Он даже не разулся. Стоял в коридоре в ботинках, наступив на только что вымытый пол, и смотрел на пустой стол.
Лена замерла у плиты. В руке она держала тряпку, которой только что протирала конфорки. На плите не стояло ни одной кастрюли.
– Ты чего молчишь? Я спрашиваю, жрать где? – Павел кинул ключи на тумбочку. Ключи со звоном упали на пол, он не обернулся.
– Я думала, мы поговорим сначала, – тихо сказала Лена.
– О чем? – он снял ботинки и прошел на кухню. Открыл холодильник. Постоял. Закрыл. – Пусто. Ты целый день дома сидишь, могла бы и сходить в магазин.
– Паш, мне мама звонила. У неё ипотека, она просила пятьдесят тысяч до зарплаты. Я подумала, мы можем занять ей...
– Чего? – он обернулся. – Опять твоя мать? Она в прошлом месяце брала, забыла? Не отдала же!
– У неё просто сейчас сложно...
– У нас тоже сложно! – перебил Павел. – Ты на ипотеку нашу посмотри. Мы за эту квартиру кровные платим, а твоя мать хочет на нашей шее ездить. Нет. Скажи – нет.
Лена промолчала. Тряпка в её руке стала мокрой от пота.
Они познакомились пять лет назад на дне рождения общего друга. Лена работала в детском саду, Павел – дальнобойщиком. Он приходил в гости раз в две недели, привозил цветы и шоколадки. Она ждала. Ей нравилось, что он высокий, сильный, что с ним она чувствовала себя за каменной стеной.
Свадьбы не было. Расписались тихо, посидели в кафе с родителями. Мама Павла, Галина Ивановна, посмотрела на невестку и сказала только: «Ну, живите. Квартиру мы вам купить не поможем, сами крутитесь».
Лена тогда улыбнулась и ответила: «Мы сами».
Они снимали комнату. Потом комнату у Галины Ивановны – свекровь пустила пожить, но каждый вечер приходила проверять порядок. Лена мыла полы два раза в день, стирала шторы каждый месяц, но Галина Ивановна всё равно находила пыль на карнизе.
– Не хозяйка ты, Ленка, – качала головой свекровь. – Сын мой достоин лучшей.
Павел молчал. Когда мать начинала, он уходил курить на лестницу.
А потом появился вариант с ипотекой. Старая хрущевка, тринадцатый этаж, маленькая кухня. Но своя. Лена бегала по банкам, собирала справки, плакала по ночам от страха, что не одобрят. Одобрили.
Павел сказал: «Молодец». И уехал в рейс.
Два года они платили. Лена брала подработки – мыла подъезды, сидела с чужими детьми. Павел отдавал половину зарплаты на кредит, остальное тратил на запчасти для машины. Лена не видела его денег.
– Ты чего? – удивился он, когда она спросила. – Я за ипотеку плачу? Плачу. Остальное – моё. Ты тоже работаешь, давай как-то.
Она не спорила.
Её мама, Татьяна Петровна, жила одна в соседнем городе. Работала уборщицей в школе, брала кредиты, чтобы помочь дочери с первым взносом. Теперь отдавала. В прошлом месяце не хватило на платеж – попросила у Павла. Он дал, но с условием: «В последний раз».
А сегодня она попросила снова.
– Ты слышишь меня? – Павел сел за стол, закинул ногу на ногу. – Я сказал – нет. Твоя мать сама виновата, что влезла в долги. Нечего было нам помогать, мы бы сами выкрутились.
Лена положила тряпку на подоконник. Вытерла руки о джинсы.
– Она для нас старалась, Паш. Для нас. Если бы не её помощь, у нас бы ничего не было.
– Было бы. Подождали бы ещё.
– Ты же знаешь, цены росли. Мы бы никогда не накопили.
– Лена, – он стукнул ладонью по столу. – Я голодный. Мне завтра в рейс, у меня смена двенадцать часов. Где еда?
– Я не пошла в магазин. Я думала, мы сначала решим про маму.
– А готовить? Готовить ты тоже не могла? Потому что думала?
Лена посмотрела на него. На его уставшее лицо, на щетину, на злые глаза. Она вспомнила, как три года назад он приехал из рейса, привез ей торт, и они сидели на полу в съемной комнате, ели ложками из одной коробки и смеялись.
– Я приготовлю, – сказала она. – Быстро. Макароны с сосисками.
– Макароны, – передразнил Павел. – У меня был тяжелый день, а ты макароны. Ладно. Давай. Хоть что-то.
Она поставила кастрюлю, зажгла газ. Павел уткнулся в телефон.
– Там соседи сверху опять заливали? – спросил он не глядя.
– Нет. Я с ними говорила, они обещали трубу поменять.
– Обещали они. Как же. Жди.
Лена кипятила воду и думала о матери. О том, как мама отдала им все свои сбережения, продала золотые сережки, подаренные бабушкой. Как сказала тогда: «Доченька, я за тебя рада. У тебя будет свой угол».
Мама никогда не просила просто так.
Телефон зазвонил. Лена глянула на экран – свекровь.
– Возьми, – буркнул Павел. – Скажи, я в душе.
Лена взяла.
– Алло, Галина Ивановна.
– Лена, здравствуй. Паша дома? – голос свекрови был металлическим.
– Дома, но он занят. Передать что-то?
– Передай, что я завтра приеду. Поживу у вас немного. У меня там ремонт у соседей, шумно. А у вас тихо. И квартира, между прочим, моя помощь. Я деньги давала.
Лена замерла. Какая помощь? Галина Ивановна дала десять тысяч на свадьбу и всё.
– Вы... насовсем?
– Не твое дело. Паше скажи, он поймет. И приготовь ужин. Я не ем макароны.
Свекровь отключилась.
Лена стояла у плиты. Вода закипела, она машинально бросила макароны.
– Кто звонил? – Павел вышел из туалета.
– Мама твоя. Сказала, завтра приедет жить.
– А, да. Я разрешил. У неё там ремонт.
– Надолго?
– Пока не сделают. Месяц, два. Какая разница? Место есть.
Лена помешала макароны ложкой.
– Паш. А моя мама не может приехать. У неё нет денег на ипотеку.
– Я же сказал – нет.
– А твоя может приехать жить на полгода?
Он подошёл к ней, обнял сзади. Поцеловал в шею.
– Лен, ну ты чего? Это мать. Родной человек. Мы обязаны.
– А моя мать не родной человек?
– Твоя мать сама справится. Она сильная. А моя – старенькая.
– Ей шестьдесят два. Она на даче картошку сажает, у неё давление пониже моего.
Павел убрал руки.
– Ты сравниваешь? Моя мать нам квартиру помогала выбирать. Она с нами на просмотры ездила.
– Она говорила, что тут окна кривые, а плита старая.
– И что? Всё равно помогала.
Лена выключила газ. Слила макароны.
– Ладно, – сказала она. – Ешь.
Он сел за стол. Лена поставила перед ним тарелку. Павел ел быстро, громко чавкая.
– Соли мало, – сказал он с набитым ртом.
Лена смотрела на него. На его стриженый затылок, на широкие плечи. На обручальное кольцо, которое он надевал только когда приезжал домой.
– Паш, а ты меня любишь?
Он поднял голову.
– Чего?
– Спрашиваю, любишь?
– Ты чего, Лен? Сейчас? Ерунду спрашиваешь.
– Не ерунду. Я хочу знать.
Он отложил вилку.
– Ну люблю. Конечно. Жена же.
– А за что?
– За что? – он задумался. – Ты хозяйственная. Не пилишь. Маме моей нравишься.
Лена чуть не засмеялась. Маме его? Которая завтра приедет проверять пыль?
– А ещё?
– Ну всё. Чего ты пристала? Давай есть.
Она не села за стол. Отошла к окну, посмотрела вниз. Тринадцатый этаж. Машины маленькие, люди маленькие. Где-то там живёт её мама в своей двушке, платит ипотеку, которую взяла ради дочери.
– Я поеду к маме, – сказала Лена.
– Когда? – Павел доедал макароны.
– Завтра. Насовсем.
Вилка звякнула о тарелку.
– Чего?
– Скажи своей матери, пусть занимает мою комнату. Я освобожу.
– Ты с ума сошла? – он встал. – Из-за чего? Из-за денег? Я же сказал, мы не дадим твоей матери! Это принцип!
– Не из-за денег, Паш. Из-за того, что меня здесь нет. Я для тебя – холодильник с едой. Ты приезжаешь, я кормлю. Твоя мать приезжает, я убираю. А где я?
– Ты моя жена!
– Нет. Я твой быт.
Он подошёл, схватил за плечо.
– Не выдумывай. Куда ты поедешь? У тебя ничего нет.
– У меня есть мама. И я ей помогу. Не деньгами. Собой.
Павел отпустил плечо. Отошёл, сел обратно.
– Дура, – сказал он тихо. – Посидишь у матери, остынешь и вернешься. Куда ты денешься?
– Никуда, – кивнула Лена. – Останусь там.
Она пошла в комнату. Достала с антресоли старую сумку, ту самую, с которой приехала к нему пять лет назад. Сложила свои вещи. Немного. Свитер, джинсы, белье, документы.
Павел стоял в дверях, смотрел.
– Совсем, что ли?
– Совсем.
– А ипотека? Кто платить будет?
– Ты. Квартира твоя. Ты хотел – ты плати.
– Это наша квартира!
– Нет, Паш. Это твоя квартира. Моя мама для меня комнату найдёт. А твоя мама завтра приедет – будете жить.
Она застегнула сумку. Посмотрела на него.
– Я не понял, – сказал он. – Ты серьёзно?
Она прошла мимо него в коридор. Надела куртку, обулась.
– Лена, стой! Куда ты ночью? Такси вызывать? Давай утром поедем, я сам отвезу.
Она открыла дверь.
– Не надо. Провожать не нужно.
Она вышла на лестницу. Дверь за спиной не хлопнула. Павел стоял на пороге.
– Лена!
Она обернулась.
– Что?
– Я... может, поговорим? – голос у него дрогнул.
Она посмотрела на него. На его растерянное лицо, на руки, которые не знали, куда деться.
– А о чём, Паш? Ты уже всё сказал. Спросил, где ужин.
Лифт приехал. Она вошла в кабину. Нажала на первый.
В такси она плакала. Тихо, чтобы водитель не слышал. Смотрела в окно на ночной город, на витрины, на редкие машины.
Мама открыла дверь в халате, сонная.
– Лена? Ты чего? Что случилось?
– Мам, можно я у тебя поживу?
Татьяна Петровна отступила, впуская дочь.
– Господи, конечно. Проходи. Только у меня беспорядок, я не убралась. И в холодильнике пусто, завтра схожу в магазин...
Лена поставила сумку, обняла мать.
– Ничего, мам. Я сама схожу. Я приготовлю.
Она зашла в маленькую кухню. На плите стояла старая кастрюля. Лена открыла холодильник – правда, пусто. Только масло и хлеб.
– Я сейчас, – сказала она. – Сбегаю в круглосуточный.
– Да ты с дороги, отдохни!
– Я быстро.
Она вышла во двор. Ночью пахло травой. Где-то лаяла собака. Лена шла к магазину, и с каждым шагом дышать становилось легче.
Она купила молоко, яйца, колбасу, хлеб. Всё, как любит мама. И себе взяла шоколадку, которую не ела пять лет – Павел говорил, что от сладкого толстеют.
Дома мама ждала на кухне. Поставила чайник, достала две кружки.
– Ну рассказывай, – сказала она.
Лена села напротив. Положила продукты на стол.
– Мам, я завтра на работу пойду. У нас в садике ставка есть, позвоню заведующей.
– Лен...
– И по ипотеке твоей. Давай вместе платить. Я помогу.
Мать смотрела на неё и улыбалась.
– Доченька, ты приехала – это главное. А остальное решим.
Лена развернула шоколадку, отломила половину, протянула матери.
– На, мам. Вкусно.
Чайник закипел. Лена встала, чтобы разлить чай.
И вдруг замерла. Вспомнила, как час назад стояла у другой плиты, слушала злой голос.
Она посмотрела на свои руки. Они дрожали. Но не от страха.
Она налила чай, села обратно.
– Мам, а знаешь, – сказала она. – Я ведь пять лет ждала, когда он скажет спасибо. Хотя бы один раз.
Мать молчала.
– А сегодня он спросил, где ужин. И я поняла. Я не жена. Я функция.
– Ты устала, – тихо сказала мама.
– Нет, – Лена откусила шоколад. – Я свободна.