Глава 31
Самолёт приземлился в два часа дня по местному времени. Ника шла по длинному стеклянному переходу аэропорта и чувствовала себя муравьём в гигантском аквариуме. Всё было слишком чистым, слишком правильным, слишком немецким.
Она получила чемодан, прошла таможню и вышла на улицу. Воздух здесь пах иначе — не бензином и пылью, как в Москве, а свежестью и едва уловимой сладостью цветущих где-то каштанов. Май в Лейпциге был прохладнее, чем дома.
Таксист — молчаливый мужчина с идеальным пробором — довёз её до общежития, не проронив ни слова. Только кивнул на прощание. Ника расплатилась, вышла и уставилась на высокое здание из жёлтого кирпича.
— Фрау Соколова? — раздалось от входа.
Пожилая женщина в строгом костюме, фрау Хоффман, комендант общежития, вручила ей ключи и проводила до комнаты, по дороге рассказывая о правилах проживания с такой интонацией, будто зачитывала приговор. Тишина после десяти, никаких вечеринок, гости только по пропускам, кухня на этаже общая, убирать за собой обязательно.
— Вопросы? — спросила она наконец.
— Нет, спасибо, — ответила Ника по-немецки, и фрау Хоффман впервые за всё время чуть приподняла бровь — то ли удивлённо, то ли одобрительно.
Комната оказалась маленькой, но идеально чистой. Узкая кровать, письменный стол, шкаф, раковина в углу. Душ и туалет — в конце коридора. Ника бросила чемодан на пол, села на кровать и достала телефон.
Ника: Я долетела. Сижу в комнате. Всё очень... немецкое. Скучаю.
Ответ пришёл через минуту.
Александр: Главное, чтобы инструменты были хорошие. С комнатой потом разберёшься. Я тоже скучаю.
Она улыбнулась, глядя на экран. Сухо, по-деловому, но это был он.
Вечером она решила пройтись. Лейпциг встретил её узкими мощёными улочками, старыми зданиями с лепниной и черепичными крышами. Она вышла к рыночной площади, где ещё работали кафе, забитые веселыми компаниями. Села за столик, заказала кофе и долго смотрела на прохожих. Все они казались такими спокойными, такими уверенными в завтрашнем дне. А она сидела одна, в чужой стране, и ждала, когда внутри уляжется этот противный холодок одиночества.
В общежитие вернулась затемно. В коридоре столкнулась с соседкой — девушкой лет двадцати пяти с ярко-розовыми волосами и пирсингом в носу.
— Привет! — радостно воскликнула та на ломаном немецком с явным итальянским акцентом. — Ты новенькая? Я Джованна, из Италии. Тоже стажируюсь. Только по искусствоведению.
— Ника, из Москвы, — представилась Ника. — Реставратор.
— О, круто! — Джованна расплылась в улыбке. — Завтра первый день? Страшно, да? Я в первый день чуть не сбежала. Но ничего, привыкнешь. Тут главное — не бояться задавать вопросы. Немцы любят, когда спрашивают. Это значит, ты умная и внимательная. Пошли кофе пить? У меня есть настоящий итальянский кофе!
Ника улыбнулась. Кажется, с соседкой повезло.
Они просидели на кухне до полуночи, болтая обо всём и ни о чём. Джованна рассказала про своего парня, оставшегося в Милане, про тоску, про дурацкие немецкие порядки и про то, как однажды забыла выключить свет в общей ванной и получила выговор от фрау Хоффман.
— Она думает, я тут террористка, — хохотала Джованна. — А я просто художник. У нас с электричеством сложные отношения.
Ника слушала, смеялась и впервые за день почувствовала, что здесь можно выжить.
Перед сном она снова набрала Саню. Короткий звонок, всего пять минут. Он был уставший, говорил мало, но его голос, даже такой далёкий и приглушённый, согревал лучше любого итальянского кофе.
— Завтра первый день, — сказала она. — Волнуюсь.
— Ты справишься, — ответил он. — Ты умеешь делать дело. А остальное не важно.
— Ты правда так думаешь?
— Я не думаю, я знаю. У тебя руки золотые. Иди спать.
— Спокойной ночи, Саня.
— Спокойной ночи, ласточка.
Она отключилась, прижала телефон к груди и долго смотрела в потолок. Майская ночь за окном была тихой и светлой. Где-то вдалеке гудел поезд. А она лежала в маленькой комнате в чужом городе и училась ждать.
---
Утро началось с ледяного душа (горячую воду по расписанию давали только с семи, а она проспала), дрожащего кофе на общей кухне и отчаянных попыток Джованны подобрать ей правильный наряд.
— Нет, это слишком ярко! — командовала итальянка, критически оглядывая чёрную водолазку. — Немцы не поймут. Они любят, когда сливаешься со стеной. Бежевое! У тебя есть бежевое?
— Я реставратор, а не офисный планктон, — огрызнулась Ника, но водолазку сменила на серый свитер.
— Лучше, — кивнула Джованна. — Теперь главное: улыбайся, но не слишком. Кивай, даже если не понимаешь. Через час разберёшься. И не вздумай пить их кофе — это вода с коричневым оттенком.
Ника рассмеялась, закинула рюкзак на плечо и вышла в утро.
Лейпциг просыпался неспешно. Старушки выгуливали пуделей, велосипедисты в касках проносились по велодорожкам, пахло свежей выпечкой из маленьких пекарен. Она шла пешком — мастерская находилась в десяти минутах от общежития, в старом квартале, где каждый дом, казалось, помнил ещё Баха.
Здание оказалось именно таким, как она представляла: высокие потолки, огромные окна, тяжёлая дубовая дверь. Внутри пахло деревом, клеем и временем. Ника переступила порог и замерла.
Перед ней открылось огромное пространство, залитое мягким северным светом. Вдоль стен стояли массивные столы, заваленные книгами, инструментами, листами кальки. На стеллажах до потолка теснились фолианты в кожаных переплётах. За одним из столов работал пожилой мужчина в белом халате, аккуратно выводя что-то кистью.
Из кабинета в глубине вышел сухой подтянутый мужчина в очках. Оглядел Нику с ног до головы, задержался взглядом на рюкзаке и коротко кивнул.
— Фрау Соколова? Я Ханс Мюллер, ваш куратор. Добро пожаловать.
Говорил он по-английски с таким густым акцентом, что Ника с трудом разбирала слова, но кивала, стараясь не пропустить главное. Мюллер провёл её по мастерской, показывая, где что лежит. Инструменты — отдельная гордость: идеальные скальпели, микроскопы, специальные лампы, прессы для бумаги. Всё новое, откалиброванное, разложенное по полочкам.
— Ваше рабочее место здесь, — указал он на стол у окна. — Ваш первый объект — манускрипт XV века. Требуется очистка страниц и укрепление переплёта. Справитесь?
Ника посмотрела на книгу, лежащую на столе. Потрёпанный кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, на некоторых — следы плесени и старых починок. Сердце ёкнуло.
— Справлюсь, — твёрдо сказала она.
Мюллер чуть приподнял бровь — кажется, удивился её уверенности.
— Тогда приступайте. Обед через четыре часа. Кофе в конце коридора.
Он ушёл, а Ника села за стол, положила руки на книгу и закрыла глаза. Вдох. Выдох. Запах старой бумаги ударил в нос, такой родной, такой знакомый. Она открыла глаза, выбрала первый инструмент и начала.
Время перестало существовать. Был только манускрипт, её руки и бесконечное терпение, с которым нужно было очищать каждую страницу. Она работала, не поднимая головы, и только когда заныла спина, поняла, что прошло больше трёх часов.
В мастерской стало тише — кто-то ушёл на обед, кто-то переместился в другой конец зала. Ника отложила инструмент, потянулась и только тогда заметила, что за её работой наблюдают.
Не Мюллер. Другой мужчина, чуть старше, в дорогом свитере, стоял у соседнего стола и смотрел на неё с лёгкой, едва заметной усмешкой.
— Отлично сделано, — сказал он негромко. — Хорошая работа. Для первого дня.
Ника смутилась, но вида не подала.
— Спасибо, — ответила она по-немецки. — Стараюсь.
Он кивнул, задержал взгляд на её руках, потом на лице и, ничего не добавив, направился к выходу. У двери обернулся:
— Добро пожаловать в Лейпциг.
И вышел.
Ника проводила его взглядом и пожала плечами. Странный какой-то. Но взгляд... от этого взгляда осталось странное послевкусие. Будто её не просто заметили, а рассмотрели. До мелочей.
Она тряхнула головой и вернулась к манускрипту. Мысли о Сане, о Москве, о доме — всё это придёт позже, вечером. А сейчас была только работа, чистая, спасительная, привычная. И холодный свет немецкого неба за огромным окном.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶