– Пап, а мама когда приедет?
Я отложил ложку. Каша на плите ещё булькала. Дочка смотрела на меня снизу вверх, и в её глазах было столько надежды, что у меня перехватило горло. Ей было четыре. Она уже не помнила Лену толком, но слово «мама» откуда-то знала. Может, в садике услышала. Может, от соседских детей.
– Мама уехала, Полинка. Далеко.
Я сказал это спокойно. Как говорил уже сто раз. Но руки на ободах коляски сжались так, что побелели костяшки.
Семь лет назад я попал в аварию. Грузовик вылетел на встречку. Я выжил, но ноги отказали. Мне было тридцать два. Полине – восемь месяцев. Мишке – три года. А Лена – моя жена, мать моих детей – продержалась ровно четыре месяца после выписки. Сто двадцать два дня. Я считал. Потом собрала чемодан, пока дети спали, и ушла к своей матери. Записку оставила на кухонном столе: «Прости. Я не могу так жить. Ты справишься».
Я справился. В коляске. Один. Семь лет.
***
Первый год был самым страшным. Я ещё не привык к коляске. Квартира на втором этаже, пандуса нет. Лифта нет. Мишке нужно было в садик, Полине – памперсы, смеси, ночные кормления. Я научился спускаться по лестнице, цепляясь за перила обеими руками, а коляску сосед Витя таскал вниз. Каждое утро. Каждый вечер. Два года подряд, пока я не добился от администрации пандуса. Четырнадцать заявлений написал. Четырнадцать.
Лена не звонила. Первые три месяца я ждал. Телефон лежал на тумбочке, и я смотрел на экран по сто раз в день. Ничего. Ни звонка, ни сообщения. Ни «как дети», ни «нужна ли помощь». Тишина.
Её мать Тамара Павловна один раз пришла. Встала на пороге, посмотрела на меня в коляске, на Мишку, который прятался за мою спину, на Полину в кроватке. И сказала:
– Лена не вернётся. Она молодая, ей жизнь нужна. А ты, Андрей, зря упрямишься. Отдай детей нам. Мы вырастим.
Я посмотрел на неё. На ухоженные руки с маникюром. На дорогую сумку. На ботинки, которые стоили больше, чем я тратил на продукты за месяц.
– Нет, – сказал я.
– Ты же инвалид, – она произнесла это слово так, будто оно пахло чем-то кислым. – Как ты их вырастишь? В коляске?
– Именно так. В коляске.
Она ушла. Хлопнула дверью так, что штукатурка посыпалась.
Я остался один с двумя детьми. Пенсия по инвалидности – одиннадцать тысяч рублей. Детские пособия – ещё шесть на двоих. Итого семнадцать тысяч в месяц на троих. Аренда квартиры – ноль, квартира моя, от бабки досталась. Но коммуналка, еда, подгузники, одежда для детей, которые росли каждые три месяца.
Я начал работать из дома. Сначала набирал тексты за копейки. Потом научился верстать сайты. Потом программировать. Ночами, когда дети засыпали. Спал по четыре часа. Иногда по три. Кофе варил прямо в коляске – приспособил кухню так, чтобы до всего дотягиваться.
Мишка рос быстро. В пять лет он уже умел разогревать еду в микроволновке. В шесть – мыл за собой тарелку. В семь – помогал мне одеваться, когда руки не слушались от усталости. Я смотрел на него и думал: «Ребёнок не должен так жить. Ребёнок не должен быть нянькой для отца».
Но другого выхода не было.
Полина была солнечной. Она не плакала почти никогда. Засыпала у меня на руках, пока я катил коляску одной рукой. Я привязывал её к себе слингом и ехал в магазин. Люди оборачивались. Кто-то с жалостью, кто-то с уважением, а кто-то и с презрением. Одна женщина в очереди сказала подруге, думая, что я не слышу:
– Мать-то где? Наверное, запил, вот и бросила.
Я ничего не ответил. Просто купил молоко и уехал.
***
Через три года я впервые услышал о Лене. Соседка рассказала, что видела её в торговом центре. С мужчиной. Красивая, в новой шубе, смеётся. Соседка добавила: «Она же не спрашивала про детей, Андрей. Я подошла, а она отвернулась и быстро ушла».
Я не удивился. На самом деле – нет. Удивление кончилось где-то на втором году. Осталась только тупая злость, которая жила в груди, как камень. Маленький, твёрдый. Я научился с ним ходить. То есть ездить.
Мишка в первом классе нарисовал семью. Учительница потом позвонила мне – извинялась. На рисунке был дом, мальчик, девочка и папа в коляске. Мамы не было. Вообще. Даже облака не было.
– Ваш сын сказал, что мамы у него нет, – сказала учительница. – Я не стала уточнять. Но, может, поговорите с ним?
Я поговорил.
– Пап, я знаю, что мама есть, – сказал Мишка. Ему было семь, но глаза были взрослые. – Просто она не наша мама. Она ничья.
Я обнял его. Крепко. И ничего не ответил, потому что в горле стоял ком размером с кулак.
Полине было три с половиной. Она как раз пошла в садик. Каждое утро я собирал двух детей, усаживал в коляску-прицеп, которую сам сконструировал из старой детской коляски и велосипедных колёс, и катился по тротуару до садика, а потом до школы. Сорок минут в одну сторону. Зимой – по часу, потому что снег. Четыре раза в день – туда-обратно. Каждый день, кроме выходных. Пять лет подряд.
Никто не помогал. Мои родители умерли до аварии. Брат жил в другом городе и звонил раз в полгода. Друзья рассосались в первый же год – неудобно дружить с инвалидом, который не может пойти в бар.
Но я справлялся. Зарабатывал уже нормально – сорок тысяч в месяц. Потом пятьдесят. Потом больше. Научил Мишку играть в шахматы. Водил Полину на рисование – возил на коляске через полгорода, потому что бесплатная студия была только одна, и она была далеко. Готовил борщ, пёк блины, стирал, гладил, проверял домашку. Всё – из коляски.
На родительских собраниях я был единственным мужчиной. И единственным в коляске. Мамы смотрели на меня с таким сочувствием, что хотелось провалиться сквозь пол. Но я ездил. Каждый раз.
***
А потом, спустя семь лет, Лена объявилась.
Позвонила в дверь вечером, без предупреждения. Я открыл – и не сразу узнал. Она поправилась, покрасилась в рыжий, на пальцах блестели кольца. Пахло дорогими духами.
– Привет, Андрей, – сказала она так, будто отлучалась в магазин.
– Что тебе надо? – я не пустил её дальше порога.
– Я поговорить пришла. О детях.
Мишка выглянул из комнаты. Ему было десять. Он посмотрел на Лену, потом на меня. И молча закрыл дверь в свою комнату.
– Пап, я делаю уроки, – сказал он из-за двери.
Лена вздрогнула. Наверное, не ожидала, что сын её даже не узнает. Или узнает, но не захочет видеть.
– Говори, – сказал я.
И она заговорила. Оказалось, мужчина, с которым она жила, её бросил. А до него был ещё один – тоже ушёл. Квартиры у неё нет. Работы нормальной нет. Мать болеет, пенсии не хватает. И вот Лена «подумала» – это её слово, «подумала» – что ей надо вернуться. К детям. К семье.
– К какой семье? – спросил я.
– Ну, к нашей, – она развела руками, будто это было очевидно.
– У нас нет семьи, Лена. Ты ушла семь лет назад. Ты ни разу не позвонила. Ни разу не спросила, живы ли дети. Мишка рисует семью без матери. Полина не знает твоего лица. А ты пришла и говоришь «наша семья».
– Я виновата, – она опустила глаза. – Но я могу всё исправить. Я же мать.
Вот тут меня накрыло. Ладони вспотели. Я сжал обода коляски и подъехал к ней ближе. Она отступила на шаг.
– Ты мать? – я говорил тихо, но каждое слово как гвоздь. – Ты мать, которая бросила восьмимесячную дочь и трёхлетнего сына с парализованным мужем. Ты не заплатила ни копейки алиментов за семь лет. Ни одной копейки. Ты не прислала ни одной посылки. Ни одной игрушки. Ни одного поздравления с днём рождения. У Полины было семь дней рождения без тебя. У Мишки – семь. Ты знаешь, что они любят? Что едят? Чем болеют? Мишка два года назад попал в больницу с пневмонией. Я сидел с ним две недели. Полина была у соседки. А ты в это время где была?
Лена молчала.
– Я скажу тебе, где ты была. Тебе было всё равно. Семь лет. А теперь мужик бросил – и ты пришла. Но не к детям. К квартире.
– Это неправда! – она вскинулась. – Я по детям скучала!
– Скучала – и ни разу не позвонила? За семь лет?
Она не ответила.
Я закрыл дверь. Щёлкнул замок. За дверью было тихо. Потом я услышал, как она ушла. Каблуки стучали по лестнице всё тише, пока не стихли совсем.
Я откинулся в коляске. Дышал через сжатые зубы. Пальцы ныли – так вцепился в обода. Но внутри было пусто. Не гнев, не облегчение. Просто пустота.
Мишка вышел из комнаты.
– Это была мама? – спросил он.
– Да.
– Она уйдёт?
– Она ушла.
Он кивнул. Сел на пол рядом с моей коляской и прижался щекой к подлокотнику. Полина спала в соседней комнате. Она ничего не слышала.
***
Но Лена не уняла. Через неделю пришло письмо от адвоката. Лена подала заявление о «восстановлении в родительских правах». Её никто не лишал – она просто ушла, и я не подавал на лишение, потому что было не до того. Некогда. Я выживал.
И вот теперь она хотела обратно. Не ко мне – к квартире. Адвокат написал, что Лена «желает участвовать в воспитании общих детей» и «предлагает определить порядок общения».
Я позвонил юристу. Он объяснил: формально Лена – мать. Она не лишена прав. Суд может назначить встречи. И если она пропишется обратно – а она имеет право, квартира была приобретена в браке – то выселить её будет почти невозможно.
Квартира от бабки. Моей бабки. Но оформлена она была уже в браке, через наследство, и тут юрист сказал, что наследство – это моя личная собственность, и Лена не имеет на неё права. Но «ситуация спорная», и адвокат Лены будет давить.
Я сидел с телефоном в руке и смотрел на стену. На стене висели фотографии. Мишка на велосипеде – я учил его кататься из коляски, бежать рядом не мог, поэтому просто ехал следом и орал «держи руль!». Полина с рисунком – нарисовала жирафа, фиолетового, с крыльями. И я – в коляске, с двумя детьми на коленях. Эту фотографию сделала соседка на Новый год. Единственная наша общая фотография.
Я тут же позвонил другому юристу. И ещё одному. Собрал документы. Справки из школы, из садика, из поликлиники. Характеристики от учителей, от педиатра, от психолога. Все говорили одно: «Отец полностью занимается воспитанием. Мать отсутствует».
Документов набралось на толстую папку. Каждая бумажка – это был мой день. Мой час. Моя бессонная ночь.
А потом Лена пришла снова. На этот раз – не одна. С Тамарой Павловной.
Они стояли на лестничной площадке. Лена – в той же шубе. Тамара Павловна – в пальто, с палкой. Она на самом деле выглядела больной. Но глаза были те же – холодные, оценивающие.
– Андрей, – начала Тамара Павловна, – хватит устраивать цирк. Лена хочет видеть детей. Она мать.
– Она не была матерью семь лет. Почему вдруг стала?
– Люди меняются, – Тамара Павловна поджала губы. – Ты думаешь, тебе медаль положена? Подумаешь, в коляске посидел. Другие мужики вообще детей бросают и ничего.
Я посмотрел на неё. На палку, на пальто, на тонкие поджатые губы. И мне стало почти смешно. Почти.
– Тамара Павловна, – сказал я, – вы вообще-то помогли Лене сбежать. Вы ей двери открыли, когда она от меня ушла. Вы приходили сюда и предлагали забрать детей, потому что я «инвалид». А теперь вы стоите у моего порога и говорите мне, что мне медаль не положена?
Она покраснела.
– Я тебе скажу, что мне положено, – продолжил я. – Мне положены семь лет назад. Когда я один менял памперсы. Один варил кашу в три часа ночи. Один вёз ребёнка в больницу зимой через весь город. Один. В коляске. А вы обе были где?
Лена молчала. Тамара Павловна открыла рот, но ничего не сказала.
– Идите, – сказал я. – И адвокату своему передайте: я подаю на лишение родительских прав. Семь лет без участия в жизни детей – это основание.
Лена вздрогнула.
– Ты не посмеешь, – прошипела Тамара Павловна.
– Уже подал.
Я закрыл дверь.
За ней стоял Мишка. Он всё слышал. Стоял, прислонившись к стене, и руки его были сжаты в кулаки.
– Пап, – сказал он, – я не хочу её видеть. И Полина тоже не хочет.
– Я знаю, сынок.
– Она не наша мама. Она просто женщина, которая родила нас.
Мне стало больно. Физически. Как будто кто-то ударил под рёбра. Десятилетний ребёнок не должен говорить такие вещи. Но он говорил, и он был прав. И от этого было ещё больнее.
Вечером я сварил макароны с сыром. Полинкины любимые. Мы сидели втроём за столом, и Полина рассказывала про рисунок, который нарисовала в школе. Она нарисовала кота в шляпе. Кот летел на воздушном шаре.
– А кот не боится? – спросил я.
– Нет, пап. Он же в шляпе. В шляпе не страшно.
Мишка засмеялся. Я тоже. Но где-то внутри по-прежнему сидел камень. Маленький, твёрдый.
***
Суд был через два месяца. Лена пришла в платье, причёсанная, с папкой документов. Её адвокат – молодой, уверенный – говорил про «право матери», про «интересы детей», про «восстановление связи». Красиво говорил.
Мой юрист говорил проще. Он выложил справки. Из школы – за четыре года обучения Мишки ни разу не было обращений от матери. Из поликлиники – все визиты к врачу, все прививки, все больничные – оформлены отцом. Из садика – Полину приводил и забирал отец. Характеристика от классного руководителя: «Отец активно участвует в жизни класса. Мать ни разу не появлялась на мероприятиях».
Юрист положил на стол распечатку переводов. Ни одного алиментного платежа за семь лет. Ноль. Ни рубля.
– Она не платила? – уточнила судья.
– Нет, ваша честь. Ни разу.
Лена побледнела.
– Я не могла! – вырвалось у неё. – У меня не было работы!
– Семь лет? – судья посмотрела на неё поверх очков.
Лена замолчала.
Потом говорил я. Мне дали слово, и я не кричал, не жаловался. Я говорил цифры. Четырнадцать заявлений на пандус. Сорок минут до садика в одну сторону. Четыре часа сна в сутки первые два года. Одиннадцать тысяч пенсии. Семь дней рождений без матери. Четырнадцать родительских собраний, на которые я приезжал в коляске. Две недели в больнице с Мишкой, когда у него была пневмония. Одна соседка, которая помогала – и та переехала на третий год.
Судья слушала. Записывала. Потом попросила заключение психолога. Психолог разговаривала с детьми заранее. Заключение было коротким: «Дети привязаны к отцу. Об матери упоминают нейтрально. Встречи с матерью не просят. На вопрос «хотели бы видеть маму?» оба ответили «нет»».
Лена заплакала.
Её адвокат попросил перерыв. После перерыва он изменил тактику. Стал говорить, что отец-инвалид «объективно не может обеспечить полноценное развитие». Что «детям нужна мать». Что «ограниченные физические возможности отца создают риски».
Я почувствовал, как кровь ударила в лицо. Пальцы на ободах коляски заныли.
– Вы хотите сказать, – я перебил, и мой юрист попытался меня остановить, но я не дал, – что я, человек, который семь лет один растил двоих детей, в инвалидной коляске, без помощи, без денег, без единого звонка от их матери, – я «не могу обеспечить полноценное развитие»? А женщина, которая ушла от грудного ребёнка, – может?
Зал замолчал. Судья не перебила.
– У моего сына четвёрки и пятёрки, – продолжил я. – Он занимается шахматами. Моя дочь рисует. Она счастливый ребёнок. Они оба – счастливые дети. Я сделал это из коляски. А она за семь лет не сделала ничего. Даже открытку не прислала.
Судья вынесла решение. Лену не лишили родительских прав – для этого нужно было больше оснований, формально она «не уклонялась», а «отсутствовала». Но порядок общения установили минимальный – два раза в месяц, по два часа, в присутствии отца. И только если дети сами захотят.
Дети не захотели.
***
Лена пришла на первую назначенную встречу. С подарками – кукла для Полины, конструктор для Мишки.
Полина посмотрела на куклу, потом на меня.
– Пап, а кто эта тётя?
Лена вздрогнула, будто её ударили.
– Это Лена, – сказал я. – Она хочет с тобой поговорить.
– А зачем?
– Она тебя родила, Полинка.
Полина нахмурилась. Ей было семь. Она не понимала, как можно родить и уйти. Для неё мир был простым: есть папа, есть брат, есть кот Барсик. Всё остальное – лишнее.
Мишка вообще не вышел из комнаты. Я не стал заставлять. Лена просидела два часа в кухне. Полина поиграла с куклой минут пятнадцать и убежала к себе. Лена пила чай и молчала. Потом ушла.
На вторую встречу она не пришла.
На третью – тоже.
Через месяц позвонила.
– Андрей, мне нужно поговорить.
– Говори.
– Я хочу прописаться в квартире. Мне больше негде жить. Мама совсем плоха, её квартиру продали за долги.
Я молчал. Держал телефон и смотрел на стену, где висела та самая фотография – я и дети.
– Нет, – сказал я.
– Но это же и моя квартира!
– Нет. Это квартира моей бабки. Наследство. Мы не делили её при разводе. Тебе ничего не принадлежит.
– Я буду судиться!
– Судись.
Я положил трубку. И тут же набрал юриста. Тот подтвердил: квартира – моя личная собственность по наследству. Лена не имеет права. Но «она может попытаться», и «процесс может быть длинным».
Мне было всё равно. Я привык к длинным процессам. Семь лет – это очень длинный процесс.
Мишка подошёл ко мне вечером. Положил руку на моё плечо. Десять лет, а ладонь уже большая. Крепкая.
– Пап, я читал в интернете. Если квартира по наследству – она твоя. Мамина адвокат ничего не сделает.
Я посмотрел на него и подумал: когда он успел вырасти? Когда я не заметил?
– Ты прав, сынок.
– Я знаю, – он улыбнулся. – Я же в тебя.
Я засмеялся. Впервые за эту неделю.
***
Но потом случилось то, чего я не ожидал.
Лена пришла в школу к Мишке. Без предупреждения. Подошла к нему на перемене, назвалась мамой, попыталась обнять. Мишка отодвинулся.
– Не трогайте меня, – сказал он. При всех. При одноклассниках.
Лена расплакалась. Учительница вызвала меня. Я приехал через двадцать минут – катился так быстро, что ободрал ладони. Мишка сидел в кабинете директора. Спокойный, с прямой спиной.
– Она пришла и стала говорить, что любит меня, – объяснил он. – При всех. Я не хочу, чтобы она приходила. Она чужая.
Директор посмотрела на меня.
– Андрей Викторович, формально она мать. Мы не можем запретить ей приходить.
– Можете, – сказал я. – Порядок общения определён судом. Встречи – два раза в месяц, в присутствии отца. Она нарушила решение суда. Я подам жалобу.
Директор кивнула.
Я подал жалобу. И параллельно подал повторный иск о лишении родительских прав. На этот раз оснований было больше: нарушение порядка общения, отсутствие алиментов за семь лет, две пропущенные встречи из трёх, визит в школу без разрешения.
Юрист сказал: «Шансы хорошие. Но суд – это месяцы. И Лена будет давить на жалость».
Она и давила. Написала пост в интернете. Про то, как «бывший муж не даёт видеть детей». Про то, как «система несправедлива к матерям». Про то, что «отец-инвалид манипулирует детьми».
Пост разлетелся. Комментарии разделились. Одни писали: «Бедная женщина!» Другие: «Она бросила грудного ребёнка, какая она мать?» Третьи: «Мужик молодец, но зачем запрещать маме видеться?»
Мне было плевать на интернет. Но Мишка прочитал. Он нашёл этот пост сам. И написал комментарий. Со своего аккаунта. В десять лет.
«Это мой папа. Он нас вырастил один. В коляске. А мама ушла, когда мне было три года. Она ни разу не позвонила. Ни разу. Я её не знаю и знать не хочу. Не верьте ей».
Двести лайков за сутки. Лена удалила пост.
Вечером я сказал Мишке:
– Сынок, не надо было. Это взрослые дела.
– Пап, она врёт. Про тебя врёт. Я не мог молчать.
Я хотел сказать, что он ещё маленький. Что не его это война. Но посмотрел в его глаза – взрослые, упрямые, мои – и промолчал. Он уже не маленький. Он давно не маленький.
Полина забралась ко мне на колени. Она ещё помещалась, хоть и выросла.
– Пап, а почему та тётя плохая?
– Она не плохая, Полинка. Она просто не наша.
– А чья?
– Ничья, наверное.
Полина задумалась. Потом обняла меня за шею и сказала:
– Ты самый лучший папа. Даже лучше, чем папа Маши. У Маши папа ходит, но он не умеет рисовать жирафов. А ты умеешь.
Я прижал её к себе. И камень в груди впервые за семь лет стал чуть меньше.
***
Прошло три месяца. Суд по лишению прав ещё идёт. Лена через адвоката передала, что готова «отказаться от претензий на квартиру» в обмен на «нормальное общение с детьми». Мой юрист сказал: «Это не обмен. Квартира и так твоя. Она торгуется тем, чего у неё нет».
Я отказался.
Лена не звонит. Не приходит. Тамара Павловна тоже молчит. Говорят, Лена нашла какого-то мужчину и переехала к нему. Может, и правда. Может, нет. Мне всё равно.
Мишка ходит на шахматы. Занял второе место на городском турнире. Полина рисует – теперь не жирафов, а драконов. Фиолетовых. С крыльями и в шляпах.
Я по-прежнему в коляске. По-прежнему один. По-прежнему готовлю борщ, проверяю домашку, таскаюсь на родительские собрания. По-прежнему сплю по пять часов. Но это мои дети. Мои. И я никому их не отдам.
Знакомые говорят, что я перегнул, когда подал на лишение прав. Что «мать есть мать». Что «детям нужна мама, даже плохая». Что я «мщу» и «использую детей как оружие».
А я думаю: какая мама? Та, которая бросила грудного ребёнка и ни разу не позвонила за семь лет? Та, которая пришла только когда мужик бросил и квартира понадобилась? Та, которая на суде через адвоката говорила, что отец-инвалид «не может обеспечить развитие»?
Мне говорят: прости. Допусти. Дай шанс. Но семь лет – это не пять минут опоздания. Семь лет – это две с половиной тысячи дней. Две с половиной тысячи ночей. И ни одного звонка.
Я правильно делаю, что не пускаю её обратно? Или перегибаю – и детям всё-таки нужна мать, даже такая?
***
То, что вы искали: