Кристина стояла посреди избы, с неё капала вода. С волос, с куртки, с сумки. Она медленно поворачивалась, смотрела по сторонам, пыталась найти хоть что-то привычное. Не находила.
— Здесь даже розеток нет, — сказала она тихо, словно не веря.
— Нет, — ответил я, снимая мокрую куртку. — Электричества здесь нет. Генератор есть, но его использую редко, только для зарядки рации и инструмента. Бензина мало, нужно экономить. Свет от керосиновой лампы и от печки.
— А Wi-Fi?
Я усмехнулся.
— Нет даже радио. Только рация для связи с лесничеством. И та не всегда работает.
Она молчала. Я повесил куртку на крючок у двери, разулся, поставил сапоги на коврик. Подошёл к печи, открыл дверцу, заглянул внутрь. Угли потухли. Утром топил, но к вечеру остыло. Нужно растапливать заново.
— Раздевайтесь, — сказал я, не оборачиваясь. — Мокрую одежду повесьте на лавку, потом высушим у печки. Переоденьтесь во что-то сухое, если есть.
Она стояла и не двигалась. Я обернулся.
— Что?
— Где мне переодеваться? Здесь же нет комнат, дверей.
Я кивнул в сторону моей комнаты.
— Там моя комната. Можете переодеться там. Дверь закрывается. Потом выходите.
Она неуверенно пошла к двери, открыла, зашла внутрь. Я слышал, как она там возится, открывает сумку, достает вещи. Я тем временем достал из чулана сухие дрова, бумагу, спички. Положил в топку скомканную бумагу, сверху тонкие щепки, потом поленье потолще. Чиркнул спичкой, поднес к бумаге. Огонь разгорелся быстро, дрова схватились, запахло дымом. Кристина вышла через несколько минут, переоделась в сухие джинсы и свитер, волосы завязала в пучок. Лицо бледное, губы поджаты. Села на лавку у стола, положила руки на колени и молчала. Я закрыл дверцу печи, выпрямился.
— Сейчас печь нагреется, станет теплее. Пока повешу вашу одежду сушиться.
Взял ее мокрую куртку, брюки, развесил на веревке, которая протянута над печкой. Вода начала капать на пол.
— Ничего, высохнет к утру. Ужин будете? – спросил я.
Она кивнула молча. Я достал с полки банку гречки, высыпал в чугунок, добавил воды из ведра, поставил на печь. Открыл консерву тушёнки, выложил туда же. Посолил. Всё просто, быстро, без изысков. Через полчаса будет готово. Кристина сидела и смотрела, как я готовлю. Потом не выдержала.
— Сколько я здесь пробуду?
— Говорил уже, десять дней минимум, может, двенадцать. Зависит от погоды. Пока дожди не кончатся и земля не подмёрзнет, трактор не пригоню.
— А если я хочу уйти раньше? Пешком.
Я посмотрел на неё.
— До посёлка сорок километров, дорога размыта, местами по колено в грязи. Идти нужно минимум два дня с ночевкой в лесу. У вас нет снаряжения, нет палатки, нет опыта. Заблудитесь в первый же час. Простудитесь, промокните, не выживете. Хотите рискнуть?
Она молчала, потом тихо.
— Нет.
— Тогда остаетесь здесь. Будете жить по моим правилам. Первое правило. Еда общая, готовим по очереди. Я сегодня готовлю, завтра вы. Второе правило. Дрова для печки рубим сами. Я покажу как, но рубить будете сами. Без дров не будет тепла, без тепла замерзнете. Третье правило. Воду носим из колодца сами. Я не прислуга, я не буду вас обслуживать. Здесь каждый сам за себя отвечает.
Она смотрела на меня широко открытыми глазами.
— Вы серьёзно? Я должна рубить дрова? Я никогда в жизни не держала топор.
— Научитесь, — ответил я спокойно. — Здесь все учатся быстро. Либо учишься, либо мёрзнешь. Выбора нет.
Она открыла рот, хотела что-то сказать, но промолчала. Я видел, как в её голове укладывается информация. Она поняла, что попала в ситуацию, где её деньги, статус, подписчики ничего не значат. Где единственная валюта – это труд. Я помешал гречку в чугунке. Попробовал – почти готово. Достал две миски, две ложки. Разложил кашу с тушёнкой. Поставил на стол. Налил из чайника кипяток в кружки. Бросил заварку.
— Ужин готов! Ешьте!
Кристина молча взяла ложку и начала есть. Я сел напротив, тоже ел. В избе было тихо, только потрескивала печь и тикали старые часы на стене. Я смотрел на неё и думал, интересно, сколько она продержится. Мы доели в тишине. Кристина молчала, смотрела в свою миску, ложкой ковыряла остатки каши. Я собрал посуду, отнёс к рукомойнику. Простая конструкция, вода льётся из бачка, подставляешь таз. Помыл миски холодной водой, поставил сушиться. Кристина так и сидела за столом, не двигалась. Я подошёл к печи, подбросил ещё дров. Огонь разгорелся ярче, тепло пошло сильнее. В избе стало уютнее, теплее. За окном темнело, дождь барабанил по крыше. Я зажёг керосиновую лампу, повесил на крюк. Желтый свет разлился по комнате. Тени заплясали на стенах. Кристина наконец подняла голову.
— Почему вы так со мной? Жестко, без жалости. Я же попала в беду, а вы... Вы меня заставляете работать как рабыню.
Я сел на лавку напротив, посмотрел на нее.
— Не как рабыню. Как взрослого человека. Здесь другие правила. Если хотите понять, расскажу историю.
Она молчала, ждала. Я откинулся на спинку лавки, посмотрел на огонь в печи.
— Восемь лет назад я приехал сюда первый раз. Только вышел из армии, контракт закончился. В городе оставаться не хотел. Нашел вакансию егеря, приехал на собеседование. Меня встретил старый егерь, Иван Петрович. Ему тогда было шестьдесят восемь. Он работал здесь тридцать лет, знал тайгу как свой карман. Я думал, он меня встретит, обучит, покажет всё постепенно. Ошибался.
Я замолчал, вспоминая. Кристина слушала, не перебивала.
— Первый день Иван Петрович привёз меня сюда, на кордон. Показал избу, печку, колодец. Сказал: «Это твой дом, живи». Я спросил, где туалет. Он показал будку во дворе. Я спросил, где душ. Он усмехнулся и сказал: «Баня, топи сам». Я спросил, где розетка зарядить телефон. Он посмотрел на меня, как на идиота, и сказал: «Генератор в сарае, но бензина мало, не трать на ерунду». Я растерялся. Я ведь тоже из города, хоть и служил в армии. Привык к казарме, к столовой, к горячей воде. А тут ничего.
Я встал, подошел к печке, подбросил еще полено. Продолжил.
— Первую неделю я думал, что не выдержу. Холодно, неудобно, одиноко. Я пытался жаловаться Ивану Петровичу. Говорил, что мне тяжело, что я не привык. Знаете, что он ответил? Он сказал: никто не привык, пока не научился. Ты хочешь, чтобы я тебя жалел? Не дождешься. Жалость здесь не работает. Здесь работает только одно. Ты либо делаешь, либо умираешь. Печку не растопишь, замерзнешь. Дрова не нарубишь, останешься без тепла. Еду не приготовишь, останешься голодным. Все просто.
Кристина слушала, лицо у нее стало внимательным.
— Я злился на него тогда. Думал, что он жестокий старик, что ему наплевать на меня. Но он не был жестоким. Он был честным. Он не хотел, чтобы я зависел от него, чтобы я ждал помощи. Он хотел, чтобы я стал самостоятельным. И знаете что? Через месяц я понял, что он прав. Я научился топить печь, рубить дрова, готовить, чинить инструмент. Я стал сильнее, увереннее. Я перестал ждать, что кто-то решит мои проблемы. Я стал их решать сам.
Я вернулся на лавку, посмотрел Кристине в глаза.
— Иван Петрович умер 4 года назад. Сердце не выдержало. Последний раз я видел его за месяц до смерти. Он сидел у печки, пил чай и сказал мне: «Серега, главное, что я тебе дал, это не умение рубить дрова. Главное, я научил тебя не жалеть себя. Жалость расслабляет, делает слабым. Тайга не прощает слабость. Запомни это и передай тому, кто придет после тебя».
Я замолчал. Кристина тоже молчала, смотрела на меня задумчиво.
— Вы думаете, я слабая? — спросила она тихо.
— Не знаю, — ответил я честно. — Сейчас да, слабая. Вы привыкли, что всё делают за вас. Деньги, статус, подписчики — всё это подушки, на которых вы лежите. Здесь этих подушек нет. Здесь только вы и реальность. Станете ли вы сильнее или сломаетесь, покажут ближайшие дни.
Она опустила глаза, задумалась. Я встал, пошел к чулану, достал одеяло.
— Спать будете здесь, на лавке у печки. Одеяло теплое, не замерзните. Утром встаем в шесть. Я покажу, как растапливать печь и готовить завтрак. Потом научу колоть дрова. Будут вопросы?
Она покачала головой.
— Нет.
— Тогда ложитесь. Завтра тяжелый день.
Я пошел в свою комнату, закрыл дверь. Лег на кровать, укрылся одеялом. Слышал, как Кристина устраивается на лавке, как шуршит одеяло, как вздыхает. Потом тишина. Я лежал в темноте и думал об Иване Петровиче. Он был прав. Жалость не помогает. Помогает только честность и труд.
Я проснулся в шесть, как обычно. За окном еще темно, только слабый серый свет пробивается сквозь тучы. Дождь барабанит по крыше. Сильный, ровный, без перерывов. Я встал, оделся, вышел из комнаты. Кристина спала на лавке, укрывшись одеялом по самое горло. Спала крепко, дышала ровно. Я подошёл к печке. Угли почти потухли, только несколько красных точек тлели в золе. Открыл дверцу, подбросил бумагу, щепки, раздул огонь. Пламя разгорелось, я добавил дров. Печка затрещала, запахла дымом и смолой. Кристина зашевелилась, открыла глаза. Посмотрела на меня, потом на окно, потом снова на меня. Лицо помятое, волосы растрепались.
— Который час? — спросила она хриплым голосом.
— Шесть утра. Вставайте, нужно готовить завтрак.
Она застонала, закрыла глаза.
— Еще рано. Дайте поспать.
— Нет, — сказал я спокойно. — Здесь встают рано. День короткий, работы много. Вставайте.
Она нехотя села, скинула одеяло. На ней был свитер и джинсы, в которых спала. Встала, потянулась, поморщилась. Видимо, лавка твердая, спина затекла. Я поставил чайник на печку, достал овсянку, начал варить кашу. Кристина подошла к окну, посмотрела на улицу. Дождь лил не переставая. Двор превратился в грязное месиво, лужи большие.
— Дождь все еще идет, — сказала она с надеждой. — Может, скоро закончится?
Я покачал головой.
— Не скоро, это распутица. Осенняя. Начинается в конце сентября, длится обычно недели две. Иногда дольше. Я слышал прогноз две недели назад по рации. Синоптики говорили, что дожди будут идти минимум до 10 октября. Сегодня 24 сентября. Считайте сами.
Она замерла.
— До 10 октября? Это же 16 дней.
— Плюс-минус. Может чуть раньше закончится, может позже. Зависит от циклона. Главное, после дождей должны начаться ночные заморозки. Грунт подмерзнет, станет тверже. Только тогда можно пригнать трактор и вытащить вашу машину. Раньше бессмысленно. Трактор застрянет в грязи так же, как и Порше.
Кристина медленно опустилась на лавку.
— Шестнадцать дней. Я не могу здесь сидеть шестнадцать дней.
— Придется, — ответил я, помешивая кашу. — Другого варианта нет. Связи нет, выйти пешком невозможно, ждать спасателей бессмысленно, никто не знает, что вы здесь. Вы не сообщили никому, куда едете?
Она помолчала, а потом тихо.
— Нет, я просто поехала. Думала, что вернусь к вечеру.
Я кивнул.
— Значит, искать вас не будут. По крайней мере, не сразу. Может, через неделю кто-то забеспокоится, но к тому времени распутица уже закончится.
Я разложил кашу по мискам, поставил на стол, налил чай, сел напротив Кристины.
— Слушайте внимательно. Запасов еды у меня достаточно, но не бесконечно. Крупы хватит на месяц, консервов на три недели. Картошка, лук, морковь с огорода тоже хватит, но нужно экономить. Это значит никаких излишеств, никаких перекусов, три приема пищи в день, порции умеренные. Я привык жить так, вам придется привыкнуть тоже.
Она кивнула молча, начала есть. Я продолжил.
— Главная проблема – дрова. Печку нужно топить постоянно, днем и ночью. Температура падает, ночами уже около нуля. Если печь не будет работать, в избе станет холодно, градусов 5-6. Можно заболеть. Дрова у меня есть, но не очень много, около 2 кубометров под навесом. Этого хватит на неделю, если топить экономно. Дальше придется рубить новые. Показывал вам вчера поленницу.
Она покачала головой.
— После завтрака покажу. И научу колоть дрова. Это несложно, но требует сноровки и силы. Вы будете рубить сами. Я покажу, как держать топор, как бить, куда целиться. Но работать будете вы. Мне нужно заниматься другими делами. Следить за территорией, чинить инструмент, готовить запасы на зиму.
Кристина медленно положила ложку.
— Вы хотите, чтобы я рубила дрова каждый день?
— Да. Не каждый день, но часто. Печка съедает примерно 10 поленьев в сутки, если топить постоянно. Это значит, каждые 2-3 дня нужно колоть новую партию. Я буду помогать, но основную работу делаете вы, потому что это ваша печь тоже. Вы греетесь, значит, вы работаете.
Она смотрела на меня так, будто я предложил ей что-то невозможное.
— Но я никогда не держала топор. Я порежусь, ударю себя по ноге, я не справлюсь.
— Научитесь, — сказал я ровно. — Все учатся. Главное, не торопиться, не махать топором, как попало. Слушать, что я говорю. Если будете делать правильно, не порежетесь. Если будете дурачиться, тогда да, можете пораниться. Но я думаю, вы достаточно умная, чтобы не дурачиться.
Она молчала, смотрела в миску. Я видел, как до неё доходит. Это не игра, не приключение, не временное неудобство. Это реальность. Холод, голод, работа. Либо она справляется, либо замерзает. Третьего не дано.
— Ещё один момент, — добавил я. — Воду придётся носить из колодца. Каждый день по несколько ведер. Для готовки, для мытья, для питья. Колодец во дворе, ведра в сенях. Покажу после завтрака. Воду будете носить сами, я не буду за вас это делать.
Кристина подняла голову, посмотрела на меня.
— Почему вы так? Почему не помогаете? Я же не специально сюда попала.
Я посмотрел ей в глаза.
— Я помогаю. Я дал вам крышу, еду, тепло. Я учу вас выживать. Но я не буду делать за вас работу. Потому что если я буду все делать сам, вы так ничему и не научитесь. А когда я уйду на обход или в случае чего-то серьезного, вы останетесь беспомощны. Это опасно. Здесь нужно уметь всё делать самому.
Она молчала. Я доел кашу, встал.
— Заканчивайте завтрак. Пойдём, покажу поленницу и научу колоть дрова. Сегодня будете работать.
Мы вышли во двор после завтрака. Дождь продолжался, холодный, нудный. Я показал Кристине поленницу под навесом. Аккуратно сложенные дрова, сухие, готовые к топке. Потом показал колоду. Толстый чурбак, на котором колют дрова. Топор воткнут рядом. Я взял полено, поставил на колоду, показал, как держать топор. Двумя руками, широкий хват, замах от плеча, удар точно по центру. Полено раскололось пополам. Просто, четко.
— Ваша очередь, — сказал я, протягивая ей топор.
Кристина взяла топор неуверенно, словно это была змея. Топор тяжелый, килограмма полтора. Она поставила полено на колоду, замахнулась неловко, ударила. Топор соскользнул, вошел в дерево под углом, застрял. Полено не раскололось. Я показал еще раз, объяснил. Бить нужно строго вертикально, не сбоку, иначе топор застрянет. Она попробовала снова. Теперь попало точнее, но силы не хватило. Топор вошел неглубоко. Полено треснуло, но не раскололось. Третья попытка. Полено наконец развалилась. Она выдохнула, довольная.
— Хорошо, — сказал я. — Теперь еще десять.
Она посмотрела на меня.
— Десять?
— Да, для сегодняшнего дня. Завтра еще десять. Так каждый день.
Она вздохнула, но начала работать. Я стоял рядом, поправлял, когда она держала топор неправильно. Она била, промахивалась, злилась, но продолжала. К концу на ее руках появились красные полосы, начало мозолей. Лицо покраснело от напряжения, дыхание сбилось. Мы вернулись в избу, когда она наконец наколола десять поленьев. Дождь не переставал. День тянулся медленно, серый, тоскливый. Кристина сидела у печки, молчала, смотрела в огонь. Я занимался своими делами. Чинил инструмент, проверял запасы, писал записи в журнале обхода. К вечеру она попросила телефон зарядить. Батарея села до 10%. Я достал пауэрбанк из ее сумки, подключил телефон. Она включила экран, посмотрела. Сети нет, Wi-Fi нет, только время и дата. Никаких сообщений, никаких уведомлений. Пустота.
— Они уже, наверное, волнуются, — сказала она тихо.
— Кто? — Спросил я.
— Подписчики, менеджер. Я должна была выложить пост позавчера. Не выложила. Должна была ответить на сообщения. Не ответила. Они не понимают, что случилось.
Я пожал плечами.
— Узнают, когда вернетесь.
Она выключила телефон, отложила в сторону. Села обратно к печке, обхватила колени руками. Молчала долго. Я варил ужин. Картошка с луком, простая, сытная еда. Мы поели, помыли посуду, я подбросил дров в печь. Ночь пришла быстро. За окном абсолютная темнота, только дождь шумит. Я зажег керосиновую лампу, повесил на крюк. Кристина устроилась на лавке, укрылась одеялом. Я пожелал спокойной ночи, ушел в свою комнату. Лег, закрыл глаза. Слышал, как Кристина ворочается, как вздыхает. Потом тишина.
Я проснулся среди ночи от звука. Тихий, сдавленный. Кто-то плачет. Я встал, приоткрыл дверь. Кристина сидела на лавке, обняв колени. Лицо уткнуто в одеяло. Плечи дрожали. Она плакала, пытаясь не издавать звуков, но у неё не получалось. Я вышел, подошёл к печке, подбросил дров. Огонь вспыхнул ярче. Кристина подняла голову, увидела меня. Лицо мокрое, глаза красные.
— Извините, — сказала она, вытирая слезы. — Я не хотела вас будить.
— Не страшно, — ответил я. — Что случилось?
Она помолчала, а потом тихо.
— Я боюсь. Мне страшно. Я никогда не была так далеко от всех. От людей, от города, от всего. Здесь так тихо, так темно. Я не слышу машин, не вижу света. Я будто провалилась в другой мир. Я не знаю, смогу ли выбраться.
Я сел на лавку напротив.
— Выберитесь. Через 10 дней, может, чуть больше. Просто нужно переждать.
— А если не выберусь? — спросила она, глядя на меня. — А если что-то случится? Если вы заболеете, или я заболею, или еще что-то. Здесь же нет врачей, нет больниц. Мы одни.
Я кивнул.
— Да, одни, но это не значит беспомощные. Я знаю, как лечить простые болезни, как обработать рану, как помочь при переохлаждении. У меня есть аптечка, лекарства. Мы справимся.
Она молчала, смотрела в огонь. Потом тихо.
— Вся моя жизнь — это иллюзия. Я думала, что я важная, что меня все знают, что я кому-то нужна. А на самом деле я никому не нужна. Я исчезла и никто даже не заметил. Никто не ищет, никто не волнуется. Потому что все мои подписчики — это не люди, это цифры. Они не знают меня. Они знают картинку, которую я им показываю. А настоящая я никому не интересна.
Я слушал молча. Она продолжила.
— Здесь я не могу притворяться. Здесь нет фильтров, нет ракурсов, нет редактирования. Только я. И я вижу, какая я на самом деле. Слабая, беспомощная, глупая. Я даже дрова не умею колоть. Я ничего не умею.
Я посмотрел на неё.
— Пока не умеете. Но учитесь. Сегодня вы накололи десять поленьев. Вчера не смогли бы. Это прогресс.
Она усмехнулась грустно.
— Десять поленьев. Великое достижение.
— Для вас, да, — сказал я. — Здесь каждое маленькое достижение важно, потому что из них складывается выживание.
Она вытерла лицо, легла обратно, натянула одеяло по подбородок. Я встал, пошел в свою комнату. Перед тем, как закрыть дверь, сказал:
— Спите, завтра будет легче.
Но я знал, завтра не будет легче. Будет так же тяжело, или даже тяжелее.
Утро третьего дня. Я проснулся в шесть, как обычно. Дождь продолжался, но стал тише, мельче. Я вышел из комнаты, растопил печь. Кристина еще спала, свернулась под одеялом. Я не стал её будить. Пусть поспит. Пока варился чай, я достал рацию из чулана. Р-159. Старая советская модель, но надёжная. Я включил её, покрутил настройки, поймал частоту лесничества. Треск, помех, потом тишина. Я нажал кнопку передачи.
— Кордон номер семь. Красильников на связи. Лесничество, приём.
Треск, шипение, помехи. Я повторил.
— Кордон семь, Красильников, лесничество, приём.
Снова помехи. Потом слабый голос, прерывистый.
— Лесничество. Слышим. Плохо. Повторите.
Я увеличил громкость.
— Красильников на кордоне семь. Докладываю ситуацию. У меня на кордоне находится гражданское лицо. Женщина, двадцать семь лет. Застряла на старой лесовозной дороге на автомобиле. Машину не вытащить до окончания распутицы. Она остаётся на кордоне. Запасов хватит. Угрозы нет. Прошу подтвердить.
Помехи сильнее, голос почти не слышен.
— Подтверждаем. Когда тащите?
— Примерно 10-12 дней после окончания дождей и заморозков. Прошу уточнить прогноз погоды.
Долгая пауза, только треск. Потом:
— Прогноз: дожди до 8-го, может 10-го, потом заморозки.
— Понял. 8-10 октября. Связь плохая. Буду выходить раз в три дня. Конец связи.
Я выключил рацию. Кристина стояла за моей спиной, и я не заметил, когда она проснулась. Смотрела на рацию с надеждой.
— Вы с кем-то говорили? Они знают, что я здесь?
— Да, лесничество в курсе. Но помочь не могут. Связь плохая, рация еле дотягивает. Им передал, что вы застряли, что остаетесь здесь до окончания распутицы.
— А они не могут прислать кого-то? Спасателей? Вертолет?
Я покачал головой.
— Вертолет в такую погоду не полетит. Дожди, туман, низкая видимость. Спасатели пешком не дойдут. Дороги размыты. Идти 40 километров по грязи несколько дней. К тому времени, как они доберутся, распутица уже закончится. Не имеет смысла. Лесничество понимает. Если я говорю, что справлюсь, значит справлюсь.
Кристина опустилась на лавку.
— То есть мы действительно здесь одни? Надолго?
— Да.
Она молчала, смотрела в пол. Я налил чай, поставил перед ней кружку.
— Пейте, потом будем готовить завтрак. Сегодня ваша очередь.
Она подняла голову.
— Моя?
— Я же говорил, готовим по очереди. Вчера я, сегодня вы. Ничего сложного. Овсянка, консервы, чай. Покажу, что делать.
Она кивнула неуверенно. Мы позавтракали. Потом я показал ей, как варить кашу. Сколько воды, сколько крупы, сколько времени на огне. Она слушала внимательно, кивала. Потом я дал ей ведра.
— Идите к колодцу, наберите воды. Два ведра.
Она взяла ведра, вышла во двор. Я смотрел в окно, как она идет к колодцу под дождем. Опустила ведро в колодец, подняла. Тяжелая вода плещется. Второе ведро тоже. Пошла обратно, неся по ведру в каждой руке. Шла медленно, осторожно, расплескала часть воды. Вернулась мокрая, уставшая.
— Тяжело, — сказала она, ставя ведра у печки.
— Привыкните. Через неделю будете носить легко.
Она усмехнулась без радости.
— Через неделю у меня руки отвалятся.
— Не отвалятся, а крепнут.
День прошел в работе. Кристина колола дрова, уже увереннее, чем вчера, хотя все еще медленно. Носила воду, помогала готовить обед. Я видел, как она устает, как морщится от боли в руках, в спине, но не жаловалась вслух. Работала молча, сжав зубы. К вечеру она села у печки, посмотрела на свои руки. Ладони красные, мозоли начали затвердевать. Ногти сломаны, маникюра не осталось. Она покрутила руками перед собой и усмехнулась.
— Я потратила на этот маникюр пять тысяч рублей. Делала в лучшем салоне Москвы. Теперь он весь сломан за два дня.
Я пожал плечами.
— Здесь маникюр не нужен. Здесь нужны крепкие руки.
Она посмотрела на меня.
— Вы действительно думаете, что я стану сильнее? Что эти... — Она показала на мозоли. — Что это меня изменит?
— Не знаю, — ответил я честно. — Это зависит от вас. Можете сопротивляться, злиться, жалеть себя. Или можете принять ситуацию и работать. Второй путь проще.
Она молчала, смотрела в огонь. Потом тихо.
— Я попробую.
Пятый день. Дождь не прекращался. Я проснулся и сразу понял, что-то не так. В избе было холоднее обычного. Печка почти погасла, только слабые угли тлели в золе. Кристина спала, но беспокойно, дрожала под одеялом. Я быстро растопил печь, подбросил дров. Огонь разгорелся. Тепло пошло по избе. Кристина проснулась, села, обхватила себя руками.
— Холодно.
— Печь остыла ночью. Я подброшу дров, сейчас согреемся.
Мы позавтракали молча. Я заметил, что запасы дров под навесом уменьшились заметно. Ещё дня на три, максимум четыре. Потом придётся пилить новые брёвна, колоть их. Работы будет много. После завтрака я решил выйти на связь с лесничеством. Достал рацию, включил, покрутил настройки. Только треск помех, ровный, монотонный. Я переключил частоту, попробовал снова. Помехи сильнее. Я нажал кнопку передачи.
— Кордон 7, Красильников, лесничество, приём.
Тишина. Треск. Помехи.
— Кордон 7, Красильников, на связи. Лесничество, ответьте.
Ничего. Я покрутил ручки на радиостанции, попробовал другую частоту. Снова только помехи. Рация работала, индикатор горел, батарея заряжена, всё функционировало. Но связи не было. Совсем. Я выключил рацию, посмотрел на Кристину. Она сидела у печки, смотрела на меня с тревогой.
— Что случилось?
— Связь пропала. Полностью. Либо на стороне лесничества проблемы с оборудованием, либо погода глушит сигнал слишком сильно. Такое бывает при сильных дождях и низких тучах.
— То есть мы теперь вообще не можем никому сообщить, что здесь?
— Не можем. До окончания распутицы.
Она побледнела. Я видел, как в её глазах появляется страх. Не паника, но глубокий, тихий страх изоляции. Она поняла. Мы действительно одни. Полностью. Никакой связи. Никакой возможности позвать на помощь. Только мы двое. Изба. Тайга вокруг. Я убрал рацию обратно в чулан. Нужно было проверить территорию вокруг кордона. Посмотреть, не размыло ли что-то дождями. Я оделся, взял топор, вышел во двор. Кристина осталась в избе.
Обошёл кордон по периметру. Огород затоплен водой. Грядки превратились в грязное месиво. Сарай стоит нормально, крыша не протекает. Баня тоже цела. Колодец в порядке, вода чистая. Дальше пошел к ручью, который течет в ста метрах от кордона. И здесь увидел проблему. Ручей превратился в бурный поток. Вода поднялась почти на метр. Течение сильное, несет ветки, мусор. А главное — мост. Простой мост из бревен, который я сам сложил год назад. Два бревна поперек ручья, сверху настил из досок.
Этот мост вел на тропу, которая шла к старой дороге и дальше к поселку. Единственный путь отсюда пешком. Мост размыло. Одно бревно вообще смыло течением, второе висело на одном конце, еле держалось. Настил из досок унесло. Моста больше не было.
Я стоял на берегу и смотрел на бурлящую воду. Ручей обычно спокойный, узкий, можно перейти вброд. Сейчас это была река, метров пять шириной, глубиной по пояс. Течение такое, что собьет с ног. Перейти невозможно. А без моста нет пути к поселку. Путь отрезан полностью. Я вернулся на кордон. Кристина сидела у печки, грызла ноготь. Привычка нервная. Увидела мое лицо, напряглась.
— Что случилось?
— Мост размыло. Через ручей больше не перейти. Путь к поселку отрезан.
Она встала.
— Как отрезан? Совсем?
— Да. Ручей превратился в реку. Течение сильное, вброд не перейти. Мост смыло. Придется ждать, пока вода спадет. Это будет не раньше, чем дожди закончатся.
Она медленно опустилась обратно на лавку. Лицо побелела. Я видел, как ее дыхание участилось. Она пыталась сохранить спокойствие, но не получалось.
— То есть мы заперты здесь? Даже если захотим уйти, не сможем?
— Не сможем. По крайней мере безопасно. Теоретически можно попробовать обойти по руслу выше по течению, но это добавит двадцати километров к маршруту, через болота и буреломы. Без подготовки и снаряжения — самоубийство.
Она закрыла лицо руками.
— Боже, мы застряли здесь. Навсегда.
— Не навсегда. На десять-двенадцать дней. Потом дожди закончатся, вода спадёт, я построю новый мост или найду другой путь. Всё будет нормально.
Продолжение следует