Покои Валиде Эметуллах султан в гареме дворца Топкапы были наполнены мягким светом, просачивающимся сквозь цветные витражи. Был тот час, когда султан Ахмед, устав от заседаний Дивана, искал утешения и мудрости у своей матери — хранительницы тайн империи и его самого доверенного лица.
Падишах сидел на низкой софе, его лицо было омрачено тревогой. Перед ним стояла дилемма, достойная пера летописца: разбитый под Полтавой, шведский король Карл XII, словно загнанный лев, метался по пределам Османской империи, требуя убежища и военного союза против растущей мощи России.
Эметуллах султан, женщина с пронзительным взглядом и осанкой, выдающей в ней не просто мать повелителя, но и опытного политика, слушала его молча.
— Сын мой, — начала она тихо, но ее голос звучал с непререкаемой властью, — ветер с севера принес не просто пыль, а запах большой игры.
Султан Ахмед поднял голову:
— Матушка, Москва требует выдать его. Они называют его беглецом и угрожают войной. Французы же, напротив, сулят золото и вечную дружбу шведов. Но приютить в своем доме дикого льва — значит навлечь на себя стаю волков.
Эметуллах султан сделала знак служанкам удалиться. Когда двери закрылись, она приблизилась к сыну и положила свою тонкую, унизанную перстнями руку на его руку.
— Ахмед, ты смотришь на этого северного короля как на несчастного беглеца, потерявшего свою корону. А я вижу в нем клинок, занесенный над спиной нашего самого опасного врага. Москва душит нас. Они вышли к Черному морю, они строят крепости, они подговаривают казаков. Этот «лев» из Стокгольма — единственный, кто прокусит загривок русскому медведю.
Султан Ахмед нахмурился:
— Но если мы дадим ему приют, царь Петр объявит нам войну.
Валиде Эметуллах султан едва заметно усмехнулась:
— Война уже идет, дитя мое. Она идет тихо, купеческими обозами и дипломатическими письмами. Лучше воевать на своей земле, имея такого сильного союзника в своем шатре, чем ждать, пока враги объединятся у наших ворот. Предоставь ему убежище. Пусть весь мир видит: Османский порт — это не просто базар, где торгуют правом, это крепость для тех, кто сражается с нашими врагами.
Она помолчала, поглаживая четки.
— Но помни, сын: давая приют, не становись слугой. Пусть он будет гостем, но гостем, который обязан нам жизнью. Это сделает нас хозяевами положения. Если мы откажем ему сейчас, мы потеряем уважение в глазах Крыма, в глазах татар и всех, кто ненавидит Москву. А если примем — мы вбиваем клин между Севером и Востоком в пользу Стамбула.
Султан Ахмед посмотрел на мать с новым пониманием. В ее глазах горел не просто страх за сына, а холодный расчет хранительницы трона.
— Вы правы, валиде. Пусть приходит. Мы дадим ему меч и хлеб, но скажем прямо: сражаться с русскими ты будешь рядом с нами, когда придет время.
Эметуллах султан кивнула, поправив край его кафтана:
— Именно так, свет очей моих. Именно так. Приюти короля, но пусть этот король помнит, что его убежище — это наша воля, а не его право.
Солнце клонилось к закату, окрашивая мраморные полы дворца Топкапы в кроваво-рыжие тона. В кабинете Ибрагима аги было душно, хотя вечерний бриз с Босфора уже пытался проникнуть сквозь решетки окон.
Ибрагим сидел за низким столом, водя пальцем по пергаменту с отчетом, но мысли его были далеко от цифр. Он ждал. Его информаторы в гареме работали исправно, и сегодня одна из нитей паутины должна была привести к нему добычу.
Дверь бесшумно отворилась. Вошедший стражник поклонился, но Ибрагим даже не поднял головы.
— Говори.
— Господин, пришла та, кого вы ждали. Гюльбахар-хатун.
Ибрагим выдохнул, отложил калем и поднял взгляд. На пороге, кусая губы, стояла Гюльбахар — его тайная шпионка, женщина, чьи уши всегда были открыты, а рот — закрыт для всех, кроме того, кто платит.
— Подойди, — коротко бросил ага, жестом отпуская евнуха.
Гюльбахар приблизилась, теребя край тонкого шарфа. Ибрагим сразу перешел к делу:
— Твое послание было туманным. Ты сказала, что слышала пение птиц, готовых улететь из клетки. Что это значит?
Гюльбахар понизила голос до шепота, хотя вокруг не было ни души:
— Вчера в саду я услышала тайну валиде султан, господин. Ветер доносил голоса.
Ибрагим подался вперед. Его глаза сузились.
— Чьи голоса?
— Оказывается наши шехзаде тайно покидали дворец. господин.
Внутри у Ибрагима все похолодело, а затем обожгло жаром. Племянники султана? Покидали дворец? Это пахло заговором. Или побегом. Или, что еще хуже, встречей с внешним миром без ведома падишаха.
— Что именно они говорили? — голос Ибрагима стал вкрадчивым.
-Шехзаде вместе с Айше султан ездили тайно в Старый дворец. Шехзаде Осман захотел вновь поехать в Старый дворец к своей матери, валиде султан велела ему молчать о том что они покидали дворец.
Тишина в комнате стала звонкой. Ибрагим медленно откинулся на стуле. Перед ним открывалась шахматная доска, где пешками были шехзаде, а королем — султан Ахмед.
Он снова посмотрел на Гюльбахар. Женщина стояла, дрожа от страха и важности момента.
— Ты правильно сделала, что разузнала все, — произнес Ибрагим, протягивая ей небольшой кожаный мешочек с монетами. — Возьми. И забудь то, что слышала. Если хоть одна птица в гареме пропоет об этом — язык той птицы отсохнет. Ты меня поняла?
— Да, господин, — Гюльбахар схватила мешочек и, пятясь, исчезла за дверью.
Как только она ушла, Ибрагим встал и подошел к окну. Легкая улыбка тронула его губы, но глаза остались холодными.
— Шехзаде хотят вновь поехать в Старый дворец, — прошептал он. — Какая трогательная жажда свободы.
Его мозг лихорадочно работал. Он мог пойти к падишаху прямо сейчас и доложить об измене. Но это было бы слишком просто. Это сделало бы его доносчиком, а доносчиков не любят. Нет. Эту информацию нужно было использовать тоньше.
Вариант первый: Позволить шехзаде покинуть дворец. А затем натравить на них городскую стражу (подставную) или устроить «нападение» разбойников.
Вариант второй: Предупредить Агу янычар, чтобы те перехватили «купцов» у ворот, но сделать это так, чтобы шехзаде поняли: их выдал кто-то из своих. Посеять хаос и подозрения между шехзаде. Пусть грызутся, пока он, Ибрагим, укрепляет власть.
Вариант третий, самый сладкий: Ничего не предпринимать. Дать им уйти, а потом — просто случайно обронить фразу в разговоре с падишахом: «Повелитель, а ваш слуга видел сегодня во дворце слез мальчиков, как две капли воды похожих на ваших племянников…».
Ибрагим тихо рассмеялся. Он не знал, какой из ходов приведет к мату, но знал точно: теперь у него в рукаве есть две козырные карты, имена которым Махмуд и Осман.
Он повернулся к столу и вместо отчета начал набрасывать план. Информация от Гюльбахар должна была принести ему не просто золото, а власть.
Длинный коридор гарема, выложенный холодным изникским фаянсом, гудел от зноя. Даже фонтан в дальнем конце не спасал от духоты, что висела в воздухе тяжелым одеялом. Михришах Хатун возвращалась из хамама, ее длинные волосы еще были влажными после омовения, а легкое платье из индийского муслина струилось при каждом шаге. Она была прекрасна той надменной, чеканной красотой, которая пугает соперниц и притягивает повелителя.
Ее сопровождала лишь одна калфа, несшая корзину с ароматными маслами. Михришах думала о вечернем визите султана. Ей нужно было быть безупречной. Валиде султан приказала ей сегодня пойти к повелителю... Но судьба, как назло, любит испытывать безупречных.
Прямо на повороте, откуда доносился запах сладостей и розовой воды, выплыла ОНА.
Бану Хатун.
Она шла медленно, в сопровождении двух служанок. Ее лицо сияло той особой, внутренней улыбкой, которую невозможно подделать. Одна ее рука лежала на еще плоском, но уже бесценном животе. Осторожно, собственнически.
Коридор сузился до размера лезвия ножа.
Михришах остановилась. Ее калфа попятилась назад, вжимаясь в стену. Воздух между двумя женщинами заискрил. Бану Хатун первой нарушила молчание.
— Михришах Хатун. Какой приятный сюрприз. Я смотрю, ты спешишь? Надеюсь, я не задерживаю тебя? — голос Бану сочился патокой, но глаза смотрели холодно, изучая реакцию.
Михришах стиснула зубы так, что на скулах заходили желваки. Ее взгляд скользнул вниз, к животу соперницы. К этому проклятому, пустому пока месту, которое носило в себе угрозу всему ее положению.
— Я всегда спешу, Бану. В отличие от некоторых, кому приходится передвигаться теперь с осторожностью, чтобы не споткнуться, — отрезала Михришах, намекая на явную слабость беременной женщины.
Она сделала шаг, чтобы обойти соперницу, но Бану чуть заметно качнулась, и служанки расширили проход, перекрывая путь. Бану поглаживала живот с утрированной нежностью.
— Осторожность. Аллах, как известно, дает детей тем, кого любит, когда пожелает. Иногда сразу, а иногда... — она сделала паузу, — ...испытывает терпением.
Это был прямой удар ниже пояса. Намек на то, что у Михришах до сих пор нет ребенка от султана. Глаза Михришах метнули молнии. Ее ноздри раздулись. Ей хотелось вцепиться в эти холеные щеки, стереть с них эту самодовольную улыбку.
Но Михришах была не просто женщиной. Она была политиком. Она знала: любая ссора с беременной сейчас обернется против нее самой. Султан защищает мать своего ребенка, как дракон защищает золотое яйцо.
Михришах сделала глубокий вдох, словно ныряя в ледяную воду. Ее лицо, искаженное гневом, вдруг расслабилось. Она выдавила на губы улыбку — тонкую, как надрез кинжалом.
— Ты права, Бану, — голос Михришах прозвучал неожиданно мягко, но от этой мягкости служанки Бану поежились. — Аллах дает детям, когда пожелает. И мы должны радоваться за тех, кого он благословил.
Она приблизилась к Бану вплотную, так, что их почти разделял только живот соперницы.
— Поздравляю тебя, — выдохнула Михришах, и это слово прозвучало как «проклинаю». — Носи под сердцем эту ношу с честью. Пусть ребенок будет здоров.
Она протянула руку и кончиками пальцев, едва касаясь, провела по плечу Бану, словно стряхивая пылинку. Это жест покровительства и одновременно угрозы.
Бану на мгновение растерялась. Она ожидала скандала, крика, слез — чтобы потом пожаловаться султану. А получила ледяную любезность. Это было страшнее.
— Благодарю, — тихо ответила Бану, первой опуская глаза.
Михришах, не меняя выражения лица, величественно обогнула соперницу, даже не взглянув на нее больше. Ее спина осталась прямой, как копье.
Она прошла несколько шагов, и только когда коридор скрыл Бану из виду, Михришах остановилась. Ее пальцы, скрытые складками одежды, сжались в кулак так, что ногти впились в ладонь до боли.
— Калфа, — прошептала она побелевшими губами.
— Да, госпожа?
— Приготовь мне отвар ромашки. Самый крепкий. И пригласи повитуху. Ту, старую, что приходит со стороны рыбного базара. Немедленно.
Калфа испуганно кивнула, понимая, что за этим последовали не забота о здоровье, а заказ на «особый» интерес к беременности соперницы.
Михришах посмотрела в окно на купола мечетей. Ее глаза блестели от непролитых слез ярости.
— Поздравить? Я поздравила. А теперь, Бану, мы посмотрим, кому Аллах дарует терпение, а кому — счастливый случай.
В покоях наследников, расположенных в тихом крыле гарема, царила непривычная тишина. Обычно здесь звучал смех, слышались споры об уроках. Но сегодня два мальчика — шехзаде Махмуд и шехзаде Осман — сидели на софе, поджав ноги, и их лица были печальны, словно осеннее небо над Босфором.
— МАХМУД, — прошептал Осман, чтобы их калфы не услышали за дверью. — Я хочу к маме. В Старый дворец. Здесь стены такие холодные. А у мамы пахло яблоками и корицей. Я хочу вновь увидеть свою матушку.
Махмуд вздохнул. Он тоже хотел к матери. К ее ласковым рукам, которые гладили по голове перед сном. Но Валиде Султан — грозная бабушка, чье слово было законом — сказала, что визиты в Старый дворец слишком опасны. Что шехзаде должны расти под присмотром во дворце Топкапы, рядом с дядей-султаном.
— Мы уже просили, Осман, — глухо ответил Махмуд. — Валиде сказала «нет». Три раза сказала «нет». Еще ведь и повелитель во дворце.
Осман шмыгнул носом:
— А если Айше? Наша старшая сестра? Она умеет разговаривать с Валиде. Иногда Валиде ее слушает. Повелитель не узнает и при том, он же иногда отлучается из дворца.
Махмуд задумался. Если кто и мог смягчить сердце Валиде, то только Айше.
— Ты прав, — оживился старший шехзаде. — Мы напишем ей письмо. Не как дети, а как будущие правители. Чтобы она поняла нашу боль.
Глаза Османа загорелись. Мальчики достали бумагу, калем и чернила. Махмуд, как старший, взялся писать, тщательно выводя каждую букву — ведь это послание сестре, а не учителю.
Письмо шехзаде Айше Султан
«Во имя Аллаха, Милостивого и Милосердного.
Нашей уважаемой и любимой старшей сестре, госпоже Айше Султан, да продлит Аллах ее дни и умножит ее достоинства.
От твоих братьев, шехзаде Махмуда и шехзаде Османа, мир и благословение вам.
Сестрица, мы пишем тебе это письмо тайно, пока наши наставники заняты молитвой. Сердца наши полны печали, и только ты можешь помочь нам.
Каждую ночь мы вспоминаем запах материнских волос и ее голос. В Старом дворце остались наши матушки. Мы знаем, что Валиде Султан запретила нам ездить туда, боясь за нашу безопасность. Но тоска наша так велика, что грудь болит сильнее любой болезни.
Мы не можем больше ждать. Пожалуйста, поговори с Валиде Султан. Объясни ей, что мы будем самыми послушными, что когда повелитель покинет дворец по государственным делам, мы навестим матерей тайно... Мы просто хотим обнять наших матерей, хотя бы на один день.
Ты наша единственная надежда, сестра. Аллах свидетель, мы никогда не забудем твоей доброты.
Твои братья,
Махмуд и Осман»
Закончив писать, Махмуд аккуратно свернул бумагу и запечатал ее маленькой восковой печатью с личным знаком, который ему подарил покойный отец.
— Как мы передадим? — спросил Осман.
— Через нашу старую калфу, — шепнул Махмуд. — Она предана моей матери и сделает все, чтобы помочь нам.
Он спрятал письмо за пазуху и выглянул в коридор. Калфа, дремавшая у входа, вздрогнула, увидев серьезное лицо юного шехзаде.
— Гюльсум, — позвал он тихо. — Подойди.
Старая женщина приблизилась, и Махмуд вложил письмо в ее морщинистую руку.
— Это для госпожи Айше Султан. Тайно. Чтобы никто не видел. Жизнью своей отвечаешь.
Калфа низко поклонилась:
— Будет исполнено, мой шехзаде. Скорее умру, чем выдам.
Когда она ушла, мальчики вернулись в комнату и сели рядом, глядя на закатное солнце за решетками окон.
— Думаешь, Айше сможет? — спросил Осман.
Махмуд положил руку на плечо брата:
— Если не сможет она, значит, нам суждено ждать до седины. Но я верю в сестру. Женщины понимают женщин лучше, чем мужчины. А Айше — умная. Она придумает, как смягчить Валиде.
Осман улыбнулся сквозь слезы:
— Тогда я сегодня во сне увижу маму. Хороший сон.
— Увидишь, братик, — Махмуд обнял младшего. — Обязательно увидишь.
В коридорах гарема уже зажигали вечерние светильники, а двое шехзаде все сидели в обнимку, мечтая о том дне, когда Валиде скажет заветное: «Собирайтесь, дети. Едем в Старый дворец».