Летом 1990 года мне было девятнадцать. Я жил в поселке Менделеево Солнечногорского района, это моя малая родина. Там у меня остались две бабушки — мамина мама и мама отца, я жил то у одной, то у другой. И была у меня собака, черная длинношерстная дворняга по кличке Мухтар. Пес как пес, обычный, но я его любил. Домой я его, правда, не пускал — так было заведено, но в сенях он всегда спал, и мы с ним крепко дружили.
В тот день стояла жуткая духота. Воздух будто застыл, даже к вечеру не стало легче. Мы с моими приятелями Артуром и Пашкой решили сбежать от этой духоты куда-нибудь к воде. Набрали нехитрой снеди: хлеба, колбасы, лука и, конечно, взяли бутылку портвейна — по тем временам обычное дело. Перешли по мосту через Клязьму и оказались на другом берегу, где деревня Льялово, а рядом с ней — поселок Морозовка. Там, собственно, Пашка с Артуром и жили.
Сначала хотели устроиться где-нибудь на природе, на травке, но место не находилось: то сыро, то видно слишком, то комары одолевают. И тут мы увидели участок, заросший травой, а на нем — беседку. Старая, но крепкая, деревянная, с крышей. Хозяев видно не было, участок выглядел заброшенным. Мы перелезли через невысокий заборчик и устроились внутри. Стол там был, скамейки — все, что надо.
Позже к нам присоединился младший брат Артура, мелкий совсем, но свой в доску. И нас стало четверо. Электричества в беседке, конечно, не водилось, поэтому мы поставили на стол обычную хозяйственную свечку. Зажгли ее, и огонек задрожал, выхватывая из темноты наши лица и разбросанную на столе еду. За окнами беседки — чернота, хоть глаз выколи, и тишина. Ни ветерка, ни шороха. Только сверчки стрекочут где-то в траве, да река плещется вдалеке.
Мы сидели, пили портвейн, закусывали и травили байки. Говорили про девчонок, про какую-то драку в соседнем поселке, про фильмы, которые тогда шли. Время тянулось медленно, но приятно. Я знал, что бабушка меня не ждет, она рано ложится, а Мухтар, наверное, дрыхнет в сенях. Перед уходом я строго-настрого приказал ему сидеть дома. И он послушался — я почему-то не сомневался, что послушался. Собаки вообще умнее, чем мы думаем, а мой Мухтар был понятливый.
Часы шли. Я сидел спиной к выходу, слушал Пашкину историю про то, как они с Артуром на прошлой неделе рыбу глушили, и сам не заметил, как задремал. Разбудил меня голос Артура:
— Сань, может, хватит? Уже поздно, расходиться пора.
Я открыл глаза, потянулся. За окнами беседки было по-прежнему темно, хоть глаз выколи, свеча почти догорела. Я встал из-за стола, хрустнул шеей и повернулся спиной к выходу, чтобы попрощаться с ребятами. Сказал:
— Ну, я погнал, пацаны. Давайте без меня, завтра увидимся.
И тут я увидел лица друзей. Они изменились в одно мгновение. Пашка замер с открытым ртом, рука его с недопитым стаканом застыла в воздухе. Артур побледнел так, что даже в скудном свете свечи это было заметно. Младший брат Артура уставился куда-то мне за спину, и глаза у него стали круглые, как у совенка.
— Санек... — голос Паши сел, он говорил шепотом, но в тишине беседки этот шепот прозвучал как крик. — Там... сзади...
У меня сердце ухнуло куда-то вниз. Я резко обернулся, вцепившись пальцами в край стола.
В проеме входа, в полуметре от меня, стоял черный силуэт. Он был совершенно неподвижен. Темное пятно на фоне чуть более светлой ночной темноты. Оно стояло и смотрело на нас. Я не видел глаз, но чувствовал этот взгляд кожей.
Прошла секунда, другая. И вдруг я узнал эти очертания. Лохматая шерсть, острые уши, знакомая посадка головы.
— Мухтар! — заорал я так, что сам испугался своего голоса. — Твою дивизию, как ты здесь оказался? Ты что, увязался за мной?
Пес шагнул вперед, и свеча осветила его морду. Это был он, мой Мухтар, черная длинношерстная дворняга. Он завилял хвостом, вошел внутрь и ткнулся носом мне в ногу. Я наклонился, потрепал его по холке. Шерсть была сухая и теплая, как будто он не бежал издалека, а просто вышел из дома.
Ребята выдохнули, зашумели.
— Ну и напугал, черт лохматый, — выругался Пашка. — Я уж думал, маньяк или хозяин участка с ружьем пришел.
— Только не говорите, что он от самого Менделеева за тобой шел, — удивился Артур. — Это ж через реку, потом полем... Он что, ищейка?
— Да не должен он здесь быть, — я все еще не мог прийти в себя. — Я же ему сказал сидеть дома. Как он меня нашел? И зачем пошел?
Мухтар между тем обнюхал стол и уставился на остатки колбасы. Мы, конечно, скормили ему все, что оставалось. Пес ел спокойно, без жадности, и то и дело поглядывал на меня. Взгляд у него был какой-то необычный — не просящий и не радостный, а внимательный, изучающий. Но тогда я не придал этому значения. Мы еще немного посидели, посмеялись над тем, как испугались собаки, и наконец стали собираться.
Мы вышли из беседки на улицу. Ночь стояла теплая, но после духоты внутри показалось даже прохладно. На небе ни облачка, звезды горят ярко, а луны почему-то не видно. Темнота — хоть глаз выколи, только силуэты деревьев чернеют вдалеке да река поблескивает сквозь кусты.
Мы дошли до остановки. Там, на перекрестке, надо было расходиться. Пашка, Артур и его брат жили в Морозовке, им в одну сторону, мне — в другую, через мост и дальше, в Менделеево. Остановились, закурили напоследок. Я глянул на Мухтара. Пес сидел у моих ног и даже не смотрел по сторонам, хотя обычно в таких местах его все отвлекало: кошки, шорохи, чужие запахи. А тут он сидел смирно, как привязанный, и только уши слегка поводил.
— Слушай, Сань, — Пашка выпустил дым в сторону. — А как он вообще тебя нашел? Мы ж спонтанно собрались, никто не знал, куда пойдем. Я сам только вечером решил, что на Клязьму пойдем.
— Понятия не имею, — я пожал плечами. — Может, по запаху? Но это ж сколько километров, да еще через реку.
— Мистика какая-то, — Артур хмыкнул. — У меня собака никогда бы не пошла за мной в незнакомое место. Они ж домашние, они территории боятся.
Мухтар при этих словах поднял голову и посмотрел на Артура. Посмотрел так пристально, что тот даже попятился.
— Чего он на меня уставился? — спросил Артур с нервным смешком.
— Да ладно тебе, — я затушил окурок. — Пойдем, Мухтар. Пора домой.
Я похлопал себя по бедру и зашагал в сторону моста. Но пройдя несколько шагов, оглянулся. Мухтар сидел на том же месте и не двигался.
— Мухтар! Ко мне!
Пес встал, подошел ко мне, ткнулся носом в ногу, но как только я сделал шаг вперед, к мосту, он вдруг забежал вперед и встал поперек дороги. Прямо передо мной. Я попытался обойти его слева — он переметнулся влево. Справа — вправо.
— Ты чего, с ума сошел? — я наклонился к нему. — Пошли, дурак, домой спать.
В ответ он только вильнул хвостом, но с места не сдвинулся. Пашка с Артуром наблюдали за этой сценой со стороны.
— Слышь, а он тебя не пускает, — заметил младший брат Артура.
— Сам вижу, — огрызнулся я.
Я выпрямился и посмотрел в сторону моста. Дорога туда вела через поле. Короткий путь, минут двадцать быстрым шагом — и я дома. Но идти там было неудобно: тропинка разбитая, ямы, кочки, в темноте легко ногу сломать. Зато напрямик. Второй путь — по шоссе, через Льялово. Там фонари горят, асфальт, безопасно, но длиннее минут на сорок, не меньше.
Я снова шагнул в сторону поля. Мухтар вскочил, обежал меня и снова встал на пути. И зарычал. Тихо так, предупреждающе.
— Ты чего рычишь на меня, дурак? — я даже растерялся. Никогда он на меня не рычал. Ни разу.
Пашка подошел поближе.
— Слушай, а может, он чует что? Собаки же чувствуют. Может, не надо туда?
— Да что он может чуять? — я начинал злиться. — Темнота везде одинаковая.
Но Мухтар не унимался. Он отошел от меня на несколько шагов в сторону шоссе, остановился и оглянулся. Потом сделал еще несколько шагов и снова оглянулся. Потом еще. И так, шаг за шагом, он двигался по дороге, ведущей в обход, и каждый раз оборачивался, словно проверял, иду ли я за ним.
— Иди, чего встал? — Артур подтолкнул меня в плечо. — Ведись уже, раз такой умный пес. Не зря ж он приперся за тобой через всю округу.
Я выдохнул, выматерился про себя и поплелся за Мухтаром. Пес, увидев, что я пошел за ним, прибавил шагу и теперь бежал впереди, но не сворачивая, четко по краю дороги. Обычно он вечно носился туда-сюда, обнюхивал кусты, забегал во дворы, а тут бежал ровно, как по нитке, и ни разу не отвлекся.
Мы шли по пустому шоссе. Фонари горели через один, местами было совсем темно, но дорога просматривалась. Я шагал и думал о том, как глупо выгляжу: иду за собакой среди ночи, вместо того чтобы сократить путь и уже быть дома. В голове шумело после портвейна, ноги гудели, глаза слипались. Я смотрел на Мухтара, на его черную спину, мелькающую впереди, и сам не заметил, как мысли мои стали какими-то тягучими, сонными.
Я шел и бормотал себе под нос:
— Ну и зачем мы сюда поперлись, умник? Зачем ты привязался? Сидел бы дома, спал бы сейчас...
Мухтар не оборачивался. Он бежал, и бежал, и бежал. Иногда мне казалось, что он бежит слишком легко, словно не касается лапами земли. Но я отгонял эти мысли — мало ли, просто показалось с усталости.
Мы прошли через всю Льялово. Дома стояли темные, люди спали. Только в одном окне горел свет, да где-то лаяла собака, но далеко. Наш Мухтар даже ухом не повел на этот лай.
Наконец показался мост через Клязьму. Я обрадовался — скоро дом. Перешли мост, потом еще немного по улице, и вот она, моя калитка.
Я достал ключи, отпер замок, толкнул калитку. Мухтар остановился у крыльца.
— Заходи, — сказал я ему.
Пес сел на траву и посмотрел на меня. В темноте его глаза блестели странным зеленоватым светом.
— Заходи, кому говорю, — повторил я.
Он не шелохнулся. Я шагнул к нему. Он встал и отошел на пару метров. Я снова шагнул — он снова отошел.
— Да что с тобой сегодня? — я уже не злился, я просто не понимал. — Идем в дом, спать. Ну?
Мухтар стоял и смотрел. А потом вдруг развернулся и быстро, почти бесшумно, скрылся в темноте, за кустами сирени.
— Мухтар! — позвал я. — Мухтар, вернись!
Тишина. Только сверчки стрекочут.
— Вот дурак, — я пожал плечами. — Ну и черт с тобой. Хочешь на улице ночевать — ночуй.
Я поднялся на крыльцо, вставил ключ в замок, повернул. Дверь со скрипом открылась. В прихожей было темно, пахло бабушкиными пирогами и старой мебелью. Я нашарил рукой выключатель, щелкнул.
Свет залил комнату. Я сделал шаг вперед, повернул голову к углу, где лежала Мухтарова подстилка. И замер.
На подстилке, свернувшись калачиком, спал мой Мухтар. Он поднял голову, лениво зевнул, пару раз стукнул хвостом по полу и снова уткнулся носом в лапы. Он был теплый, сонный, живой. Он спал здесь, в доме. Он не мог быть со мной на улице.
Я стоял посреди комнаты и смотрел на Мухтара. Он лежал на своей подстилке, свернувшись калачиком, и только хвост слегка подрагивал во сне. Я перевел взгляд на дверь, которую только что закрыл. За ней, на улице, только что сидел другой пес. Точно такой же. Черный, лохматый, с такими же глазами.
— Этого не может быть, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, будто не мой.
Я подошел к подстилке. Мухтар спал. Я протянул руку и потрогал его за ухом. Он дернул головой, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня сонно и снова закрыл. Ухо было теплое, мягкое, живое.
Я развернулся и рванул обратно к двери. Распахнул ее, выскочил на крыльцо.
— Мухтар! — заорал я в темноту. — Мухтар, ко мне!
Ни звука. Ни шороха шагов, ни взлаивания, ни даже шевеления кустов. Тишина стояла мертвая. Я спустился с крыльца, обошел дом, заглянул под крыльцо, где Мухтар иногда прятался от жары. Пусто. Обшарил глазами все кусты сирени вдоль забора. Никого.
— Эй! — крикнул я уже просто так, в пространство. — Есть кто?
Только сверчки стрекотали, да где-то далеко, на том берегу Клязьмы, залаяла собака.
Я постоял еще минуту, вглядываясь в темноту, и побрел обратно в дом. Ноги стали ватными, в голове шумело, но не от портвейна — от выпитого уже ничего не осталось, прошло слишком много времени. Шумело от того, что я никак не мог сложить картинку в голове.
В комнате горел свет. Мухтар на подстилке перевернулся на другой бок и теперь лежал, раскинув лапы, и посапывал. Я подошел к нему, присел на корточки. Провел рукой по шерсти. Шерсть была сухая. Совершенно сухая.
Я вспомнил, как мы шли по шоссе. Трава вдоль дороги была мокрая от росы, я сам наступал в нее, и кроссовки промокли. А тот пес бежал впереди, и трава хлестала его по бокам. Если бы он бежал по росе, шерсть должна была намокнуть. Должна была.
Я посмотрел на свои кроссовки. Они были мокрые. Я провел рукой по штанине — влажная. А Мухтар спал сухим сном.
Я отошел к столу, сел на табуретку и уставился в одну точку. Мысли путались. Может, я просто перепил? Может, мне показалось, что я видел собаку на улице? Но ребята тоже ее видели. Пашка видел, Артур видел, его брат видел. Мы все вместе скормили ей остатки колбасы. Это был не сон.
Я вспомнил, как пес вел себя в беседке. Он не лаял, не скулил от радости, как обычно делает собака, когда находит хозяина. Он просто стоял и смотрел. А потом пошел за мной, но вел себя странно. Не так, как всегда. И этот взгляд... Взгляд у него был не собачий. Слишком спокойный, слишком понимающий.
Я вспомнил, как он не пускал меня на поле. Как вставал на пути и рычал. Ни разу в жизни Мухтар на меня не рычал. Ни разу.
Я поднял голову и посмотрел на пса. Он спал. Обычный мой пес, черная дворняга, с которой мы столько лет прожили. Или не обычный? Или я чего-то не знаю о своей собаке?
— Ты кто такой? — спросил я шепотом.
Мухтар не ответил. Только дернул во сне лапой, будто кого-то ловил.
Я просидел на табуретке до рассвета. Глаза слипались, но стоило закрыть их — и передо мной возникал тот черный силуэт в проеме беседки. И глаза, блестящие в темноте. И то, как он оборачивался на шоссе, проверяя, иду ли я за ним.
Под утро я все-таки задремал, сидя за столом, уронив голову на руки. Разбудил меня стук в дверь. Громкий, настойчивый.
Я вскочил, глянул на часы. Половина девятого утра. Мухтар на подстилке поднял голову, навострил уши и тихо зарычал.
— Кто там? — крикнул я, подходя к двери.
— Открывай, свои! — голос Пашки.
Я отодвинул засов. На пороге стояли Пашка и Артур. Оба бледные, взбудораженные, с какими-то дикими глазами.
— Ты как? — выпалил Пашка, входя в дом без приглашения. — Дошел нормально?
— Дошел, — я потер лицо ладонями. — А что случилось?
— Слушай, Сань, — Артур присел на табуретку, ту самую, на которой я ночь просидел. — Мы сейчас такое узнали. Ты же не пошел через поле?
— Не пошел. Мухтар не пустил. Вернее... — я запнулся, вспомнив ночное. — Не Мухтар. Собака какая-то.
Пашка и Артур переглянулись.
— Мы тут с утра пораньше вышли, — начал Пашка. — Слышим, бабки на лавочке шумят. Оказывается, ночью на поле, на том самом, через которое ты хотел идти, драка была. Жесткая. Мужики из совхоза с какими-то приезжими. Топоры, говорят, в ход пошли, ножи.
У меня внутри все похолодело.
— И что?
— А то, — Артур понизил голос. — Троих в больницу увезли. Одного — совсем плохого, говорят, не выживет. Милиция всю ночь там моталась. Если бы ты поперся той дорогой в час ночи, ты бы как раз на них и нарвался. В темноте, пьяные, злые — свои же друг друга не узнавали. А тут ты идешь, чужой, в светлой футболке.
Я посмотрел на свою футболку. Она висела на спинке стула, белая, заметная издалека.
— Под раздачу попал бы, — коротко сказал Пашка. — И никто бы не разобрал, кто ты и откуда.
Я молчал. В комнате повисла тишина, только муха билась о стекло.
— А где Мухтар? — спросил вдруг Артур.
Я повернулся к подстилке. Пес лежал на том же месте, положив морду на лапы, и смотрел на нас. Смотрел спокойно, внимательно. И в этом взгляде не было ни капли собачьей глупости.
— Здесь он, — сказал я. — Здесь и был. Всю ночь.
Пашка подошел к псу, протянул руку. Мухтар лизнул ее и завилял хвостом. Обычный пес. Обычный, ласковый, глуповатый пес.
— Так кто ж тогда с нами в беседке сидел? — тихо спросил Артур. — Кто колбасу ел? Кто тебя по шоссе вел?
Я не ответил. Потому что ответа у меня не было.
Мы вышли на крыльцо. Солнце уже поднялось, день обещал быть жарким. Я смотрел на поле за рекой и думал о том, что где-то там, в этой высокой траве, мог бы сейчас лежать я. Если бы не тот пес.
— Надо бы найти ту собаку, — сказал Пашка. — Может, она чья-то? Может, потерялась?
Мы обошли всю Морозовку. Спрашивали у бабушек, у мужиков, у ребятни. Черная длинношерстная дворняга? Нет, не видели. У кого-то была черная, но гладкошерстная. У кого-то лохматая, но рыжая. А такой, как мой Мухтар, — ни у кого.
Мы вернулись к моему дому уже к обеду. Мухтар сидел на крыльце и ждал. Увидев нас, он встал, потянулся и вдруг, не оглядываясь, ушел вглубь двора, за сарай. Будто сделал дело и ушел.
— Слушай, — Артур проводил его взглядом. — А может, это и не собака была?
— А кто? — спросил Пашка.
После обеда мы разошлись. Пашка с Артуром пошли домой, а я остался сидеть на крыльце. Солнце пекло нещадно, даже в тени было душно, но я не мог заставить себя зайти в дом. Перед глазами стояла картина: тот пес, сидящий у входа в беседку, его взгляд, его молчаливое упрямство на перекрестке.
Мухтар вышел из-за сарая, подошел ко мне и ткнулся носом в ладонь. Я машинально погладил его по голове. Пес был как пес — теплый, живой, с мокрым носом. Он зевнул, растянулся на досках крыльца и закрыл глаза. Обычная собака, каких полно в каждом дворе.
— Ты хоть знаешь, что случилось ночью? — спросил я у него шепотом.
Мухтар приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и снова закрыл. Ему было все равно. Он просто спал.
Я просидел на крыльце до вечера. В голове прокручивал события ночи снова и снова, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Может, я все-таки уснул в беседке и мне приснилось? Но ребята тоже видели ту собаку. Они не могли видеть мой сон.
Может, это была просто бродячая собака, похожая на Мухтара? Но откуда ей знать, где я? И зачем ей тащиться за мной через всю Морозовку, а потом сидеть у крыльца, не заходя в дом?
Ближе к вечеру вышла бабушка. Села рядом на лавку, которую я притащил из сарая, посмотрела на меня поверх очков.
— Чего сидишь, как сыч? — спросила она. — Ночь не спал, что ли?
— Не спал, бабушка.
— С ребятами гуляли? — она покачала головой. — Молодежь, вечно вам ночи мало.
Я помолчал, а потом спросил:
— Бабушка, а ты веришь в ангелов-хранителей?
Она удивленно подняла брови.
— С чего это ты вдруг? В церковь сходи, там и узнаешь.
— Нет, я серьезно. Может такое быть, что ангел явится в облике собаки?
Бабушка сняла очки, протерла их краем фартука и долго смотрела на меня.
— Ты рассказывай давай, что случилось.
И я рассказал. Все по порядку. Как пошли в беседку, как появился пес, как не пустил меня на поле, как потом оказалось, что настоящий Мухтар спал дома. И про драку на поле тоже рассказал.
Бабушка слушала молча, не перебивая. Когда я закончил, она вздохнула и перекрестилась.
— Господь путями неисповедимыми ходит, — сказала она тихо. — А ты, внучек, запомни этот день. Не каждому такое знамение дается.
— Так это было знамение?
— А ты сам как думаешь? — бабушка посмотрела на меня строго. — Просто так такие вещи не случаются. Кому-то птицей является, кому-то светом, а к тебе вот собакой пришел. Потому что ты собак любишь, сердце у тебя к ним открыто.
Я посмотрел на Мухтара. Он спал, положив голову на лапы, и видел свои собачьи сны.
— А тот пес, который меня вел... Это кто был?
— Хранитель твой, — просто сказала бабушка. — Больше некому.
Мы еще долго сидели на крыльце. Солнце село, зажглись первые звезды. Где-то на том берегу, на поле, где ночью была драка, зажгли костер — то ли милиция еще работала, то ли местные собрались. Я смотрел на этот далекий огонек и думал о том, что мог бы сейчас лежать там, в траве, если бы не послушался черного пса.
Мухтар проснулся, подошел ко мне и положил голову на колени. Я гладил его за ухом и думал о том, что в этом обычном псе, с которым мы столько лет прожили, есть теперь что-то особенное. Не потому что он сам что-то сделал, а потому что его образ выбрал тот, кто пришел меня спасти.
— Мухтар, — позвал я тихо.
Пес поднял голову и посмотрел на меня. В темноте его глаза блеснули — совсем как той ночью, у беседки. Но это были другие глаза. Обычные, собачьи, преданные.
Я обнял его за шею и прижался лицом к теплой лохматой шерсти.
— Спасибо тебе, — сказал я. Хотя и не знал, кого благодарю. То ли этого пса, то ли того, другого, который ушел в ночь и не вернулся.
На следующий день мы с Пашкой сходили на поле. Трава там была примята, валялись окурки, пустые бутылки и темные пятна на земле. Кто-то нарисовал мелом на асфальте силуэт человека. Я долго смотрел на этот рисунок, и меня била дрожь.
— Слышь, а ведь он тебя отвел, — Пашка кивнул в сторону моего дома. — Мухтар твой. Или не Мухтар.
— Не Мухтар, — ответил я.
— А кто?
Я пожал плечами. Но про себя уже знал ответ. Бабушка сказала — хранитель. И я ей поверил.
В тот же день я зачем-то пошел в церковь. Маленькую, деревянную, в соседнем селе. Поставил свечку. Не знал, кому именно, просто поставил. И попросил прощения за то, что живу так, будто смерти не существует. И за то, что мне понадобилось чудо, чтобы это понять.
Мухтар ждал меня у ворот. Когда я вернулся, он бежал рядом, виляя хвостом, и я поймал себя на мысли, что смотрю на него по-новому. Не как на собаку, а как на кого-то очень близкого. Почти родного.
Прошла неделя. Потом вторая. Жизнь вошла в свою колею. Мы с ребятами снова собирались по вечерам, но я больше никогда не ходил через поле. Даже днем. Всегда выбирал дорогу в обход, по шоссе. И всегда, возвращаясь домой, смотрел на крыльцо. Там, в темноте, мне иногда мерещился силуэт. Черный, лохматый, с блестящими глазами. Но стоило подойти ближе — силуэт исчезал.
— Ты его еще видишь? — спросил как-то Пашка.
— Иногда кажется, — признался я.
— А я вот нет. И никто не видел больше. Исчез, будто и не было.
Мы замолчали. А что тут скажешь? Было или не было — теперь уже не важно. Важно, что я жив. И что где-то там, за гранью понимания, есть кто-то, кто заботится о нас. Даже когда мы этого не заслуживаем. Даже когда мы пьем портвейн в чужих беседках и не думаем о последствиях.
В конце августа я уехал. Сначала в Амурскую область, потом жизнь разбросала еще дальше. Мухтар остался с бабушкой. Он прожил еще несколько лет и умер своей смертью, когда меня не было рядом. Бабушка написала в письме: "Мухтар твой ушел. Лег под крыльцом и не проснулся". Я долго держал это письмо в руках и думал о том, что в тот день, когда я уезжал, он стоял на крыльце и смотрел мне вслед. Смотрел точно так же, как тот, ночной, — спокойно и внимательно.
Может, они были связаны? Может, тот, кто пришел меня спасти, просто взял облик моего пса, потому что знал: Мухтару я доверяю? А может, в каждом животном живет частица чего-то большего, чего мы не видим и не понимаем?
Теперь, спустя много лет, я часто вспоминаю ту ночь. И каждый раз, когда вижу черную бездомную собаку, останавливаюсь. Смотрю в ее глаза. Иногда подхожу, глажу. И если собака вдруг начинает идти за мной, я не прогоняю ее. Потому что мало ли... Вдруг это снова он?
Сейчас мне пятьдесят два. Я живу в Амурской области, далеко от тех мест, где прошла моя молодость. Судьба мотала меня по стране — были и другие города, и другие люди, и другие собаки. Но ту ночь лета 1990 года я не забыл. И не забуду никогда.
Мухтар умер через несколько лет после того случая. Бабушка написала мне письмо в Амурскую область, где я тогда уже обосновался. "Мухтар твой ушел, — писала она своим старушечьим почерком с круглыми буквами. — Лег под крыльцом и не проснулся. Я его зарыла в огороде, под яблоней". Я долго держал это письмо в руках и смотрел в окно на чужие сопки, на тайгу вдалеке, и думал о том, что оборвалась еще одна ниточка, связывающая меня с домом.
Сейчас, когда я приезжаю в Менделеево, а приезжаю я редко, захожу на то крыльцо. Оно уже новое, бабушка давно умерла, дом почти развалился, но яблоня в огороде все еще растет. Я стою под ней и смотрю на землю. Там лежит мой Мухтар. Обычный пес, черная дворняга, которая никогда не делала ничего необычного. Кроме одной ночи.
Или не он делал?
Я много лет прокручивал в голове ту историю. Пытался найти рациональное объяснение. Может, тот пес был просто очень похож? Может, он потерялся и случайно прибился к нам? Может, я спутал его в темноте? Может, мне все приснилось от усталости и портвейна?
Но объяснения не работают. Слишком много совпадений. Слишком странно вела себя та собака. Слишком вовремя она появилась. И главное — слишком вовремя она меня не пустила на то поле.
Я теперь знаю точно: ничего случайного не бывает. Каждая мелочь, каждая встречная собака, каждый поворот дороги — все это имеет значение. Просто мы не всегда это понимаем. А когда понимаем — становится немного страшно и одновременно тепло.
Я человек суеверный, крещеный. После того случая я стал ходить в церковь чаще. Не то чтобы я сделался святошей, нет. Просто появилось чувство, что надо благодарить. За то, что жив. За то, что дышу. За то, что вижу солнце и дождь, и снег, и листья на деревьях.
Я благодарю того, кто пришел ко мне в образе пса. Я не знаю, как его называть — ангел, хранитель, просто добрая сила. Но я знаю, что он существует. Потому что он коснулся меня той ночью. Коснулся мокрым носом, лохматым боком, упрямым взглядом.
Знаете, что странно? После той ночи я стал иначе относиться к животным. Раньше я любил собак, как любой парень любит своего пса. А теперь я смотрю на них и думаю: может, в каждом из них есть искра того, что выше нас? Может, они видят то, чего не видим мы? Чувствуют то, чего не чувствуем мы?
У меня сейчас живет кошка. Рыжая, пушистая, обычная дворовая мурлыка. И с ней была одна история, но это уже в другой раз расскажу. Скажу только, что она тоже меня спасла. По-своему, по-кошачьи.
Я часто вспоминаю ту дорогу ночью. Шоссе, фонари, темнота вокруг. И черный пес впереди. Он бежит легко, почти не касаясь земли. Иногда мне кажется, что если закрыть глаза, я до сих пор могу его увидеть. Как он оборачивается и смотрит на меня. Проверяет, иду ли я за ним.
Я иду.
Всю жизнь иду за ним.
Прошлой осенью я был в командировке под Москвой. Выбрался на пару дней в Менделеево. Поселки теперь совсем другие, все застроено, везде асфальт, машины. Мост через Клязьму новый, железобетонный. Я перешел его и побрел в сторону той Морозовки. Долго искал место, где стояла беседка. Участок теперь обжитой, дом новый, забор высокий. Я постоял у забора, посмотрел на чужую жизнь и пошел обратно.
Уже в сумерках я возвращался по шоссе через Льялово. То самое шоссе, по которому мы шли той ночью. И вдруг я увидел собаку. Черную, лохматую, похожую на Мухтара. Она сидела на обочине и смотрела на меня.
Сердце мое остановилось. Я замер. Боялся дышать, боялся спугнуть.
Собака встала, сделала несколько шагов ко мне и остановилась. Смотрела. В темноте блестели глаза.
— Ты? — спросил я тихо. — Это снова ты?
Пес вильнул хвостом. Один раз. Подошел ближе, ткнулся носом мне в ладонь. Нос был теплый и влажный. Самый обычный собачий нос.
Я опустился на колени, обнял его за шею. Пахло от него пылью, травой и солнцем.
— Спасибо, — сказал я. — Спасибо тебе.
Собака лизнула меня в щеку, развернулась и неторопливо побежала в сторону поля. В сторону того самого поля, где когда-то была драка. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась в темноте.
Чья это была собака, откуда она взялась — я не знаю. Может, просто бродячая. Может, местная. А может...
Я постоял еще немного и пошел к мосту. Дорогу я знал. Спасибо тому, кто показал мне ее тридцать лет назад.
Вот такая история. Теперь вы знаете все. Можете верить, можете не верить. Я сам иногда не верю, что это было со мной. Но потом вспоминаю холодок под ложечкой, когда увидел спящего Мухтара дома, и понимаю: было. Было на самом деле.
Я теперь часто останавливаюсь, когда вижу на улице черную собаку. Особенно если она сидит и смотрит на меня. Подхожу, глажу, разговариваю. Жена смеется: "Опять ты с бродячими обнимаешься". А я не могу иначе. Вдруг это он? Вдруг снова пришел проверить, как я?
Вы, когда пойдете ночью по темной дороге, приглядитесь к теням. Может, за вами тоже кто-то идет. Не пугайтесь. Может, это просто ваш хранитель. Просто он выбрал для встречи такой образ.
Мухтар... Хорошее было имя. Хороший был пес. И тот, другой, — тоже хороший.
Спасибо им обоим.
Та свеча в беседке догорела много лет назад. Но свет той ночи я пронес через всю жизнь. И, кажется, пронесу до самого конца. Потому что такие вещи не забываются. Потому что они — часть тебя. Потому что где-то там, за гранью понимания, есть кто-то, кто заботится о нас. Даже когда мы об этом не просим. Даже когда мы не заслуживаем.
Я это точно знаю.
Артур пожал плечами и посмотрел на небо.