Она подняла голову, посмотрела на меня сквозь пальцы.
— А если что-то случится с вами? Если вы заболеете, упадете, сломаете ногу, я останусь здесь одна. Я не смогу выбраться. Я умру здесь.
Я сел напротив нее.
— Ничего не случится. Я здоровый, осторожный, знаю, что делаю. Не упаду, не сломаю. Но даже если что-то случится, вы справитесь. Вы уже научились топить печь, колоть дрова, готовить. Вы выживете.
Она покачала головой.
— Нет, я не выживу. Я ничего не умею. Я просто делаю то, что вы говорите. Без вас я беспомощна.
— Пока. Но каждый день вы становитесь сильнее. Я вижу. Вы уже не плачете, когда рубите дрова. Вы носите воду без жалоб. Вы учитесь.
Она молчала. За окном дождь усилился. Барабанил по крыше, по стёклам. Мы сидели в тёплой избе, но я чувствовал, стены вокруг нас стали тоньше. Изоляция стала реальной, ощутимой. Мы действительно одни. Без связи, без пути отступления, без помощи извне. Я встал, подошёл к окну. Серое небо, дождь, лес вокруг. Тишина. Только шум воды.
— Будем жить дальше, — сказал я. — Пережидать. Другого выбора нет.
Кристина ничего не ответила. Просто сидела и смотрела в огонь.
Седьмой день. Дождь продолжался, но стал слабее. Я проснулся и почувствовал, что температура снова упала. Дрова кончались быстрее, чем я рассчитывал. Нужно было искать новые брёвна для колки. После завтрака я сказал Кристине:
— Мне нужно пойти к старой делянке, там остались брёвна с прошлого года. Принесу несколько, распилим, наколем. Дров осталось на два дня максимум.
— Я пойду с вами, — сказала она.
Я посмотрел на неё удивлённо. Обычно она не просилась со мной на выходы в лес, предпочитала оставаться в избе у печки.
— Там грязь, идти минут сорок, устанете.
— Ничего, хочу помочь.
Я кивнул. Мы оделись, вышли. Дождь моросил слабо, почти незаметно. Я шел впереди, Кристина за мной. Она уже не спотыкалась так часто, как в первый день. Научилась ставить ноги правильно, держать равновесие. Мы дошли до делянки. Старая вырубка, заросшая молодняком. По краям лежали бревна, которые я заготовил прошлым летом, но не успел распилить. Я выбрал два подходящих, сухие, не тяжелые. Связал их веревкой, мы потащили обратно. Кристина помогала, держала один конец веревки, тянула. Не жаловалась, хотя видел, что тяжело. Вернулись на кордон к обеду. Я оставил бревна у сарая. Завтра распилим, наколем. Зашли в избу, разделись. Кристина подошла к печке, грелась. Я начал готовить обед.
— Можно я погляжу вашу комнату? — спросила она неожиданно. — Просто любопытно, как вы там живете.
Я пожал плечами.
— Смотрите, там ничего интересного. Кровать, буржуйка, полка с книгами.
Она открыла дверь в мою комнату, зашла. Я слышал, как она ходит там, что-то рассматривает. Потом тишина. Долгая тишина. Я обернулся.
— Все нормально?
Она вышла с книгой в руках. Старая тетрадь в потертой обложке, страницы пожелтевшие.
— Я нашла это на полке. Это чей дневник?
Я посмотрел на тетрадь. Узнал ее. Дневник Ивана Петровича. Он вел записи последние годы своей жизни. Записывал мысли, наблюдения, истории. Оставил мне эти тетради перед смертью. Сказал, может пригодятся.
— Ивана Петровича. Старого егеря, который работал здесь до меня. Я рассказывал про него.
— Можно я почитаю? – спросила она.
Я кивнул.
— Читайте.
Мы пообедали. Кристина взяла тетрадь, устроилась у печки, открыла на первой странице. Я занимался своими делами. Чинил инструмент, проверял запасы. Слышал, как она переворачивает страницы, иногда останавливается, перечитывает. Прошёл час. Кристина всё читала, не отрываясь. Потом она подняла голову, посмотрела на меня.
— Он пишет про какую-то женщину. Говорит, что она приехала сюда в 1987 году. Заблудилась в лесу, он её нашёл, привёл на кордон. Она прожила у него месяц, пока дороги не открылись.
Я кивнул.
— Да, он рассказывал мне эту историю. Там была похожая ситуация. Осенняя распутица, размытые дороги.
Кристина посмотрела в тетрадь, начала читать вслух.
— Она приехала из города, думала, что тайга – это просто лес, не понимала, что здесь свои законы. Первую неделю плакала, просила отпустить её, говорила, что не может жить без горячей воды и нормальной еды. Я не жалел ее. Заставлял работать. Дрова колоть, воду носить, готовить. Она злилась, кричала, что я бесчувственный. Но я знал, если буду жалеть, она так и останется слабой. А слабость здесь убивает.
Кристина замолчала, перевернула страницу, продолжила.
— Через две недели она изменилась. Перестала жаловаться, начала работать без напоминаний. Руки огрубели, лицо загорело, глаза стали другими, живыми, не пустыми, как раньше. Однажды вечером она сказала мне: «Спасибо, что не дали мне остаться прежней». Я понял, что сделал правильно.
Она подняла глаза на меня.
— Вы делаете со мной то же самое. Не жалеете. Заставляете работать. Потому что, знаете, жалость не поможет.
Я молчал. Она продолжила читать дальше про себя. Через несколько минут снова подняла голову.
— Здесь он пишет про себя. Говорит, что сам когда-то был слабым, пил, не мог найти себя. Пришел в тайгу, думал, что сломается. Но тайга его не сломала, научила. Научила не врать себе, не жалеть себя, не прятаться за оправдание. Научила быть честным.
Она закрыла тетрадь, положила на колени.
— Я всю жизнь врала себе. Думала, что моя работа важна, что мои подписчики — это настоящие люди, которым я нужна. А на самом деле я просто продавала иллюзию. Красивые фотки, фильтры, идеальная жизнь, которой не существует. И я сама верила в эту иллюзию, пока не оказалась здесь.
Я сел напротив нее.
— Здесь иллюзии не работают. Здесь либо ты настоящий, либо ты мертвый.
Она кивнула.
— Я понимаю теперь. Вы не издеваетесь надо мной. Вы меня учите, так же, как Иван Петрович учил вас.
— Да.
Она открыла тетрадь снова, нашла страницу, прочитала вслух.
— Тайга не прощает, но и не судит. Она просто есть. Ты можешь принять её правила и жить, или отвергнуть и погибнуть. Третьего не дано. И в этом её честность. Она не обманывает.
Кристина закрыла тетрадь, посмотрела в огонь.
— Я хочу научиться. По-настоящему. Не просто пережить эти дни, а действительно понять, что значит быть сильной.
Я кивнул.
— Тогда продолжайте работать. Завтра будем пилить брёвна и колоть новые дрова. Это тяжело, но вы справитесь.
Она выдохнула, кивнула.
— Справлюсь.
Я видел в её глазах что-то новое. Ни страх, ни панику. Решимость.
Восьмой день начался рано. Я проснулся в шесть, но Кристина уже не спала. Я услышал звуки из большой комнаты. Кто-то возится у печки. Вышел и увидел. Она растапливает печь. Сама. Без моей помощи. Она присела у топки, подкладывала щепки, раздувала огонь. Делала не совсем правильно. Слишком много бумаги, мало воздуха, дым шел обратно в комнату. Но делала. Я подошел, молча показал. Приоткрыть заслонку, чтобы тяга была сильнее. Она кивнула, поправила. Огонь разгорелся нормально.
— Проснулась рано, — сказал я.
— Не могла спать. Решила попробовать сама. Вы всегда встаёте в шесть, растапливаете печь, готовите завтрак. Я просто лежу и жду. Это неправильно.
Я ничего не ответил, просто кивнул. Мы позавтракали вместе. Она сама сварила кашу, сама налила чай. Ела молча, сосредоточенно. После завтрака я сказал:
— Сегодня будем пилить брёвна. Тяжёлая работа, но нужная. Нужно распилить два бревна на чурбаки, потом наколоть. Это займёт весь день.
Она встала, оделась без лишних слов.
— Идём.
Мы вышли во двор. Дождь прекратился совсем. Впервые за неделю. Небо всё ещё серое, тучи низкие, но дождя нет. Воздух влажный, холодный, градусов шесть. Я достал из сарая пилу-двуручку, старую, советскую, длинное полотно с зубьями. Показал Кристине, как держать ручки, как тянуть, плавно, без рывков, не давить сильно, пусть пила сама режет. Мы положили первое бревно на козлы, взялись за пилу. Я с одной стороны, Кристина с другой. Начали пилить.
Первые движения были неловкими. Она тянула слишком сильно, потом слабо, ритм сбивался. Но постепенно мы поймали темп. Я тяну, она отпускает. Она тяну, я отпускаю. Пила входила в дерево, опилки сыпались вниз. Это тяжело. Руки устают, спина болит, дыхание сбивается. Но Кристина не останавливалась. Пилила, молчала, только дышала тяжело.
Через 10 минут первый чурбак отвалился. Мы передвинули бревно, начали пилить следующий. К обеду распилили оба бревна. Получилось двадцать чурбаков. Ровных, одинаковых. Кристина опустилась на поленницу, вытерла лицо рукавом. Лицо красное, волосы прилипли ко лбу, руки дрожат от усталости.
— Передохнем, — сказал я. — Потом будем колоть.
Мы зашли в избу. Я разогрел обед. Остатки вчерашней картошки. Ели молча. Кристина смотрела на свои руки. Ладони красные, новые мозоли поверх старых. Она сжала кулаки, разжала. Больно, но терпимо. После обеда вышли снова. Я поставил первый чурбак на колоду, дал ей топор. Она взяла без колебаний, замахнулась, ударила. Чурбак раскололся пополам с первого раза. Она улыбнулась. Первая настоящая улыбка за все эти дни.
— Получилось?
— Да, теперь еще девятнадцать.
Она кивнула, поставила следующий чурбак. Колола методично, без спешки, без жалоб. Я стоял рядом, следил, поправлял, когда нужно. К вечеру все 20 чурбаков были расколоты. Дров хватит еще на неделю. Мы вернулись в избу, когда стемнело. Кристина сразу села на лавку, закрыла глаза. Я видел, что она измотана полностью. Руки тяжелые, ноги подкашиваются, дыхание частое. Но на лице не было жалости к себе, было удовлетворение.
— Я сделала это, — сказала она тихо. — Распилила два бревна, наколола двадцать чурбаков. Я никогда не думала, что смогу.
Я налил ей чай, поставил на стол.
— Смогли. И завтра сможете снова, если будет нужно.
Она открыла глаза, посмотрела на меня.
— Я поняла кое-что сегодня. Когда я работала, пилила, колола дрова, я не думала о подписчиках, о лайках, о работе. Я думала только о дереве, о топоре, о том, как правильно ударить. И это было честно. Я делала настоящее дело. Не для показа, не для фотки, а по-настоящему. Чтобы выжить. И это было важнее всего, что я делала раньше.
Я сел напротив.
— Вот теперь вы начинаете понимать. Здесь каждое действие имеет смысл. Не для лайков, не для подписчиков. Для жизни.
Она кивнула.
— Я хочу продолжать. Не просто пережить эти дни, а научиться всему. Как топить печь правильно, как готовить не только кашу, как чинить инструмент, как выживать самой, без помощи. Вы научите меня?
Я посмотрел ей в глаза. Впервые за все эти дни я увидел там ни страх, ни гордость, ни обиду. Я увидел искренность.
— Научу. Но это тяжело. Придется работать каждый день. Придется забыть, кем вы были. Стать другой.
— Я готова, — сказала она твердо. — Та, кем я была, мне больше не нужна. Я хочу быть той, кто может пилить брёвна, колоть дрова, топить печь. Кто не боится грязи, мозолей и усталости. Кто живёт по-настоящему.
Я кивнул.
— Тогда завтра начнём. Научу вас чинить инструмент, готовить мясо, проверять запасы. Всему, что нужно знать.
Она улыбнулась. Устала, но искренне.
— Спасибо. За то, что не пожалели меня. За то, что заставили работать. За то, что показали, кто я на самом деле.
Я пожал плечами.
— Не я показал. Тайга показала. Я только не мешал.
Мы сидели у печки, пили чай, молчали. За окном темнота, тишина. Но в избе было тепло. И впервые я почувствовал, Кристина больше не гость. Она стала частью этого места.
Девятый день. Утром я проснулся от боли в правой руке. Острая пульсирующая боль в запястье. Я поднял руку, посмотрел. Опухло, покраснело. Попробовал сжать кулак. Не получилось, боль усилилась. Вспомнил. Вчера вечером, когда колол последние чурбаки, неудачно ударил. Топор соскользнул, рукоять ударила по запястью. Тогда не обратил внимания, показалось просто ушиб. Но за ночь распухло. Я встал, вышел из комнаты. Кристина уже не спала, растапливала печь. Обернулась, увидела мое лицо.
— Что случилось?
Я показал руку.
— Вчера ударил. Думал, пройдет, но опухло. Похоже на растяжение или ушиб сильный. Двигать больно.
Она подошла, осторожно взяла мою руку, посмотрела.
— Нужно приложить холод, забинтовать.
— Знаю, сделаю, но работать этой рукой я не смогу сегодня. Может завтра пройдет, может через день.
Она кивнула.
— Ничего, я справлюсь. Что нужно делать?
Я посмотрел на нее внимательно. Лицо серьезное, без паники, без страха. Она действительно готова взять все на себя.
— Печку топить, готовить еду, носить воду, дрова подбрасывать. В принципе, все, что вы уже умеете. Просто делать без моей помощи.
— Хорошо, садитесь, я принесу воды из колодца. Потом сделаю холодный компресс.
Она оделась, взяла ведра, вышла. Я сел у стола, положил руку на столешницу. Боль не отпускала, но терпимая. Главное, не делать резких движений, не нагружать. Кристина вернулась быстро. Набрала воды из ведра в миску, намочила тряпку, приложила к моему запястью. Холод облегчил боль немного. Потом она достала аптечку, нашла бинт, туго обмотала запястье. Не слишком сильно, чтобы не пережать, но достаточно, чтобы зафиксировать.
— Где вы научились так бинтовать? – спросил я.
— Когда-то давно занималась волейболом. Часто растягивала связки. Тренер учил, как правильно фиксировать.
Она закончила, закрепила бинт. Я попробовал пошевелить рукой. Стало легче. Фиксация помогала.
— Спасибо.
— Не за что. Теперь сидите, отдыхайте. Я сама всё сделаю.
Она начала готовить завтрак. Я сидел и наблюдал. Она работала уверенно, достала овсянку, отмерила нужное количество, добавила воды, поставила на печь. Помешивала, следила, чтобы не пригорело. Потом открыла консерву, добавила тушенку. Посолила. Все правильно, все как я учил.
Мы позавтракали. Кристина помыла посуду, вытерла стол, потом подбросила дров в печь, проверила тягу. Все делала сама, без напоминаний. К обеду она сварила картошку с луком. Простое блюдо, но вкусное. Я видел, что она устает. Носить воду, готовить, топить печь – все это требует сил. Но она не жаловалась, не просила помощи. Работала молча, сосредоточенно. Днем я попытался выйти во двор проверить запасы дров. Кристина остановила меня.
— Сидите, я сама проверю.
Она вышла, вернулась через 10 минут.
— Дров под навесом хватит еще на 5 дней. Тех, что мы вчера накололи, хватит на неделю. Итого дней на 12. До конца распутицы должно хватить.
Я кивнул. Она все правильно рассчитала. Вечером случилось непредвиденное. Кристина готовила ужин. Я сидел у стола. Вдруг она вскрикнула, отдёрнула руку от чугунка. Я вскочил.
— Что?
— Обожглась. Схватила ручку чугунка без тряпки.
Я подошёл, посмотрел. Ладонь красная, начинает вздуваться волдырь. Ожог второй степени. Некритично, но больно.
— Быстро под холодную воду. Держите минут десять.
Она опустила руку в миску с водой. Лицо напряжённое, дышит сквозь зубы. Я достал из аптечки мазь от ожогов, бинт.
— Терпите, сейчас пройдёт.
Она держала руку в воде, не плакала, не жаловалась. Через 10 минут вытащила. Я намазал ожог мазью, забинтовал. Она посмотрела на свою руку, потом на мою.
— Теперь мы оба раненые.
Я усмехнулся.
— Да, пара инвалидов.
Она улыбнулась, но улыбка была невеселая.
— Как мы будем работать завтра? У вас рука, у меня рука.
— Будем работать другими руками. У меня левая целая, у вас правая. Справимся.
Она кивнула.
— Справимся.
Мы доели ужин левыми руками. Неловко, медленно, но получилось. Потом сидели у печки, молчали. Я смотрел на неё и думал. Она изменилась полностью. Неделю назад она плакала из-за сломанного маникюра. Сегодня обожгла руку и даже не вскрикнула. Неделю назад боялась остаться одна. Сегодня взяла всю работу на себя, когда я не мог помочь.
— Вы справились сегодня? — сказал я. — Лучше, чем я ожидал.
Она посмотрела на меня.
— Я не хотела подвести. Вы научили меня всему. Я должна была показать, что не зря училась.
— Показали. Я видел. Вы стали другой.
Она задумалась, потом тихо.
— Знаете, что самое страшное? Ни ожог, ни боль, ни усталость. Самое страшное — это понимание, что я всю жизнь прожила неправильно. Тридцать лет я играла в какую-то игру. Притворялась важной, успешной, счастливой. А на самом деле я была пустой. И только здесь, в этой избе, я впервые стала настоящей.
Я молчал. Она продолжила.
— Когда я вернусь в Москву, я не смогу жить как раньше. Не смогу снова притворяться. Не смогу делать фотки для подписчиков, улыбаться в камеру, продавать иллюзию. Потому что теперь я знаю, что такое настоящая жизнь. И всё остальное — фальшь.
Я посмотрел ей в глаза.
— Тогда не возвращайтесь к старой жизни. Найдите новую.
Она кивнула медленно.
— Попробую.
Мы сидели в тишине. За окном ночь, тишина. В печке трещали дрова. Две раненые руки, два уставших человека. Но мы были живы. И мы справились.
Одиннадцатый день. Я проснулся и сразу понял, что-то изменилось. Тишина. Полная тишина. Дождя не было. Я встал, подошел к окну. Небо все еще серое, но тучи высокие, разорванные. Ветер холодный, сильный. Температура упала, я видел иней на траве. Первые заморозки. Кристина тоже проснулась, подошла к окну рядом со мной.
— Дождь кончился.
— Да, и началось похолодание. Если ночью будет минус два-три, грунт подмерзнет за пару дней. Можно будет ехать за трактором.
Она кивнула молча. Мы оба понимали. Это начало конца. Ещё несколько дней, и она уедет. Следующие два дня прошли в ожидании. Дождя не было, ночами температура падала до минус трёх. Грунт твердел, лужи покрывались тонкой коркой льда. Моё запястье почти зажило, опухоль спала, двигать рукой стало легче. Ожог на руке Кристины тоже заживал, волдырь сошёл, осталось только красное пятно. Мы работали вместе. Она уже все умела сама, но я помогал, когда нужно. Она топила печь, готовила, носила воду. Вечерами сидели у огня. Говорили мало. Оба понимали, что скоро все закончится. И не знали, что сказать.
На тринадцатый день я вышел проверить дорогу к делянке, где стоял трактор. Грунт подмерз достаточно, твердый, нелипкий, колея проходимая, можно ехать. Утром четырнадцатого дня я сказал:
— Сегодня идем за трактором, если все нормально, завтра поедем вытаскивать вашу машину.
Кристина кивнула.
— Я готова.
Мы собрались быстро. Я взял инструмент, канистру с бензином на всякий случай. Кристина оделась тепло. Она уже знала, как одеваться для долгого перехода. Мы вышли в семь утра. Шли быстро, уверенно. Кристина не отставала, не жаловалась. За две недели она научилась ходить по тайге, ставить ноги правильно, держать равновесие, не тратить силы зря. Мы дошли до делянки за час с небольшим. Трактор стоял под брезентом, где я его оставил. Я стянул брезент, проверил. Все цело. Залил бензин, проверил масло, подкачал топливо. Сел за руль, повернул ключ.
Двигатель прокрутился, чихнул, заглох. Ещё раз. Схватился — заработал ровно. Я дал прогреться минут пять. Кристина стояла рядом, смотрела. Лицо спокойное, но я видел в глазах грусть. Она понимала, это последний этап. Мы поехали на тракторе обратно. Медленно, осторожно. Грунт твёрдый, но местами ещё скользкий. Я вёл, Кристина сидела рядом на крыле трактора, держалась за поручень. Доехали до кордона к обеду.
На следующий день, рано утром, мы поехали к её машине. Путь занял полтора часа. Трактор медленный, дорога разбитая. Я вёл осторожно, объезжая глубокие ямы. Порше стоял там, где мы его оставили. За две недели машина покрылась грязью, листьями, выглядела заброшенной, но цела. Я остановил трактор, слез, осмотрел машину. Колёса всё ещё в грязи, но грунт подмёрз, уже не такой вязкий.
Я достал трос, зацепил за буксировочную петлю Порше, второй конец закрепил на тракторе. Сел за руль трактора, включил передачу, начал тянуть. Трос натянулся, трактор напрягся. Порше сопротивлялся, не хотел выходить. Я добавил газ, гусеницы забуксовали, но ухватились, поползли вперед. Порше качнулся, сдвинулся, медленно вылез из грязи. Ещё метр, ещё два, выехал полностью. Колёса свободны. Я заглушил трактор, отцепил трос.
Кристина подошла к своей машине, открыла дверь, села за руль. Повернула ключ, двигатель завёлся с первого раза. Работал ровно, без перебоев. Машина цела, готова ехать. Она вышла, закрыла дверь, подошла ко мне. Молчала долго. Потом тихо.
— Спасибо. За всё.
Я пожал плечами.
— Не за что. Вы сами справились. Я только показал направление.
Она покачала головой.
— Нет, вы дали мне больше, чем направление. Вы дали мне пощечину, которую я заслужила. Вы показали, кто я на самом деле. Не картинка для подписчиков, не бренд, не иллюзия. Настоящая. С мозолями, с грязью, с усталостью. И это самый ценный подарок, который мне кто-либо делал.
Я смотрел на неё молча. Она продолжила.
— Я не знаю, что буду делать дальше. Может, вернусь к работе, может, уйду совсем. Но я знаю точно, я больше никогда не буду врать себе. Спасибо вам за это.
Она протянула руку. Я пожал. Крепко, коротко. Её ладонь огрубела, мозоли затвердели. Рука работающего человека. Она села в машину, закрыла дверь. Завела двигатель, включила передачу. Медленно поехала по дороге, объезжая ямы. Я стоял рядом с трактором и смотрел, как белый Порше уезжает по грязной колее. Становится всё меньше, потом исчезает за поворотом. Тишина. Я стоял один посреди леса. Взял трос, смотал, убрал на трактор. Сел за руль, завёл двигатель, поехал обратно на кордон. Вечером сидел у печки, пил чай. Изба казалась пустой. Лавка, на которой спала Кристина, была пустая. Я посмотрел на неё и усмехнулся.
— Хоть кому-то корону снял.
Потом встал, подбросил дров в печь и пошёл спать. Завтра снова обычный день. Обход территории, хозяйство, запасы. Жизнь продолжается.
Два месяца спустя, декабрь. Я поехал в посёлок Северный за продуктами. Раз в месяц делаю такие поездки. На тракторе дорога занимает 3 часа, если грунт твёрдый. Зима установилась рано, снега выпало много, мороз держался стабильный, минус 15. Хорошая зима, спокойная. Приехал к обеду. Оставил трактор у магазина, зашёл внутрь. Магазин небольшой, провинциальный. Два ряда полок, прилавок, за ним продавщица Тамара Ивановна, лет 60. Знает меня много лет, всегда рада видеть.
— Сергей Петрович, — поздоровалась она. — Давно не были. Как там в тайге?
— Нормально, — ответил я. — Спокойно. Браконьеров не было. Зверь спокойный. Зима хорошая.
— Слышала, у вас гостья была осенью. Из Москвы. Машину застряла.
Я кивнул.
— Новости в поселке расходятся быстро. Видимо, кто-то из лесничества рассказал. Была, две недели прожила на кордоне, потом уехала.
— И как она? Справилась?
— Справилась.
Тамара Ивановна хотела расспросить подробнее, но я не стал развивать тему. Начал выбирать продукты. Крупы, консервы, соль, сахар, муку. Складывал в сумку, отсчитывал деньги. Тамара Ивановна упаковывала покупки, болтала о погоде, о новостях посёлка. Я расплатился, взял сумки, уже собирался уходить, когда увидел стойку с журналами у входа. Обычно не обращаю внимания, глянцевые издания меня не интересуют, но один журнал привлёк взгляд.
На обложке фотография. Девушка у костра в простой клетчатой рубашке, без макияжа, волосы заплетены в косу. Лицо знакомое. Кристина. Я подошёл ближе, взял журнал. Заголовок крупными буквами. Как 12 дней в тайге изменили мою жизнь. Колонка о том, что я поняла про себя настоящую. Автор – Кристина Соколова.
Я открыл журнал, нашёл статью. Пробежал глазами несколько абзацев. Она писала честно, без прикрас. Рассказывала, как заблудилась, как застряла, как попала на кордон. Описывала, как было тяжело первые дни. Холод, работа, мозоли, страх. Потом, как начала меняться. Как поняла, что вся её жизнь до этого была иллюзией. Как научилась рубить дрова, топить печь, носить воду. Как впервые за 30 лет стала настоящей. В конце статьи она писала: «Я приехала в лес за красивой картинкой для подписчиков. Я думала, что это будет приключение на пару часов, несколько фоток на фоне деревьев, пост в Инстаграм, лайки. Вместо этого я получила урок, который изменил меня полностью. Там, в тайге, я поняла – настоящая роскошь – это не бренды, не подписчики, не статус. Настоящая роскошь – это умение выживать без всего этого. Умение быть собой без фильтров, без масок, без лжи. Егерь, который меня спас, не пожалел меня. Он заставил меня работать, учиться, становиться сильнее. Он не дал мне остаться слабой. И это был самый честный поступок, который кто-либо совершал по отношению ко мне. Спасибо тебе, Сергей. Ты снял с меня корону, которую я носила всю жизнь, не понимая, что она меня душит».
Я закрыл журнал, посмотрел на обложку еще раз. На фотографии Кристина выглядела по-другому. Не как московская блогерша, а как обычная женщина. Простая, честная, живая. Без масок. Я усмехнулся, положил журнал обратно на стойку. Тамара Ивановна смотрела на меня с любопытством.
— Это про вас писали?
— Про тайгу, — ответил я. — Не про меня.
Я взял сумки с продуктами, вышел на улицу. Мороз крепкий, воздух чистый. Я сел на трактор, завел двигатель, выехал из поселка. Впереди три часа дороги до кордона. Снег, тишина, лес. Я думал о Кристине. Интересно, что с ней сейчас? Вернулась ли к прежней жизни или нашла новую? Хорошо, если не забудет то, чему научилась. Но город забирает свое. Может, через год она снова будет делать фотки для подписчиков, улыбаться в камеру, продавать иллюзию. А может, нет. Посмотрим.
Я проехал половину пути и остановился передохнуть. Заглушил двигатель, слез с трактора, размял ноги. Вокруг тишина абсолютная. Только ветер в ветвях, да снег скрипит под ногами. Я посмотрел на лес, на небо, на тракторную колею за спиной. Моя жизнь. Простая, честная, без лжи. Мне этого достаточно. Я вернулся на трактор, завёл двигатель, поехал дальше. До кордона оставался час пути. Там меня ждала печка, тёплая изба, книга на полке. Обычный вечер. Обычная жизнь. Хорошо, что Кристина нашла себя. Хорошо, что написала честно. Может, кто-то ещё прочитает и задумается о своей жизни. А может, нет. Это их дело.
Я проехал последний поворот, увидел кордон между деревьями. Дым шёл из трубы. Печка не погасла, значит, в избе тепло. Я подъехал, заглушил трактор, выгрузил продукты. Зашёл в избу, снял сапоги, повесил куртку. Подбросил дров в печь. Сел у стола, налил чаю. Посмотрел в окно. Темнеет рано, зимой день короткий. Завтра снова обход, проверка капканов, заготовка дров. Жизнь продолжается.
Я подумал о Кристине в последний раз. Потом допил чай, лёг спать. Завтра новый день.