весной этого года один государственный деятель в Германии произнёс замечательные слова. Он сказал о наших отношениях с Россией, что Германия дружит с Санкт-Петербургом, который твёрдо намерен не обращать внимания на манипуляции прессы.

А об Англии в июле говорили, что разрядка идёт, что переговоры с Англией ещё не завершены, но будут продолжаться в этом направлении. Так мог говорить видный государственный деятель ещё в июле. Перечитайте эти слова сейчас и попытайтесь представить себе, каково человеческое суждение перед лицом столь стремительно разворачивающихся событий.

Но одно можно ясно выразить этими словами: мы не хотели войны! – О, как хотелось бы – вы правильно меня поняли! – выражаясь гротескно, быть не немцем, чтобы этим словам уделили должное внимание, чтобы им придали подобающее им значение.

Но человеческой душе нужно нечто непреходящее, нечто, что не является чем-то таким, о чём мы говорим сегодня и что окажется несостоятельным завтра; ей нужно то, что истинно сегодня и будет истинным завтра. Она обретёт эту истину, только соединившись с духом. Мы можем верить в торжество духа. Тот, кто соединится с духом, найдёт верный путь к мудрости, которая может возникнуть только из этой связи.

Всего за неделю до начала войны мне пришлось прочитать в газете такие фразы: «Несмотря на упрёки Либкнехта, я утверждаю, что в политической жизни не нужно говорить правду, если она не выплывет наружу или не повредит самому себе». Это утверждение сформировано материализмом нашего времени, в котором мы бы задохнулись и без этой войны и который наше движение стремится преодолеть. Наше движение, вопреки неправдоподобности такого утверждения, основывается на словах: «Мудрость заключается только в истине».

Это показывает, насколько нам необходим дух истины, если мы хотим постичь вещи в их реальности. Ибо именно в этом и заключается суть: проникнуть в ту объективность, которая может быть достигнута только через дух истины. Тогда уже сегодня можно будет осознать то, что осознает и более позднее поколение: эта война – заговор против немецкой интеллектуальной жизни.

Изречение, обращенное к духу народа, может помочь нам достичь такой объективности:

Дух моего земного царства!

Открой свет твоего века душе,

наделенной Христом, дабы, стремясь,

она нашла тебя в хоре мирных сфер,

звучащим хвалой и силой

преданного Христу человеческого духа!

Многое может произойти из этого для наших душ и для нахождения верного пути, если мы соединимся душой в живом единении с тем, что может произойти с нами благодаря такому изречению. Но тогда я знаю, что что-то произойдёт, что появится важное звено в том, что должно развиться, что-то, что будет жить в антропософской душе и принесёт антропософию в мир, что исполнятся надежды, которые я хотел бы выразить вкратце следующими словами:

Из мужества воинов, из крови сражений,

из страданий покинутых, из жертв людей вырастает плод духа –

духовно сознательные души направляют их чувства в духовный мир.

Важно, мои дорогие друзья, что мы хотим практиковать деятельную любовь, быть внимательными к требованиям дня. И мы хотим взглянуть на обстоятельства беспристрастно и ясно, чтобы достичь той объективности, которая необходима сегодня и которая так труднодоступна многим. Возможно, те из наших друзей за рубежом, кто слышит эти слова, также смогут внести здесь проясняющий вклад.

Если мы сможем достичь такой объективности и такой готовности к деятельной любви, то из такого стремления может возникнуть сила, которая может быть полезна духам, посылающим свою деятельность в судьбы народов и стоят рядом с человечеством, помогая и направляя его также в эти серьезные, трудные времена.

II. ЛЕКЦИЯ

Штутгарт, 13 февраля 1915 г.

Необходимо вновь и вновь подчеркивать, что важнейшим моментом наших духовно-научных изысканий является то, что показывает нам, как простое знание, простые прозрения, живущие в идеях и понятиях, всё больше и больше принадлежат прошлым эпохам, и, как мы должны искать некое знание, сумму идей и понятий, ощущений и волевых импульсов, которое станет для нас реальной жизнью, которое оживёт для нас в самом прямом смысле этого слова.

Необходимо, чтобы мы иногда направляли наше размышление, нашу медитацию именно к этой кардинальной точке наших изысканий. Ибо свет, который может воссиять из этой точки, сможет полностью озарить наши души только если мы будем возвращаться к ней снова и снова в верном размышлении. Действительно, для нас, желающих всей душой и сердцем посвятить себя духовно-научному исследованию, в эти серьёзные времена должно быть ощутимой потребностью перенести в реальную жизнь, в непосредственную жизнь души то, что может возникнуть у нас через прозрения, созерцания.

Мы должны сделать что-то, чтобы всё, что является лишь теоретическим пониманием, лишь научными усилиями, постепенно преобразовалось в реальный опыт, чтобы оно обогащалось из духовного мира тем, через что оно может стать опытом. В противном случае мы движемся к эпохе духовного удушья, ибо теории, чисто научные убеждения, способны иссушить человеческую душу и всю человеческую жизнь в целом. Но глубоко, глубоко укоренилось в наше время убеждение, что в жизни нужно уметь жить с убеждением, упорядоченным по образцу научного знания.

Великие события, происходящие в наше время, должны, в частности, стать приглашением для тех душ, которые склонны к духовной науке, по-настоящему понять разницу между жизнью и простым знанием, между жизнью и простым убеждением, сформированным по научному образцу. Мы должны хотя бы попытаться достичь своего рода самопознания, чисто человеческого самопознания. Мы должны попытаться это сделать, мы должны обратиться к себе, чтобы увидеть, насколько сильно демон теоретического убеждения живёт сейчас в человеческих сердцах.

Мы должны ясно направить свой духовный взор на то, как этот демон теоретического убеждения пытается укорениться. И то, чем должна быть для нас Антропософия, мы не познаем в глубине души, если не попробуем это, если не обратим свой взор к фактам, способным удивить даже самого антропософа в его собственной духовной жизни, к фактам, показывающим, насколько далек человек от непосредственного духовного опыта, когда он так всецело посвящает себя современной духовной жизни, и насколько близок к поиску теоретического убеждения. Мы должны совершенно беспристрастно смотреть в глаза этим фактам.

После знаменательных событий, постигших Европу и весь мир, мне довелось выступать в разных местах немецкоязычного мира, рассказывая о событиях, связанных с нашими трудными временами, и то, о чём я сейчас расскажу – лишь пример. Мне также посчастливилось сделать это здесь, в Штутгарте. Я рассказывал об этих событиях в разных местах. К чему же привело обсуждение этих событий?

Одним из последствий стало то, что люди из других стран обращались ко мне с просьбой донести до них то, что было сказано в рамках нашего языкового ареала. Зачастую эта просьба делалась с благими намерениями, полагая, что истина самоочевидна для всех людей и что простая передача сказанного в одном месте в другое может легко способствовать прояснению истины в наши смутные времена.

В нашем духовном течении стало модным записывать всё сказанное, даже то, что возникает под непосредственным влиянием не только времени, но и места и людей, к которым это говорится, и полагать, что это должно служить всем в равной степени, поскольку теоретически предполагается, что истина может быть сформулирована лишь одним образом.

Итак, мои дорогие друзья, эта бессмыслица, состоящая в тщательной расшифровке устного слова и в вере в то, что оно сохраняет свой смысл, когда его читают вслух или опровергают здесь и там, как расшифрованное слово, – эта бессмыслица стала бы чудовищной, если бы кто-то мог поверить в то, что только что было сказано.

Если бы те вопросы, которые сейчас приходится решать народам Европы и мира, можно было бы решить словами, то не было бы необходимости в тех огромных потоках крови, которые должны течь сегодня из-за вечных потребностей земной эволюции. Если бы души могли легко понимать друг друга на основе национальных устремлений, им не нужно было бы противостоять друг другу с пушками. Мы должны доказать свою состоятельность в том, что определено, как природа опыта; мы должны доказать свою состоятельность в духовно-научном знании именно там, где это критически важно для того, чтобы столкнуться с величайшей серьёзностью ситуации.

Игровое использование оккультных истин для удовлетворения повседневных духовных потребностей не может быть задачей наших духовно-научных усилий. Пока мы не способны прийти к пониманию того, что духовные силы действительно действуют в явлениях мира, с которыми мы сталкиваемся на физическом плане, и что нам нужна духовная наука для оценки и понимания ценности и внутренней истины этих духовных сил, пока мы не способны сделать это, у нас ещё нет правильного отношения к нашей духовной науке.

Нам должно быть ясно, что, если мы стоим на чисто антропософской почве, если мы развиваем высокие истины для наших душ, затрагивающие высшую сущность человечества, то мы стоим на основе, превосходящей все национальные и даже расовые различия.

Если мы по-настоящему стоим на основе того, что мы можем почерпнуть о сущности человечества из духовного знания, то эти же истины применимы ко всему земному шару, даже в определённых горизонтах к другим планетам нашей планетной системы, если только мы стоим на этой основе, если только высшие мысли о человеческой природе приходят нам в голову.

Иное дело, когда мы начинаем думать о вещах, из которых говорит и должно говорить нечто иное, нежели эта высшая сущность человечества. Когда нации противостоят друг другу, мы имеем дело не с тем, что в сущности человечества выше различий групп и родов, наций человечества. Когда нации противостоят друг другу, то противостоят друг другу не просто люди, но духовные миры; сущности в духовных сферах, действующие через человечество, живущие в человечестве, противостоят друг другу.

И верить, что то, что должно быть верно для отдельных людей, должно быть верно и для того сложного мира демонов и духов, который действует через человечество, когда воюют нации, верить, что можно с помощью простой человеческой логики вывести что-либо о том, что толкает этих демонов друг на друга, – это означает, что человек ещё не обрёл веру в конкретный духовный мир.

Что я тут имею в виду? – Разве не правда, что если мы сейчас посмотрим на то, что происходит во внешнем мире, то обнаружим – я сейчас полностью отвлекусь от реальных болезненных событий войны – что люди разных национальностей противостоят друг другу.

Мы видим, что одна национальность порой захлёстывает другую своей ненавистью самым ужасным образом. Поэтому сейчас люди пытаются с этим смириться, а это значит задаться вопросом, кто имеет больше прав на ненависть – этот народ или тот, или, кого следует ненавидеть больше другого. Они также, вероятно, размышляют о том, кто именно несёт особую вину за эту войну.

Они размышляют об этом примерно так же, как человек, по праву рассматривающий дело в суде, взвешивает различные обстоятельства. Но что они, по сути, делают, когда делают то, что только что было охарактеризовано и что доминирует в современной литературе? Что они делают?

Тем самым они отрицают всякую духовную жизнь, даже если не хотят этого признавать, поскольку исповедуют догму о том, что, например, демоны, принесшие раздор в европейскую жизнь с Востока, должны быть судимы по образцу разума, скажем, понимания, которым обладает человек.

Ибо они не верят, что существует какой-либо иной разум, какая-либо иная способность к суждению, кроме той, что есть у человека. Всё, что судится с чисто человеческой точки зрения в отношении подобных событий, нарушающих эволюцию, есть отрицание духовно-научной жизни. Только когда мы ясно понимаем, что духовные причины проявляются в физических событиях – причины, которые также требуют иной способности суждения, чем та, что имеется на физическом плане. Когда отдельные люди с разными взглядами сталкиваются на физическом плане, тогда, вероятно, можно прийти к решению, основанному на человеческом суждении.

Однако это невозможно, когда народы воюют друг с другом, потому что невидимые силы проявляют себя через жизнь народов. Невидимые силы проявляются и внутри отдельных людей, но таким образом, что они интегрируются в человеческое суждение. В жизни народов всё иначе. Там дело в том, что мы должны доказать свою способность распознавать конкретную духовную жизнь и понимать, что в человеческой душе говорят совершенно иные импульсы, чем те, которые можно постичь земным разумом, когда разворачиваются столь важные события.

Если почитать сегодня что-то из того, что говорится и часто повторяется, даже теми, кто утверждает, что получил импульс от духовной науки, то обнаружится, что многое из написанного или произнесённого так, как будто развитие мира началось лишь около 20 июля 1914 года. Даже когда мы ищем причины нынешних трудностей, люди говорят так, как будто оно началось в прошлом году.

Среди прочего, духовная наука должна будет добиться практических результатов, чтобы люди захотели чему-то научиться, чтобы они захотели формировать суждения, основываясь не на том, что предлагает день сиюминутный, а на более широком контексте.

Это будет самым фундаментальным аспектом; дальнейшее развитие будет заключаться в проверке этих суждений на основе того, что способна предложить духовная наука. Рассмотрим пример, чтобы пояснить, как духовная наука должна стать плодотворной, когда речь идёт о сопоставлении нашего понимания с опытом и последующем усвоении этого опыта.

Мы неоднократно подчёркивали, что эволюция мира, эволюция Земли, происходит в совершенно различные культурные периоды в послеатлантическую эпоху. Мы перечислили эти культурные периоды: древнеиндийский, персидский, египетско-халдейский, греко-римский, а затем тот, который является нашим собственным в настоящее время; затем мы указали, что за нашей должны последовать шестой и седьмой периоды. Однако, мы не просто представили схематический обзор последовательности этих культурных периодов, а попытались охарактеризовать отличительные черты каждого отдельного культурного периода.

При этом мы пытались понять наше собственное время, переходные импульсы, которые живы в наше время, в наш пятый период послеатлантической эпохи. Мы также уяснили, что подобные характеристики ни в коем случае не могут подразумевать ничего схематичного, например, что нельзя сказать, что отличительные черты этой культурной эпохи распространяются на всю Землю.

Они проявляются в определённых местах, в то время как другие места на Земле, другие территории отстают. Они не обязательно отстают полностью, но сохраняют свои древние силы, чтобы впоследствии интегрировать эти древние силы в продолжающуюся эволюцию другой культурной эпохи. Здесь даже не нужно думать о ценности этого, а только о характерных чертах.

Как люди могли не заметить глубокую разницу в духовной культуре, скажем, между европейскими и азиатскими народами? Как они могли не заметить различий, связанных с цветом кожи? Рассматривая европейско-американский и азиатский характер – давайте изначально отбросим любые оценочные суждения – мы должны признать разницу: азиатские народы сохранили определённые культурные импульсы прошлых эпох, в то время как европейско-американские народы вышли за их пределы. Только человек, находящийся в нездоровом состоянии ума, может быть особенно впечатлён тем, что восточный мистицизм сохранил с древних времён, когда людям приходилось полагаться на низшие формы ясновидения.

Подобное нездоровое состояние ума действительно охватило большую часть Европы; люди считали, что путь к духовным мирам нужно искать через азиатскую йогу и подобные практики. Однако эта тенденция свидетельствует лишь о нездоровой духовной жизни.

Здоровая духовная жизнь должна строиться на преобразовании опыта пятого периода послеатлантической культурной эпохи в духовную жизнь, в духовное понимание, а не на простом навязывании чего-то человечеству – что, безусловно, интересно, так сказать, научно понять, но что не должно быть возобновлено для европейского человечества, не вызвав его регресса к временам, ему неподходящим.

Но в ходе развития Земли наступят иные времена, грядущие времена. В эти грядущие времена отставшим, отжившим силам придётся вновь объединиться с передовыми. Поэтому они должны оставаться где-то, чтобы существовать, чтобы иметь возможность объединиться с передовыми силами. За пятым культурным периодом последует шестой.

Абстрактное мышление, это ужасное абстрактное мышление, порождение чисто теоретико-научного убеждения, не может не ценить шестой период выше пятого, потому что шестой – это более позднее, более высокое развитие. Но следует ясно понимать, что бывают времена подъёма и времена упадка. Мы должны совершенно ясно понимать, что шестой век, следующий за пятым в послеатлантическую эпоху, непременно должен принадлежать к упадку, а то, что развивается в пятом периоде послеатлантической эпохи, должно быть зародышем земного века, следующего за седьмым периодом эпохи.

Необходимо рассматривать вещи настолько живо, не отвлеченно-теоретически, не полностью их понимая, чтобы не возникал белый цвет кожи, как атавистический, и, чтобы следующий за пятым – менее совершенным – шестой период считался более совершенным.

В атлантическое время четвёртая период был эпохой, в которой заложены семена нашего настоящего. А наше время – это пятый период культурной послеатлантической эпохи, в котором заложены семена того, что должно последовать за послеатлантической эпохой.

И какая же характерная черта должна развиться, в этом пятом периоде культурной эпохи? – Это та характерная черта, которая была изначально зажжена Мистерией Голгофы: духовные импульсы были низведены непосредственно в физический, человеческий мир так, что, в некотором смысле, плоть должна быть пропитана духом.

Этого ещё не произошло. Это произойдёт лишь тогда, когда духовная наука обретёт более широкую земную основу и гораздо больше людей будут использовать её в своей непосредственной жизни, когда дух будет выражаться в каждом движении руки, в каждом движении пальцев, можно сказать, когда он найдёт своё выражение в самых повседневных действиях. Но именно для этой цели, когда Христос воплотился в человеческом теле, духовные импульсы были низведены на землю. И это низведениедуха, это проникновение духа в плоть – характерная черта миссии белого человечества.

Люди имеют свою белую кожу, потому что дух действует в коже, когда желает спуститься на физический план. То, что внешнее физическое тело становится вместилищем духа, – задача нашего пятого периода культурной эпохи, подготовленного четырьмя другими. И наша задача – познакомиться с теми культурными импульсами, которые демонстрируют тенденцию внедрять дух в плоть, внедрять дух в повседневную жизнь.

Когда мы полностью поймём это, нам станет ясно и то, что там, где духу ещё суждено функционировать в качестве духа, где он в определённом смысле отстаёт в своём развитии, – потому что в наше время его задача – спуститься в плоть, – где он отстаёт, где он приобретает демонический характер – там внутри плоти есть силы, которые мешают духу полностью гармонировать с плотью.

В шестом культурном периоде послеатлантической эпохи задача будет заключаться в том, чтобы осознать дух прежде всего, как нечто, так сказать, витающее скорее в окружающей среде, чем непосредственно внутри себя, осознать дух в стихийном мире, ибо этот шестой период послеатлантической культурной эпохи призван подготовить почву для осознания духа в физической среде.

Этого нелегко достичь, если не будут сохранены древние атавистические силы, осознающие дух в его чисто стихийной жизни. Но подобные вещи в мире не происходят без ожесточённых сражений. Белое человечество всё ещё находится на пути всё более глубокого погружения духа в своё собственное существо. Жёлтое человечество находится на пути сохранения тех эпох, в которых дух удерживается вдали от тела, в которых дух ищется вне человеческой физической организации, только там.

Это, однако, должно привести к тому, что переход от пятого периода культурной эпохи к шестому может произойти только в ожесточённой борьбе между белым и цветным человечеством в самых разных сферах. И то, что предшествует этим битвам, которые разгорятся между белым и цветным человечеством, будет занимать мировую историю до тех пор, пока не разгорятся великие битвы между белым и цветным человечеством. Будущие события часто отражаются в событиях предшествующих. Ибо, если мы рассмотрим то, что мы в духовно-научном смысле приобрели благодаря самым разным разносторонним наблюдениям, мы столкнёмся с чем-то колоссальным, что мы можем предвидеть как неизбежное в будущем.

С одной стороны, есть часть человечества, призванная ввести дух в физическую жизнь таким образом, чтобы дух пронизывал всё в физической жизни. С другой стороны, есть часть человечества, которая, так сказать, должна теперь взять на себя нисходящее развитие.

Это может произойти только в том случае, если то духовное, которое действительно стремится пронизать физическое, будет порождать живые культурные импульсы, которые будут существовать на Земле и не смогут исчезнуть с Земли. Ибо то, что последует, как шестой и седьмой культурные периоды, должно духовно жить творениями пятого, должно впитать в себя творения пятого периода послеатлантической культурной эпохи.

Задача пятого периода культурной эпохи – углубить внешнюю духовную жизнь в физическую. Но то, что таким образом покоряется идеализмом, как духовной жизнью, должно впоследствии быть принято, должно продолжать жить. Ибо на Востоке сил будет недостаточно для продуктивного создания собственной духовной жизни, а лишь для впитывания уже созданного. Итак, история должна развиваться. Из нынешнего человечества, несущего в себе истинные культурные импульсы, создастся духовная культура, являющаяся подлинным историческим продолжением пятой культуры, и эта культура будет переработана тем, что последует.

Попробуем совершенно объективно и непредвзято понять разницу между этими двумя течениями человечества. Попробуем понять, как с момента появления той части человечества, которая называется германскими народами, шла борьба за проникновение внешнего, физического, в духовное, и как были постигнуты глубины христианства. Отправной точкой было внешнее, физическое, то, что как бы содержало в себе семя физически-духовного мира.

Давайте вспомним летнее жертвоприношение, жертвоприношение бога Байдура в день солнцестояния. Его истинный, глубинный смысл был утерян в самом начале, но в чём же состоит этот истинный, глубинный смысл? – Понять это можно, только сосредоточив внимание на том, как с восходящим весенним солнцем, в свете и тепле, восходят духовные силы, как восходит бог Ленц, и как с зажиганием летнего огня человечество склоняется к связи с весенними силами, преобладающими в силах природы, как оно зажигает огонь в знак того, что связывает своё понимание со смертью бога Ленца в летнее солнцестояние. Это легенда Байдура: Бог Ленц горит в огне солнцестояния, потому что человек познал плодотворное, зарождающееся в природе, во внешней физической природе, и потому, что он любил Бога Ленца и последовал за ним в его смерть внутрь.

Но поскольку, так сказать, во внешнем физическом мире существовала модель Христа, который не умирает в летнее солнцестояние, а рождается в зимнее – обратите внимание на этот контраст между физическим и духовным, – поскольку существовала модель Бога летнего солнцестояния для Бога зимнего солнцестояния, поскольку существовало обратное физическое для духовного, то человек проникался родственным и в то же время противоположным.

Если Бог Байдур – это Бог Ленц, умирающий в летнее солнцестояние, то христианский Бог – это тот, кто рождается в зимнее солнцестояние. Они пронизывают друг друга, подобно тому, как физическое, разворачивающееся во внешнем телесно-физическом мире, пронизывает себя духовным, которое покрыто физической тьмой, зимней тьмой. Зимний дух пронизывает летнее тело.

И как эти вещи пронизывают друг друга? – А в непосредственной, личной борьбе культурных импульсов. Что такое история Центральной Европы, как не непрерывная борьба за пробуждение божественной искры в душе, за слияние духовного с физическим? Можно пренебречь всем остальным, но необходимо проникнуть в суть, распознать характерную черту этой центральноевропейской сущности.

Теперь взгляните на другую часть человечества. Насколько же она далека от этого личного импульса борьбы духовного за возвышение в физическом! Можно сказать: «С естественно-исторической точки зрения чрезвычайно интересно наблюдать, как китайская культура сохранила свои даосскую и конфуцианскую религии, и как азиатские религии в целом сохранили свои древнейшие формы, свои самые абстрактные формы – формы, в которых теоретический ум чувствует себя как дома, но которые представляют собой косность по отношению к личному опыту, формы, которые мешают личному опыту взаимодействовать с ним, поскольку этот личный опыт должен сохраняться до тех пор, пока достигнутое не будет настолько полно включено в человеческую культуру, что станет возможным его усвоение».

В пятом культурном периоде духовное должно быть достигнуто собственными усилиями; в шестом периоде люди придут и примут то, ради чего был труд, то, что было достигнуто, как своё собственное восприятие, как свой собственный опыт, но и, как то, чего они сами не достигли. Он будет сохранён в силах, которые не борются, а воспринимают духовное как нечто внешнее, самоочевидное.

И прелюдией к этой гораздо более широкой борьбе является то, что должно постепенно развернуться, как борьба между германским и славянским мирами. Например, представьте себе, что славянский мир в определённом смысле является форпостом шестого периода послеатлантической культурной эпохи, что само семя шестого периода заложено в нём. Рассмотрите это в истинно, духовно-философском смысле. Тогда станет ясно, что в славянской стихии должно быть нечто восприимчивое, не имеющее никакого отношения к этой борьбе, нечто, что фактически отвергает свою собственную борьбу.

Это прямо можно потрогать руками. В то время как в Центральной Европе души боролись со своим внутренним «Я», чтобы достичь постижения Бога через личный подвиг, славянский элемент сохраняет религию, постижение Бога, культ, который просто существует, сохраняется; она (религия) не делает дух внутренне живым, но позволяет ему парить в небесах, как облаку, и жить в этом облаке, предоставляя духу оставаться вне личности.

Центральная Европа не могла оставаться в застое с какой-либо старой формой внешнего христианства, потому что ей приходилось бороться. Восток застыл, и даже его культовые формы стали более жёсткими и абстрактными, потому что предполагается, что он должен подготовиться к внешнему восприятию, к принятию того, что Запад приобретает личными достижениями, потому что он, этот Восток, не готов к получению вещей через личные достижения.

И как можно достичь взаимопонимания по образцу чисто теоретического разума, когда действуют совершенно различные духовные импульсы? Как можно что-либо определить для какого-либо арбитража относительно двух различных течений мысли, ведущих себя так, как и нужно вести себя различным вещам?

Поймите правильно это сравнение. Как можно слону использовать то, что привычно потреблять льву? События, однако, возникают из вечных необходимостей и разворачиваются по мере течения этих вечных необходимостей. Восток вынужден был сопротивляться тому, что было ему необходимо и становится всё более необходимым: связи с Западом и его культурой.

Ибо, в сущности он не мог получить правильного понимания до своего созревания. И внешним выражением этого является конфликт между тем, что называется германским, и тем, что называется славянским, то, что, по сути, только начинает формироваться и столкновение германского и славянского будет долговременным беспокойством витать в европейской жизни. Можно сказать, что подобно тому, как ребёнок сопротивляется познанию достижений древних стариков, так и Восток сопротивляется достижениям Запада, сопротивляется им настолько, что ненавидит их даже, когда порой чувствует себя вынужденным признать их достижения.

Чтобы пролить свет истины на эти вопросы, требуется нечто совершенно иное, чем то, что сейчас принято считать; хотя иногда и ощущается эта инаковость, не хочется обращать на них свой взор и по-настоящему понимать их, исходя из их самых сокровенных побуждений. Ибо если хоть немного затронуть эти самые сокровенные побуждения, то многое из болтовни вскоре затихнет, должно затихнуть, что достигнуто, а что лишь проистекает из смятения, смятения, которое хочет остаться в плену внешней майи.

Что будет понято под шестым периодом послеатлантической культурной эпохи? – Это будет понято как культурная эпоха, в которой значительная часть восточных народов пожертвует своей человечностью ради достижений народной культуры, как если бы Восток, подобно женской силе, позволил западной, мужской силе оплодотворить себя.

То, что будет жить в душах шестого культурного периода эпохи, будет тем же, что и то, что было достигнуто душами пятого. Это означает, что с Востока ещё незрелое хлынет вперёд, сопротивляясь тому, что неизбежно должно произойти. Подобно тому, как греко-римский элемент когда-то должен был защищаться от германского, так и славянский должен защищаться от германского; как при восходящем переходе от греко-римского к германскому, так и при нисходящем переходе от германского к славянскому.

Поскольку германский элемент принял на себя истинную миссию пятого периода послеатлантической культурной эпохи, именно он должен был, и всё ещё будет, интегрировать истинное понимание христианства в эволюцию Земли через внутреннюю борьбу. И величайшее несчастье произошло бы, если бы в конечном счёте германский элемент был побеждён римским, ибо тогда не смогло бы произойти то, что произошло в пятой культурной эпохе: германский элемент должен был воплотить в себе личностную борьбу.

И было бы величайшим несчастьем, если бы славянский элемент когда-либо победил германский. Обратите внимание на разницу. Самым мрачным и абстрактным схематизмом было бы называть неудачей перехода от пятого периода к шестому периоду культурной эпохи то, что следовало бы назвать неудачей перехода от четвёртого к пятому периоду культурной эпохи. Победа римлян означала бы: невозможность миссии всей пятой культурной эпохи. Победа славянского начала также означала бы эту невозможность для шестого периода культурной эпохи. Ибо смысл шестого периода эпохи может заключаться только в пассивном принятии того, что рождает пятый период послеатлантической культурной эпохи.

Нужно чувствовать, что следует из этих прозрений, совершенно независимо от амбиций или национальных устремлений, когда эти прозрения становятся реальностью. Но необходимо также ясно представлять себе, насколько трудно людям понять, когда истина противоречит их страстям, когда истина противоречит их стремлениям.

Если сегодня кто-то пытается убедить западного европейца или англичанина из Центральной Европы, используя человеческий разум, то он делает то, тщетность чего следует признать, когда речь идёт о национальных различиях. Мы понимаем себя, как людей, с чисто духовнонаучной точки зрения.

Но если отойти от этой темы и заняться межнациональными конфликтами, следует ясно понимать трудности, стоящие на пути взаимопонимания. Например, существует лишь один путь к пониманию того, что происходит на французском Западе Европы. Этот путь однажды возникнет из осознания того, насколько противоестественно, что французский Запад теперь позволяет европейскому Востоку вести себя на поводу. Только осознание собственных действий, а не слов других, тех, кто находится на иной национальной почве, принесёт понимание сути вопроса.

Подобные вещи иногда чувствуются, ощущаются, но затем снова забываются. Ибо, самые характерные вещи обычно забываются. Если бы только можно было за последние сорок лет неоднократно публиковать ту знаменательную переписку, которая когда-то состоялась между французом Эрнестом Ренаном и вюртембергским немцем Давидом Фридрихом Штраусом! Было бы полезно напомнить людям о ключевых письмах, которыми они обменивались каждые четыре недели: тогда они бы имели некоторое представление о том, что должно было произойти. Достаточно лишь указать на отрывок в одном из писем Ренана, где он выражает своё стремление к сотрудничеству с Центральной Европой на благо западноевропейской культуры. Это был импульс, исходивший из самых основ времени.

Но затем Ренан тут же заявляет: «Это противоречит моему патриотизму. Ибо если Эльзас-Лотарингия отнята у французов, то, как француз, я могу быть только сторонником защиты западной культуры от Востока». Всё последующее уже зародышем лежало в подобном утверждении. Это семя того, что произойдёт позже. Оно показывает, что просвещённый ум признавал, что он видел, где лежит путь, предопределённый вечной необходимостью, но не хотел следовать ему, потому что больше хотел быть французом, чем человеком. Я говорю, что человек почувствовал, ощутил, как обстоят дела с точки зрения вечной необходимости.

Но, благодаря духовной науке, необходимо постепенно научиться следовать этим предчувствиям, чувствам, руководствуясь своим суждением. Необходимо научиться по-настоящему, с помощью своего суждения, постигать истинные факты. И невозможно постичь истинные факты, не проникнув в духовный мир. Это невозможно, если не найти убежища в том, что, исходя из духовного мира, даёт фактам эволюционные импульсы.

Мы видим, насколько плодотворными могут быть для нас прозрения духовной науки, как мы можем пролить свет на жизнь в её самых серьёзных проявлениях, когда соединяем с собственным пониманием то, что вытекает из подлинно духового знания, например, о послеатлантических культурных эпохах. Там мы обретаем объективный стандарт, там мы обретаем возможность выйти за рамки личных устремлений, даже на зыбкой почве национального опыта.

И в этом отличительная черта центральноевропейского опыта: этот центральноевропейский опыт действительно даёт человечеству возможность выйти за рамки чисто национального. Попробуйте-ка понять, как в сменяющих друг друга культурных эпохах Центральная Европа – в этой борьбе человеческой души в Центральной Европе – в личном преодолевает личное именно там, где оно не основано на страстях и непосредственных, инстинктивных порывах.

Другие народы, безусловно, тоже познавали красоту: но только в Центральной Европе существовали столь глубокие размышления о красоте и её месте в человеческом опыте, как это сделал Шиллер в своих «Эстетических письмах». Другие народы, безусловно, боролись и будут продолжать бороться: но только в Центральной Европе Фихте вмешался в конфликт таким образом, чтобы пробудить глубочайшие философские импульсы, наполнить борьбу этими самыми импульсами. Религиозные битвы велись и в других местах: но нигде в мире они не были так тесно переплетены со всеми аспектами человеческого опыта, как это было в случае религиозных конфликтов в Центральной Европе.

А взгляните на само наше антропософское движение, взгляните на него, как мы его развивали, как мы – по крайней мере, некоторые из нас – боролись, сражались и страдали в последние годы. Какое-то время мы были связаны с теософским движением, находившимся под влиянием Англии. Какой же глубочайший импульс помешал продолжению этой связи с этим теософским движением? Давайте проясним это, мои дорогие друзья, какой глубочайший импульс? Просто взгляните на само движение. Что могло привести к этому абсурду с Кришнамурти и подобным безумствам?

Это привело к убеждению, что духовная жизнь внешним образом неразрывно связана с остальной культурой. Это два фактора: внешнее мировоззрение и философское мировоззрение Англии, а затем, примыкающее к нему, без особой связи между ними, духовное убеждение. Нет даже необходимости во взаимопроникновении этих двух факторов. Здесь мы чувствуем, что можем прийти к духовному убеждению, только если оно вырастет из нас, так сказать, подобно голове, вырастающей из тела, вырастая из всего, что было движимо Иоганном Таулером, Мейстером Экхартом, Ангелусом Силезиусом в мистицизме Средневековья, всего, что прошло через немецкую философию, через немецкую поэзию в плане духовной подготовки, если из этого неизбежно вырастет, как новый органический член, то, чего мы хотим и должны хотеть.

Мы не можем просто связать духовную жизнь с остальной жизнью; нам нужен живой организм, а не жизненный механизм. Можно, не впадая в высокомерие, понимать такие вещи, ибо необходима ясность в том, как духовное должно быть включено в жизнь и как через духовное можно постичь и осмыслить остальную жизнь.

Как сторонники духовно-научного мировоззрения, мы должны быть способны стать душами, которые будут такими, какими они должны быть в центральноевропейской духолвной жизни, согласно только что приведённым характеристикам.

Конечно, это тоже требует борьбы; более того, речь идёт о том, чтобы сказать: истина должна быть сначала достигнута, отбросив заблуждения. Как же порой трудно осознать, что заблуждения должны быть отброшены! В последние десятилетия в этом отношении можно было пережить трагические события.

Я хотел бы проиллюстрировать вам кое-что. Сейчас особенно важно объяснить, как в наше время возникла естественная связь между этими двумя центральноевропейскими странами. В Австрии во второй половине XIX века жил один из самых немецких поэтов, Роберт Хамерлинг. Он был немцем и в том, что искренне стремился возродить весь мир в своей душе. В своём «Агасфере в Риме» он прослеживает истоки заблудшей человеческой души вплоть до Каина, и, противопоставляя Агасфера и Нерона, пытается разгадать глубинные загадки человеческой души. В своей «Аспасии» он пытался возродить греческую культурную жизнь из немецкой души.

Ту глубину понимания, к которой стремилась в определённый период религиозная жизнь, он пытался разрешить для себя как загадку жизни в своём анабаптистском эпосе «Царь Сиона». Он пытался прояснить движущие импульсы Французской революции в драме «Дантон и Робеспьер».

И, наконец, в своём «Гомункуле» он пытался прояснить импульсы, устремлённые в будущее и переполняющие духовный мир. Но я мог бы привести множество примеров, чтобы показать, насколько истинно центральноевропейским, немецким был его дух.

Роберт Хамерлинг провёл большую часть своей жизни в постели; Последние три десятилетия он почти непрерывно болел. Свои величайшие произведения он написал, мучаясь в постели. Но никто не догадается по этим произведениям, что они написаны тяжело больным человеком. Всё здорово; можно судить о них как угодно, но всё здорово. Конечно, эти произведения выдержали множество изданий; но в 1880-х годах – я бы сказал, почти символически живо представил себе, чем мог бы стать такой дух для части человечества в Центральной Европе, если бы его порывы укоренились в душах людей.

Однажды, когда группа обсуждала вещи, которые Роберт Хаммерлинг ввёл в духовное развитие, вошёл человек, привыкший прежде всего слышать себя и мало обращать внимания на то, что говорят другие – в конце концов, есть такие люди, которые наслаждаются звуком собственного голоса.

Как гром среди ясного неба, он заявил, что величайшее, что пришло к человечеству, – это «Раскольников» Достоевского. Конечно, нельзя отрицать уникальное величие Раскольникова Достоевского, но его привязанность к материальному, к душе, заключённой в материальном и оставляющей духовное вовне, резко контрастирует с взаимопроникновением духовного и материального, к которому стремился Хаммерлинг.

Конечно, гораздо интереснее и сенсационнее созерцать душу, которая не стремится к бегству от материального мира и которую Достоевский так великолепно изображает, но для жителей Центральной Европы осознание взаимопроникновения духовного и физического означает осознание всей их сущности и всего их предназначения. Даже здесь необходимо вести борьбу.

К внешней борьбе присоединится внутренняя – борьба с противоборствующими силами, восстающими против признания духовного. Ибо мы уже переживаем весьма странные реалии: с одной стороны, нас предупреждали не обращать слишком много внимания на нынешнее соотношение духовных сил в Европе; ибо если бы чисто немецкие идеи победили – а немцы нас предупреждали(!) – то пришлось бы опасаться возрождения идей, подобных тем, что были созданы Гегелем, Фихте, Шеллингом и Гёте: следовало бы опасаться метафизических мечтаний. Речь идёт о странном страхе; но этот страх может ещё усилиться, и его испытывающие, определённо не смогут принять духовное. Однако, по правде говоря, следует признать, что идеализм Центральной Европы, подобно тому, как ребёнок взрослеет, должен перерасти в спиритуализм.

Ибо этот идеализм Центральной Европы – порождение спиритуализма, порождение, которому суждено снова стать спиритуализмом. Когда Фихте говорил, он всё ещё говорил лишь об идеализме, но об идеализме, стремящемся к спиритуализму. Этот импульс спиритуализма не должен исчезнуть из земной эволюции.

Этими простыми словами можно выразить многое о смысле эпохи. Действительно, некоторые люди чувствовали и переживали подобные вещи. Но эти предчувствия проходят мимо, не будучи постигнуты во всей своей глубине, не будучи оценены по достоинству. Мы забываем связать второстепенное с существенным. И это главное: не упускать из виду общую картину, по-настоящему видеть существенное в течениях, пронизывающих земную эволюцию.

И мы приходим к самому существенному, когда позволяем себе руководствоваться тем, что эта земная эволюция открывает нам в духовном свете. В том конкретном случае, если мы действительно серьёзно относимся к учению о последовательных послеатлантических культурных периодах – и об этом следует повторять снова и снова – люди должны выйти за рамки узкой точки зрения, неспособной увидеть главное.

Позвольте мне привести пример. Необходимо привлекать внимание к таким вопросам. Предположим, кто-то сегодня скажет, а затем попробуем рассмотреть возможность того, о чём кто-то сегодня скажет следующее: «Что касается меня, то я ни на секунду не сомневаюсь в неизбежности конфликта между германским и славянским мирами, что он будет разожжён либо Востоком, может быть Турцией, либо национальным конфликтом в Австрии, а возможно, и тем, и другим, и что Россия возьмёт на себя ведущую роль на одной из сторон. Эта держава уже готовится к такому развитию событий; националистическая русская пресса изрыгает огонь и пламя против Германии. Немецкая пресса тоже уже предупреждает». Прошло много времени с тех пор, как Россия перегруппировалась после Крымской войны, и теперь, похоже, Санкт-Петербург считает целесообразным снова заняться восточным вопросом. Если Средиземное море должно было стать, согласно скорее пафосному, чем правдивому, выражению, «французским озером», то у России есть куда более оправданное намерение сделать Чёрное море «русским озером», а Мраморное море – «русским прудом». То, что Константинополь должен стать русским городом, а Греция вассальным государством России – неизменная цель российской политики, опирающаяся на общую религию и панславизм. В таком случае Дунай был бы перекрыт, например, у Железных Ворот русским барьером.»,

Предположим, кто-то высказался бы подобным образом. Можно было бы сказать: «Что ж, значит, случившееся просто преподало ему урок – и те, кто настойчиво утверждает, что война была желана только Центральной Европе и не обязательно была подготовлена ​​с Востока, вполне могут быть правы. Но это было написано в 1870 году! И действительно, не прошло и года, как подобное было написано. Как же глупо полагать, что не следует искать причину происходящего сегодня в силах, которые действуют уже давно!»

Эти слова были написаны в 1870 году, во время Французской революции. Верить в то, что ничего не должно было произойти, и в то, что не все импульсы исходили с Востока, – это, мягко говоря, неверное представление обо всём, что действительно происходит. Этого просто нельзя допустить, и духовная наука должна помешать тому, чтобы люди, включая журналистов, постоянно судили так, как будто разворачивающиеся сейчас события начались всего пять-шесть месяцев назад! Если духовная наука научит людей понимать, что великое готовится в малом, а малое можно судить только с точки зрения великого, то духовная наука принесёт нам нечто полезное для повседневной жизни; тогда то, что духовная наука делает возможным для нас, будет подготовлено в повседневной жизни.

Я мог бы сказать, что должен был выступить перед вами в этой сегодняшней вводной лекции с определённой точки зрения, поставленной под сомнение опытом нашего времени. Я должен был поговорить о том, чем духовная наука должна стать для нас в оценке мира и нашего отношения к нему. В сущности, мы должны постоянно и неоднократно прислушиваться к этому наставлению, глубоко серьёзно относиться к тому, что предлагает нам духовная наука, а не сидеть, так сказать, «на двух стульях», жить двойной жизнью: одной из которых мы объясняем мирские вещи в духовно-научном смысле, и другой, в которой мы погружены в повседневную жизнь и поступаем так же, как и все остальные. Но не столько словами, сколько тем, как я объяснял здесь, в узком кругу, я хочу пробудить в вас чувство и ощущение того, что эти слова – не что иное, как вечные истины, в том смысле, что вечные истины также и в высшей степени индивидуальны. Эти слова обращены к вам, мои дорогие друзья, к вашим чувствам здесь, на юге Германии, с тем оттенком чувств, которым должны обладать эти слова.

И если было бы достаточно просто записать эти слова и читать их вслух повсюду людям с разным жизненным опытом, то, возможно, было бы достаточно, если бы я просто записал свои слова и не путешествовал. Но слова должны быть произнесены из чувства и ощущения, потому что везде, где собираются люди, существует общая человеческая аура, исходя из которой нужно говорить, – это то, что мы должны наконец осознать в духовной жизни. Важно, что мы создаём вещи, а не то, что мы говорим: «мы должны создавать вещи». И это подразумевает по-настоящему индивидуальное восприятие каждого.

Вещи происходят индивидуально, потому что они должны происходить индивидуально. И было бы абстрактным предположением, например, что то, что я скажу на своей публичной лекции послезавтра в том доме напротив дома, где находится мемориальная доска Гегелю, присуще живому, непосредственному индивидууму, что это должно быть сказано абстрактно, для всех оттенков чувств, как бы для обращения всего мира.

Следует также признать, что то, что может понять один человек, другой не может. И хотя антропософские лекции и без того носят определённый индивидуальный характер, это ещё более верно, когда сталкиваешься с такими серьёзными вопросами, как мы сейчас.

Только когда серьёзно относишься к истине и не веришь, что живое можно выразить безжизненными и неподвижными словами, и, следовательно, проносимыми повсюду, именно только тогда поймёшь, что общезначимое, пребывает в индивидуальном.

Я хотел бы, чтобы вы поразмыслили и над этим аспектом жизни. Это будет способом, которым то, что я, по-своему, должен почерпнуть из духовного мира, по-своему оживет в ваших душах, чтобы это не было просто повторением того, что по-своему должно проявиться во мне. Ибо как солнечный свет отражается по-разному в каждом камешке, но всегда остаётся тем же самым, потому что он присущ жизни, так и духовная наука должна стать чем-то, что живёт по-разному в каждом человеке, но при этом всегда остаётся одной и той же.

Духовная наука не может существовать в англичанине, французе, русском или немце одинаково, когда речь идёт о национальных делах, и другого не может обратить то, что наиболее плодотворно оживляет чувства одного. Такая жажда обращения проистекает из теоретических склонностей нашего времени.

То, что может сделать внешняя, чисто материальная наука – применять универсальный подход, – не может быть применимо к духовной науке, потому что она живая, и потому что я должен говорить с вами так, как того требует от меня не абстрактный научный ум, а так, как это оживляет меня, когда я стою перед вами.

Ибо я, насколько могу, делаю это не от своего сердца, а от вашего. И я хочу служить духовно-научному импульсу, который наставляет тех, кто способен прозреть в духовном мире, извлекать и выражать то, что таится в глубинах душ слушающих. В определённом смысле можно сказать, что то, что выражается в том или ином размышлении, исходит из глубин душ слушающих.

И это тоже следует учитывать! Мы должны воспринимать духовную науку как нечто живое, а не как нечто абстрактно познанное. Абстрактное знание обращается к нашей гордыне, к нашему упрямству, которое так легко поддаётся убеждению. Духовное просто хочет быть переданным. И то, что я должен передать, должно быть передано, даже если бы здесь не было ни одного человека, который поверил бы хотя бы одному моему слову.

Если мы подходим к другому человеку с намерением полностью его убедить, с намерением добиться от него принятия нашего мнения, то мы не переживаем ничего по-настоящему духовного. И этот опыт, это непосредственное восприятие духовного мира создаст ту ауру, которая должна быть у человечества в будущем.

В нынешних условиях мне пришлось говорить о том, чем должна стать для нас духовная наука в суждении о мире и нашем отношении к нему. Мне пришлось говорить об этом. Но не столько словами, сколько тем, как я объяснял здесь, в этом узком кругу, я хочу пробудить в вас чувство и ощущение того, что эти слова – не что иное, как вечные истины, в том смысле, что вечные истины также и в высшей степени индивидуальны.

То, что слова должны быть произнесены в контексте чувств и ощущений, потому что везде, где собираются люди, существует общая человеческая аура, из которой их нужно говорить, – это то, что мы должны наконец понять в нашей духовной жизни. Главное, что мы оживляем вещи, не просто произносим фразу о том, что мы должны оживить вещи, а действительно оживляем их. И это подразумевает по-настоящему воспринимать их индивидуально.

И хотя антропософские лекции и без того носят определённый индивидуальный характер, это ещё более верно, когда сталкиваешься с такими серьёзными вопросами, как мы сейчас. Только когда серьёзно относишься к истине и не веришь, что живое можно постичь словами, которые безжизненны и неподвижны и потому могут быть носимы повсюду, только тогда по-настоящему поймёшь то, что общезначимо, что пребывает в самом индивидуальном.

То, что может сделать чисто материальная наука – применять универсальный подход, – не может быть применимо к духовной науке, потому что она живое существо, и потому что я должен говорить с вами не так, как требует от меня какой-то абстрактный научный ум, а так, как она оживляется во мне, стоя прямо перед вами.

Ибо я делаю это не от своего сердца, а от вашего, насколько могу. И я хочу служить духовному импульсу, который наставляет тех, кто способен проникнуть в духовный мир, извлекать и выражать то, что таится в глубинах душ слушающих. В определённом смысле можно сказать: то, что выражается в том или ином размышлении, исходит из глубин душ слушающих. Подумайте и об этом! Мы должны воспринимать духовную науку как нечто живое, а не как нечто отвлечённо известное. Отвлечённое знание взывает к нашей гордыне, к нашему упрямству, которое так легко поддаётся убеждению.

Духовное просто хочет быть переданным. А то, что я должен передать, хочет быть переданным, даже если бы здесь не было ни одного человека, который поверил бы хотя бы одному моему слову. Если мы обращаемся к другому человеку с намерением убедить его любой ценой, с намерением добиться принятия нашего мнения, то мы не переживаем истинного духовного опыта. И этот опыт, это непосредственное восприятие духовного мира создаст ту ауру, которой человечество должно обладать в будущем.

Необходимо повторять снова и снова: то, что мы сейчас переживаем среди потоков крови, будет означать для человечества то, что оно должно означать, только когда в культуре, в самом человечестве возникнет нечто поистине новое. Эта новизна проявится, когда появятся люди, из душ которых возникнут духовные мысли; эти мысли – силы. И в атмосферу, создаваемую, когда сумерки войны пройдут и вновь засияет солнце мира, должны влиться мысли, изливающиеся на духовный горизонт. Тогда те, чьи души устремились вниз, те, кому пришлось преждевременно оставить свои тела на полях сражений, поймут, за что они действительно пали на полях сражений.

И антропософ должен сказать себе, что он переживает это время в истинном смысле только тогда, когда он живо принимает этот характер духовно-научного стремления. Когда некоторые души, духовно-сознательно направят свои мысли в духовный мир, тогда из нашего кровавого горизонта действительно поднимется горизонт света для будущего развития человечества.

Мы продолжим это обсуждение завтра, сосредоточившись на конкретной теме. Сегодня давайте обратимся к мыслям, которые связывают нас со знаменательными событиями нашего времени:

Из мужества воинов, из крови сражений, из страданий покинутых,

из жертв людей, вырастет духовный-плод, духовно-сознательно души направляют свой ум в духовный мир.