Но вернемся к нашим коллекционерам. Собрание Сергея Щукина было национализировано декретом от 5 ноября 1918 года, спустя 1,5 месяца та же участь постигла и собрание Ивана Морозова. Коллекции были объединены в Музей новой западной живописи. Случилось то, чего никто не ожидал – картины, не признанные, современные стали основой первого в мире музея современной живописи (формально Щукинский дом стал первым музеем, а Морозовский - вторым). И это в советской России. Только вдумайтесь.
С 1922 года учреждение получило новое название – Государственный музей нового западного искусства (ГМНЗИ) и стало не просто хранилищем, но и научным центром, где свое развитие получали авангардные идеи, и впервые начала формироваться кураторская культура. Благодаря европейскому происхождению экспонатов, работа двигалась, в том числе, в направлении налаживания культурных связей с Европой. В ГМНЗИ стянулись все лучшие умы.
Возглавил новый музей искусствовед Борис Терновец. Он лично проводил инвентаризацию коллекции с Иваном Морозовым, кропотливо записывая вслед за бывшим владельцем, где, когда и за сколько были приобретены произведения. После «исчезновения» Ивана Абрамовича работа по учету в обоих музеях велась по строгому научному протоколу. А уже в 1920-е сюда стали свозить все авангардное искусство из других национализированных частных коллекций. Полным ходом шли подготовки к крупным выставочным проектам, развеска была изменена и осовременена, атрибуцией занимались квалифицированные кадры. К консультациям на регулярно основе привлекался критик и эссеист Яков Тугенхольд, а ученым секретарем назначили художника Сергея Лобанова.
ГМНЗИ довольно долго удерживался на особенном положении. Сверху его никто не трогал и не приказывал отдавать что-то на продажу. Если из музея что-то и продавали, то только по собственному решению и на собственные нужды. Так, в 1926 году решено было продать рояль и несколько ковров для покрытия типографских издержек. Денег заработали немного, да и те получить в полном объеме не получилось – антикварные магазины в то время появлялись и исчезали невероятно быстро.
ГМНЗИ против «Антиквариата»
Размеренная и относительно спокойная жизнь двух филиалов прекратилась в 1928 году, после принятия постановления «О мерах по усилению экспорта и реализации за границей предметов старины и искусства». От лица всех музеев Главнаука заключила контракт с Госторгом, что автоматически сделало «Антиквариат» монополистом по скупке и реализации ценных предметов. Искусствовед и художник Владимир Эйферт был назначен особоуполномоченным над ГМНЗИ.
И в этот опасный момент удача не прошла мимо бывших Щукинскиой и Морозовской коллекций. Эйферт оказался тонким и дипломатичным человеком, хорошо понимающим страшный ход творящихся вещей. Вместе с сотрудниками музея были отобраны «непрофильные» фонды, то есть предметы, не имеющие отношения к основной коллекции музея. Списки предоставлялись и сокращались, но не вызывали интереса у вышестоящего руководства. Оценочная стоимость всего этого «барахла» едва ли достигала 10 тысяч рублей. Борис Терновец спокойно и рассудительно обосновывал свой выбор предметов для продажи за границу. И какое-то время ему ловко удавалось «водить за нос» верхи.
В конце 1928 года ГМНЗИ по приказу Наркомпроса было вынуждено целиком переселиться на Пречистенку. Организаторы кампании по продаже искусства в Европу и США разработали ряд силовых методов, и в начале 1930-х годов сопротивление ГМНЗИ иссякло, неприкосновенность коллекций была утрачена, и стены музея покинули десятки великолепных полотен.
В конце 1931 года согласно секретному распоряжению от Главнауки Наркомпроса из основной экспозиции ГМНЗИ изъяли 9 полотен высочайшей художественной ценности. В списке значились камерные работы Боннара и Вюйяра, один Гоген из Морозовского собрания, пейзаж Таулова, небольшая марина Уистлера (при выборе учитывался вкус американской публики), две картины Пикассо и две – Матисса, все из Щукинской коллекции. В начале 1932 года потребовали выдать еще 19 картин. Стало очевидно, что руководство вошло в раж и желало предоставить потенциальным покупателям искусство на любой вкус. Музей покинули «Луга в Живерни» Моне, «Равнина у горы Святой Виктории» Сезанна, «Мальчик с собакой» из розового периода Пикассо и многое, многое другое.
Используя дегенеративы с отпечатками изображений картин из собрания ГМНЗИ, «Антиквариат» печатал брошюры и каталоги для клиентов. Музей (и естественно, не только ГМНЗИ, а ЛЮБОЙ музей Советской России) превратился в рынок, куда можно было зайти, присмотреть себе что-то, а затем купить.
Американское издание «Creative art» весной 1932 года разместило на своих страницах огромный материал с восхищенным анализом экспозиции ГМНЗИ с фотографиями наилучшего качества (дада, теми самыми). Возможно, благодаря публикации на горизонте появились богатые покупатели. Коллекционер Альберт Барнс изъявил желание приобрести «Масленицу» Сезанна, но «Антиквариат» по незнанию ли или, играя «на дурачка», запросил за шедевр полмиллиона немецких марок. Барнс не стал даже торговаться.
А вот второй покупатель, Стивен Кларк, оказался более решительным (в этот раз «Антиквариат» озвучил цены ниже рыночных), и приобрел 4 картины из собрания ГМНЗИ: «Ночное кафе в Арле» ван Гога, «Портрет мадам Сезанн» Сезанна из Морозовской коллекции, «Певицу в зеленом» Дега из собрания Михаила Рябушинского и Щербатовскую «Продавальщицу из ресторана Дюваля» Ренуара. За сделку Стивен Кларк выложил 260 000 американских долларов.
Не будем вас томить. Более ни одного полотна из ГМНЗИ продано не было, пик распродаж был пройден, конъюнктура мирового рынка менялась. Серьезные коллекционеры все больше стали задумываться о законности приобретения искусства подобным образом. Но, главное, в Германии вскоре к власти пришел Гитлер.
В «Антиквариате» все еще находились все выданные ранее картины, их судьба оставалась туманной, и в ГМНЗИ нервничали. В октябре 1934 года пришло постановление о возвращении 40-ка изъятых работ в музей, но не в Москве, а в Ленинграде. Эрмитаж ликовал. Неизвестно, ошибка это была или сработало красноречие Эрмитажа, уже не единожды претендовавшего на московские картины.
Ирония судьбы: ГМНЗИ – туристическая жемчужина Москвы
Пока власти страны стремились продать все на Запад формалистское искусство из московского музея, ГМНЗИ достиг пика своей международной славы. «Интурист» активно завлекал любопытных иностранцев, американцев, французов и англичан, нахлынувших в первые годы 1930-х годов СССР, изысканной приманкой. ГМНЗИ поражал воображение европейцев, никогда ранее не видевших ТАКОЙ живописи и в ТАКИХ количествах.
Западные искусствоведы пели хвалебные оды советскому правительство (только вдуматься) за создание и поддержку такого важного института. «Чтобы узнать современное французское искусство, нужно ехать в Москву», - так писали парижские газеты.
Александр Бенуа в 1936 году, сразу после смерти Сергей Щукина, писал: «Картины Щукинского музея соединены теперь в одно целое с коллекциями Ивана Абрамовича Морозова, и в программу интуризма входит обязательное посещение этого «Музея западного искусства», покидая который всякий мало-мальски знакомый с историей искусства последних лет не может опомниться от восторга. Особенно бывают изумлены французы, встречающие здесь столько картин тех самых мастеров, которых теперь во Франции привыкли считать за классиков… С фантастическим легкомыслием делается при этом вывод в пользу нынешних хозяев России, точно и впрямь это они все поняли, оценили, собрали и продолжают хранить с полным сознанием того, что они делают. На самом же деле какая под всем этим ирония».
Финал музея
Финал этой безмерно печальной истории звучит трагично и противоречиво. Постановление Совета министров от 6 марта 1948 года гласило:
Совет министров… считает, что Государственный музей нового Западного искусства содержит в своих коллекциях преимущественно безыдейные, антинародные, формалистические произведения … лишенные какого-либо прогрессивного воспитательного значения для советских зрителей. Формалистические коллекции … закупленные в странах Западной Европы московскими капиталистами в конце XIX – начале XX в. … нанесли большой вред развитию русского и советского искусства. Показ коллекций широким народным массам политически вреден и способствует распространению в советском искусстве чуждых, буржуазных, формалистических взглядов.
Постановление было жестким и предписывало в течение пятнадцати дней отобрать и передать в ГМИИ то, что будет сочтено ценным. Остальное предполагалось по-тихому распределить между региональными музеями и тихонечко похоронить в дебрях нашей бескрайней страны. Ходили слухи и о возможной физической расправе над особо неугодными экспонатами. Коллекции московских промышленников спас случай, если не сказать случайность: директор Государственного Эрмитажа узнал о разделе ГМНЗИ и немедленно выехал в Москву. По легенде, до сих пор живущей среди музейщиков, два седовласых директора И.А. Орбели из Ленинграда и С.Д. Меркулов от ГМИИ сидели на Волхонке и делили картины: тебе – мне, тебе – мне. Москвичи брали то, что поконсервативнее, а Эрмитаж «довольствовался» кубистическими работами Пикассо, огромными полотнами Матисса, монохромными холстами Дерена. Ни одна картина, таким образом, не была утеряна.
Время шло. Обстановка в стране разряжалась, запахло оттепелью. Сначала, сразу после смерти Сталина, в основную экспозицию ГМИИ были перемещены полотна импрессионистов. Затем идею подхватил и Эрмитаж, так, шаг за шагом, медленно, но неумолимо наследие ГМНЗИ заняло свои законные места на стенах главных музейных институций страны. В 1956 году на Волхонке прошла выставка «Французская живопись XIX века».