Телефон Кати был отключён уже третью неделю. «Абонент недоступен» — механический голос, который я выучила наизусть.
Триста тысяч. Я отдала ей триста тысяч рублей — все свои накопления за четыре года. На операцию маме, как она сказала. Срочно, в Москве, квота не подошла.
А потом — тишина. Ни звонка, ни сообщения, ни «спасибо».
Мне сорок один год. Работаю кондитером в частной пекарне «Сладкий дом» на улице Гагарина. Встаю в четыре утра, замешиваю тесто, пеку торты на заказ. Зарплата — сорок пять тысяч, если с чаевыми от благодарных клиентов.
Триста тысяч я копила на первый взнос за квартиру. Жила с мамой, экономила на всём, откладывала с каждой получки. Мечтала о своём угле — маленьком, но своём.
И вот — отдала. Сестре. Потому что мама, потому что срочно, потому что «Ира, ты же понимаешь, я верну через два месяца, у Витьки премия будет».
Витька — это муж Кати. Работает на заводе, неплохо зарабатывает. Два месяца казались реальным сроком.
Прошло четыре. Ни денег, ни Кати, ни объяснений.
***
Сначала я думала — случилось что-то страшное. Может, с мамой хуже. Может, операция прошла неудачно. Может, Катя сама в больнице.
Позвонила маме в деревню.
— Мам, привет. Как ты себя чувствуешь?
— Нормально, доча. Давление скачет, но это обычное.
— А операция как прошла?
Пауза. Долгая, тягучая.
— Какая операция, Ирочка?
Внутри всё оборвалось.
— Катя говорила, тебе в Москве операцию делали. На сердце. Срочную.
— Господи, какая операция? Я никуда не ездила. Катька вообще три месяца не звонила, я уж думала, обиделась на что-то.
Я опустилась на стул. В ушах звенело.
— Мам, извини, мне перезвонить надо.
Положила трубку и долго сидела неподвижно. Смотрела в стену.
Никакой операции не было. Катя соврала. Забрала деньги — и исчезла.
Моя родная сестра. Младшая. Которую я всю жизнь защищала, помогала, вытаскивала из передряг.
Она меня обокрала.
***
Найти Катю оказалось несложно. Она не пряталась — просто игнорировала мои звонки.
Её подруга Лена, с которой мы когда-то вместе работали, рассказала:
— Ир, они с Витькой в Сочи укатили. Квартиру там снимают, Витька на стройке подрабатывает.
— В Сочи?
— Ну да. Катька в соцсетях выкладывает — море, пальмы. Красиво живут.
Я открыла страницу сестры, которую давно не проверяла. Фотографии: Катя на пляже, Катя в кафе, Катя на фоне яхт в марине. Счастливая, загорелая, с коктейлем в руке.
Дата последнего фото — позавчера.
Триста тысяч. На это можно долго жить в Сочи, если не шиковать.
Я листала фотографии, и внутри поднималась волна — тёмная, тяжёлая. Не обида даже. Ярость. Холодная, звенящая ярость.
Она не просто взяла деньги. Она растоптала моё доверие, моё время, мои четыре года экономии на спичках. И даже не считает нужным объясниться.
Ладно. Не хочет по-хорошему — будет по-плохому.
***
Первым делом я нашла расписку.
Когда отдавала деньги, настояла на бумаге. Катя ещё обиделась: «Ир, ты мне не доверяешь? Родной сестре?» Но написала. Сумма, срок возврата, подпись.
Эта бумажка лежала у меня в папке с документами. Теперь она стала моим оружием.
Позвонила знакомому юристу, Антону. Он консультировал нашу пекарню по договорам.
— Антон, у меня ситуация. Сестра заняла триста тысяч, расписка есть, срок вышел два месяца назад. Она не отдаёт и на связь не выходит.
— Расписка заверена нотариально?
— Нет, просто написана от руки.
— Это не проблема. Рукописная расписка имеет юридическую силу. Можешь подать иск о взыскании долга.
— А если она в другом городе?
— Подашь по месту её регистрации. Или по своему — если в расписке указано место возврата денег.
— Место не указано.
— Тогда по её прописке. Она где зарегистрирована?
— Здесь, в городе. Квартира родительская, мамина.
— Отлично. Подавай в районный суд. Госпошлина — около семи тысяч, вернёшь потом с неё же. Хочешь, помогу с документами?
— Хочу.
Через неделю иск был готов. Я отвезла его в суд, оплатила пошлину, получила входящий номер.
Осталось ждать.
***
Катя объявилась через десять дней. Видимо, ей пришла судебная повестка на мамин адрес, и мама позвонила в панике.
Телефон зазвонил вечером, когда я месила тесто на завтрашние заказы.
— Ира, ты что творишь?! — голос сестры срывался на визг.
— Привет, Катя. Рада слышать.
— Какой суд?! Ты в своём уме?!
— В своём. Ты должна мне триста тысяч. Срок вышел. Я подала иск.
— Это же... это же на родную сестру! Ты меня в тюрьму хочешь посадить?!
— Это гражданский суд, Кать. Не уголовный. Тюрьма тебе не грозит. Только обязанность вернуть долг.
— У меня нет денег!
— А в Сочи на что живёшь?
Пауза. Катя, видимо, не ожидала, что я в курсе.
— Это... это Витькины деньги, — пробормотала она. — Он подработал.
— Неважно. Долг твой — ты и отдаёшь.
— Ира, подожди. Давай поговорим нормально. Я же объясню...
— Ты четыре месяца не брала трубку. Не отвечала на сообщения. Выкладывала фоточки с моря, пока я на работе с четырёх утра горбачусь. Чего объяснять-то?
— Я боялась!
— Чего?
— Что ты будешь кричать, ругаться... Я хотела сначала деньги собрать, потом позвонить.
— И как успехи? Собрала?
— Пока нет, но...
— Вот и я о том же. Разговор окончен. До суда.
— Ира, стой! А если я отдам? Ты заберёшь иск?
— Отдашь — заберу. Когда?
— Ну... — она замялась. — Месяца через два-три...
— Нет. Две недели. Иначе — суд.
— Две недели?! Где я возьму триста тысяч за две недели?!
— Не знаю. Продай телефон, на который фоткаешься. Или попроси у Витьки — он же так хорошо зарабатывает.
— Ты издеваешься!
— Я требую своё. Это разные вещи.
Катя бросила трубку.
***
Через три дня позвонила мама.
— Ирочка, доча, что происходит? Катька рыдает, говорит, ты её засудить хочешь.
— Мам, она заняла у меня триста тысяч. На твою операцию, как она сказала. Операции не было, деньги она потратила на переезд в Сочи. И четыре месяца скрывалась.
Мама охнула.
— Господи... Триста тысяч? Ира, откуда у тебя такие деньги?
— Копила четыре года. На квартиру хотела.
— И ты ей отдала?
— Она сказала — тебе срочно нужна операция. Что я должна была сделать?
Мама помолчала.
— Ирочка, я не знала... Катька мне ничего не говорила.
— Конечно, не говорила. Она знала, что ты спросишь — и обман вскроется.
— Но суд... Это же позор на всю семью...
— Позор — это обманывать родную сестру, мам. Не я этот позор устроила.
— Может, договоритесь как-то? Без суда?
— Я предложила. Две недели на возврат. Она отказалась.
— Ну, Ирочка, две недели — это мало...
— Четыре месяца — это много, мам. Я ждала достаточно.
Мама вздохнула.
— Делай как знаешь. Но учти — Катька тебе этого не простит.
— А я ей — прощу?
На том конце повисла тишина. Мама не нашла, что ответить.
***
Суд назначили через полтора месяца. Катя приехала — загорелая, похудевшая, злая. Мы столкнулись в коридоре перед залом.
— Довольна? — прошипела она. — Добилась своего?
— Пока нет. Добьюсь, когда деньги вернёшь.
— У меня их нет!
— Суд решит, как вернёшь. Рассрочка, арест счетов, удержание из зарплаты. Варианты есть.
— Витька из-за тебя со мной развестись хочет! Говорит, я его в долги втянула!
— Ты и втянула.
— Ира! — Катя схватила меня за руку. — Мы же сёстры! Как ты можешь?
— Я четыре года копила эти деньги, Кать. Отказывала себе во всём. А ты взяла — и прогуляла. На море, на кафешки, на красивую жизнь. И даже не извинилась.
— Я верну! Честно! Только не через суд!
— Ты четыре месяца не возвращала и не собиралась. Почему я должна верить?
— Потому что я твоя сестра!
— Сестра не врёт про операцию матери. Сестра не прячется четыре месяца. Сестра не тратит чужие деньги на курорты.
Катя отступила, глаза заблестели.
— Ты жестокая, — прошептала она. — Я не знала, что ты такая жестокая.
— А я не знала, что ты воровка. Мы обе узнали что-то новое.
Дверь зала открылась. Судья пригласила нас внутрь.
***
Заседание длилось сорок минут. Катя пыталась объяснить, что деньги были «семейной помощью», а не займом. Судья посмотрела на расписку и спросила:
— Это ваш почерк?
— Мой, но...
— Здесь написано: «Обязуюсь вернуть в срок до пятнадцатого мая». Сегодня — двадцать восьмое августа. Деньги возвращены?
— Нет, но я планировала...
— Ответчик признаёт факт получения денежных средств и факт невозврата в установленный срок?
Катя опустила голову.
— Признаю.
Решение огласили через неделю. Взыскать с Екатерины Владимировны триста тысяч рублей основного долга, плюс семь тысяч госпошлины, плюс проценты за пользование чужими деньгами — ещё около двенадцати тысяч.
Итого — триста девятнадцать тысяч.
Катя получила исполнительный лист. Приставы арестовали её счета. Выяснилось, что там было всего восемнадцать тысяч — их списали сразу.
Дальше началось удержание из зарплаты. Витька официально получал сорок тысяч, Катя — вообще не работала. Значит, удерживать будут с него — пятьдесят процентов от дохода.
Двадцать тысяч в месяц. При таком раскладе — полтора года выплат.
Катя позвонила через две недели после начала удержаний.
— Ира, — голос был тихий, потухший. — Витька ушёл. Сказал, что не будет платить за мои долги.
— Мне жаль.
— Тебе жаль?! Ты разрушила мою семью!
— Я потребовала вернуть своё. Семью ты разрушила сама — когда решила, что можно взять и не отдавать.
— Как мне теперь жить? У меня ни работы, ни мужа, ни денег!
— Найди работу. Ты молодая, здоровая. Устройся куда-нибудь.
— Легко тебе говорить!
— Мне? Легко? — я усмехнулась. — Катя, я в четыре утра встаю, чтобы тесто замешивать. Уже пятнадцать лет так живу. И ничего — справляюсь.
— Это другое...
— Это то же самое. Работа есть работа. Иди и делай.
— Ты мне не поможешь?
— Я тебе уже помогла. Триста тысяч отдала. Больше помогать не буду.
— Но я же сестра!
— Сестра, которая меня обманула и обокрала. Родство — не индульгенция, Кать.
Она заплакала в трубку. Я подождала, пока успокоится.
— Выплачивай долг, — сказала я. — Это единственное, что ты можешь сделать. Когда вернёшь всё — поговорим.
И положила трубку.
***
Прошёл год. Катя устроилась продавцом в магазин, вернулась в город, снимает комнату. Долг выплачивает — медленно, по двадцать тысяч в месяц. Осталось около ста.
Мы не общаемся. Она не звонит, я не звоню. Мама иногда передаёт новости, но я не расспрашиваю.
Мне не интересно.
Деньги, которые приходят, я снова откладываю. На квартиру. Цены выросли, первоначальный взнос теперь — минимум пятьсот тысяч. Но я накоплю. Снова.
Подруга Лена как-то спросила:
— Ир, не жалеешь? Всё-таки сестра родная...
— Жалею, что поверила. Что отдала без вопросов. Что не проверила историю с операцией.
— А что засудила — не жалеешь?
— Нет. Это были мои деньги. Мои четыре года жизни. Она не имела права их забирать.
— Но теперь вы враги...
— Мы не враги. Мы просто чужие люди. Это разные вещи.
Лена покачала головой, но спорить не стала.
Вчера пришёл очередной перевод — двадцать тысяч от Кати. Без сообщения, без комментария. Просто деньги.
Я перевела их на накопительный счёт. Там уже двести восемнадцать тысяч. До цели — ещё года два-три.
Но теперь я знаю: никому не дам в долг. Никогда. Ни сестре, ни брату, ни лучшей подруге. Потому что деньги — это не бумажки. Это время, силы, отказ от маленьких радостей ради большой цели.
И отдавать это кому-то — значит отдавать часть себя.
А я себя больше раздавать не собираюсь. Хватит.
А вы бы подали в суд на родную сестру из-за долга — или продолжали бы ждать и верить обещаниям?