Язык не умирает, он просто обновляет аву. Спросили у главного по буквам.
БЛОГ «СЛОВЕСНЫЕ ДЕЛА»
Всем привет! Сегодня у нас в гостях не очередной блогер-популист, а настоящий языковой сеньор. Тот, кто в курсе, почему «рофл» — это почти уже классика, а «городничий» — нет. Мы связались с Владимиром Пахомовым (да-да, тем самым из Института русского языка и Тотального диктанта) и задали ему несколько вопросов, от которых у любителей поныть о «порче языка» случается лёгкое головокружение. Запоминайте, будет мэмори.
Вопрос первый, он же вечный баттхерт: «Владимир Маркович! Язык же беднеет! Мы все скоро разучимся говорить и будем мычать, как пещерные люди, только на англицизмах! Вы согласны?»
Ответ (спокойный, как омут):
Отвечаю как филолог: главная угроза для языка — это не тикток, не мат и не слово «краш». Это — люди, которые пытаются его «спасти», не понимая, что он просто живёт. У него температура, потливость и лёгкий кашель — это нормально. Он общается с другими языками, флиртует, берёт у них словечки. В нём есть молодёжный сленг, просторечие и даже мат. И это не симптомы болезни, а признаки богатого внутреннего мира. Мёртвые языки не матерятся. Задумайтесь.
Вопрос второй, панический: «Но ведь слова вымирают! Каждые 50 лет — 15% новичков на свалке истории! Это же катастрофа!»
Ответ (с лёгким facepalm-ом):
Мир меняется, Карл! Исчез «агитпункт» — потому что исчезла очередь за агитацией. Ушёл «городничий» — потому что теперь есть «мэр», «глава администрации» и «Сигизмунд из „Ведьмака“». Если слово ушло — оно стало языковым NFT, коллекционной редкостью. Его не вытащишь из истории силой. Язык — не музей восковых фигур, а живой организм. Если бы он закостенел, мы бы до сих пор общались на языке берестяных грамот. И, поверьте, описать с их помощью, почему вам залил ленту Себастьян Биткоин, было бы архи-сложно.
Кстати, о Себастьяне Биткоине. Это же прекрасный пример! Язык рождает персонажей для новых реалий. Раньше были лешие и домовые, теперь — крипто-призраки и мифические инвесторы. Это не обеднение. Это перезагрузка мифологии.
Вопрос третий, из разряда «а вот раньше...»: «Ну почему тогда каждые полгода у консерваторов случаются „обострения“? Опять в новостях кто-то сказал „вкусняшка“ или „зашквар“, и понеслась: „Пушкин в гробу переворачивается!“»
Ответ (философский взгляд в камеру):
Это сезонная аллергия. Аллергия на будущее. У каждого поколения есть свои Шишковы — люди, которые искренне верят, что пик развития языка был достигнут как раз в момент их собственного взросления. Всё, что после, — упадок. Пушкин над ними иронизировал, а они до сих пор этого не заметили. «Обострение» — это защитная реакция мозга, который не хочет признавать простую мысль: язык не принадлежит нам. Мы им просто временно пользуемся. А он течёт, как река. Можно возмущаться, что вода мокрая, но это не остановит течение.
Не бойтесь новых слов. Не костерите «крашей» и «кринжей». Через 50 лет ваши правнуки будут закатывать глаза на свой молодёжный сленг и ностальгически вспоминать, как их прадед говорил «ничо такой факт, чо» и думал, что это круто. Язык в порядке. У него просто обострение жизни. И это афигенски.
Ваш проводник в мир, где «звучит гордо» — это не только про Павла Корчагина, но и про удачно подобранный мем