В свои сорок пять Вера выглядела на те самые сорок пять, когда женщина еще может нравиться, но уже не может позволить себе расслабиться ни на минуту, потому что возраст такая штука, которая подкрадывается незаметно, бьет по лицу первыми морщинами и лишним весом.
Она стояла у окна своей квартиры в спальном районе и смотрела на серую панельную стену соседнего дома, думая о том, что старшая дочь, Лиза, которой уже двадцать пять, заблокировала ее в телефоне, в вотсапе, в телеге и, судя по всему, в собственной жизни окончательно и бесповоротно.
— Ну и пожалуйста, — сказала Вера вслух, дернувшись и чуть не уронив пепельницу наполненную бычками Леши, ее нынешнего мужа, который был младше ее на пятнадцать лет и спал сейчас в зале на диване, потому что вчера они опять поругались из-за денег, вернее, из-за их полного отсутствия. — Гордая очень. Вырастили мне аристократку. На хрена ты мне сдалась со своими претензиями.
Но внутри что-то ныло и не давало покоя, и это что-то называлось не то совестью, не то материнским инстинктом, который она в себе успешно душила последние лет двадцать, с тех самых пор, как отдала Лизу своим родителям.
— Мам, дай денег на проезд, — в кухню ввалился Пашка, младший, от Леши, девятилетний пацан с вечно голодным взглядом. — У меня в школе «продленка» сегодня, а карта пустая.
— У меня тоже карта пустая, — огрызнулась Вера, даже не оборачиваясь. — У отца своего спроси. Вон лежит в царстве снов, отдыхает.
— Ага, он спит, — Пашка дернул плечом. — Он всегда спит.
— Не ной. Возьми в моей сумке, там мелочь есть, на хлеб оставляла. Только не потеряй.
Пашка ушел, громко топая, а Вера полезла в холодильник, где, как обычно, шаром покати — пара плавленых сырков, открытая банка тушенки и засохший кусок сыра. Она снова выпрямилась, достала из шкафа пачку дешевых макарон и поставила воду. Надо кормить это семейство, а то Леша проснется и начнет ныть, что он голодный. Хотя сам уже месяц приносит копейки, работает то ли грузчиком, то ли курьером и делает вид, что ищет что-то получше.
С Лешей все было сложно. Она встретила его десять лет назад в баре, куда зашла с подружкой что-то отметить. Леша сидел за стойкой, пил пиво и сверлил взглядом ее декольте. Он был молодой, наглый, с дурацкой татуировкой на шее и с таким запалом в глазах, от которого у Веры, привыкшей к унылым мужикам своего возраста, внутри все перевернулось.
— Слушай, а ты чего такая грустная? — спросил он тогда, подсаживаясь ближе.
— Не грустная я, — усмехнулась Вера, чувствуя, как от его близости и запаха парфюма у нее слабеют колени. — Просто устала.
— Устала она, — Леша положил руку ей на плечо, и рука была горячая, наглая. — Пойдем, я тебя развеселю.
— Ты себя слышишь? Я взрослая женщина, я тебе в матери гожусь.
— Ой, да ладно, — он отмахнулся, как от мухи. — Женщины, они в халатах засаленных и с бигудями. А ты вон какая. Я таких люблю — опытных. С вами и поговорить можно, а не только постель.
Про постель он сказал так прямо и нагло, что Вера сначала растерялась, а потом засмеялась. Давно она так не смеялась, легко и беззаботно.
И понеслось.
Через неделю он уже жил у нее, через месяц она узнала, что беременна, и когда сообщила ему об этом, он сначала побледнел, потом выдохнул и сказал:
— Ну, рожай. А что? Я не против. Прорвемся.
И она поверила. Господи, зачем она поверила? В свои годы она поверила в сказку, в то, что этот молодой самец с пустыми карманами и вечно пьяными друзьями станет ей опорой, что они построят семью, что она наконец-то получит то, чего не добрала в молодости — нормальное женское счастье.
Но Леша был не опорой, у него был ветер в голове. Он мог устроиться на работу, получить аванс, пропить его с друзьями, потом не выйти на смену, потом уволиться и месяц лежать на диване, пялясь в телевизор и обиженно говоря:
— Вер, ну ты чего? Ну не подошло мне там. Начальник дурак, платят копейки, а требуют, как за миллион. Я найду что-то нормальное. Ты не переживай, я мужик, я свое возьму.
Но брал он только из ее рук — еду, сигареты, деньги на проезд, а когда она начинала кричать, обижался, собирал вещи и уходил к матери. Но через три дня возвращался, потому что без нее, Веры, он, видите ли, жить не мог.
— Ты моя женщина, — говорил он, обнимая ее сзади, когда она мыла посуду, и от его дыхания у нее по коже бежали мурашки. — Самая лучшая. Ты такая горячая, Вер. С тобой я, как за каменной стеной. Ты же у меня сильная, ты все вытянешь.
И она вытягивала. Вкалывала на двух работах. По вечерам уборщицей в офисе, а днем продавщицей в ларьке, потому что декретных не хватало, а Леша только обещал. Пашка рос сам по себе — вечно голодный, неухоженный, потому что мать на работе, а отец в телефоне или в телевизоре. Вера смотрела на сына и иногда ловила себя на мысли, что он ей мешает. Точно так же, как когда-то мешала Лиза.
Лиза… Мысль о старшей дочери всегда была болезненной, и Вера гнала ее подальше, потому что думать об этом было стыдно, больно и бесполезно. Что сделано, то сделано.
Лиза родилась, когда Вере было двадцать. Муж, Эдик, оказался скучным, правильным и невероятно занудным. Он работал на предприятии, приходил домой, ужинал, ложился спать, а по выходным хотел ездить на дачу. Веру это бесило. Ей хотелось драйва, хотелось гулять, хотеться, чтобы ее носили на руках, а не спрашивали: «Ты чего такая дерганая? Сходи к врачу, тебе нервы лечить надо».
— Какие нервы? — орала она на него. — Я молодая! Мне жить охота! А ты? Ты как пень трухлявый! С тобой и в постели тоска зеленая!
— А ты многих знаешь? — мрачно отвечал Эдик. — С кем сравниваешь-то? Сидела бы с ребенком, а не шастала неизвестно где.
Они развелись, когда Лизе было три года. Эдик ушел к маме, алименты платил копеечные, а Вера осталась одна с ребенком на руках и с диким желанием наверстать упущенное. Она начала встречаться с мужиками, приводить их домой, а маленькая Лиза сидела в углу, смотрела на чужих дядек и молчала. Иногда плакала по ночам, но Вера злилась, кричала: «Замолчи! Спать не даешь!», и Лиза затихала, забиваясь в угол кровати.
— Отдай нам ребенка, — сказала как-то мать Веры, Галина Степановна, глядя на внучку, которая в свои пять лет была тише воды, ниже травы и боялась громких звуков. — Ты ж ее замучаешь. Ты только по мужикам бегаешь, а ей в школу скоро. Какая из тебя мать? Ты сама еще ребенок.
— Да пожалуйста! — Вера тогда даже обрадовалась. — Забирайте! Я жить хочу, а не в четырех стенах сидеть. Только вы мне потом не предъявляйте, что я плохая мать.
Галина Степановна с мужем забрали Лизу. Одели, накормили, отправили в хорошую школу, водили в кружки, проверяли уроки. А Вера пропадала — то с одним, то с другим, то с третьим. Были женатые, были холостые, были старше и ровесники, но все какие-то пресные, серые. Се.кс с ними был, как она сама говорила подружке: «Ну, легли, повозились, встали. Ни тебе искры, ни тебе орга.зма. Скука смертная».
Она звонила дочери раз в месяц, иногда реже. Приезжала на дни рождения с тортом из кулинарии и конфетами, целовала в щеку, спрашивала: «Как дела?» — и, не выслушав ответ, убегала курить на лестницу. Лиза смотрела на нее большими серыми глазами, в которых не было ни любви, ни злости.
— Мам, а ты придешь на мой выпускной? — спросила она как-то, когда ей было шестнадцать.
— А когда он? — Вера полезла в телефон. — Ой, Лиз, я в этот день, кажется, работаю. И вообще у меня планы. Ты же с дедом и бабушкой, они придут, чего я буду третьей лишней?
— Понятно, — Лиза повесила трубку.
Больше она не звонила и не спрашивала. На совершеннолетие Вера перевела ей на карту три тысячи и написала: «Купи себе что-нибудь». Лиза не ответила, деньги не вернула, но и спасибо не сказала. А потом, года два назад, Вера случайно увидела ее в торговом центре. Лиза стояла с молодым человеком, симпатичным, в очках, и они о чем-то спорили, улыбаясь друг другу.
Вера тогда подошла, дернула дочь за рукав.
— Лизка, привет! Ты чего не звонишь? Я тут мимо шла, смотрю ты!
Лиза обернулась, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг, но тут же сменилось спокойствием.
— Здравствуйте, — сказала она. — Познакомьтесь, это Денис, мой жених. Денис, это моя… это Вера. Биологическая мать.
— Какая еще биологическая? — Вера попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. — Я мать твоя, чего ты выдумываешь?
— Вы меня родили, это факт, — Лиза говорила ровно, как робот. — Но не воспитывали. Бабушка с дедушкой меня вырастили. Вы просто… посторонний человек. Извините, мы торопимся.
И они ушли. Вера тогда долго стояла посреди торгового центра, чувствуя, как внутри закипает обида. Какая же тварь неблагодарная! Я ей жизнь дала, а она нос воротит. Ну и ладно, ну и не надо.
Но внутри что-то болело. И эта боль не проходила.
— Леш, вставай, — она вернулась в комнату и пнула диван. — Жрать будешь?
Леша заворочался, приоткрыл один глаз.
— А че там?
— Макароны с тушенкой. Высокая кухня, блин.
— О, нормально, — он сел, почесал волосатую грудь. — Вер, слушай, у меня тут идея. Друг зовет в такси работать, на своей машине. Говорит, можно хорошо поднимать. Только у меня же прав нет. Надо купить. Ты не одолжишь? Тысяч тридцать?
— Ты охренел? — Вера даже остановилась. — Тридцать тысяч? А где я их возьму? У меня на хлеб нет! Пашке на форму в школу надо! Ты сам хоть раз за этот месяц что-то принес?
— Ну ты чего сразу кричишь? — Леша обиженно натянул футболку. — Я же для семьи стараюсь. Ты не веришь в меня, вот и все. Другие бабы верят, а ты нет. Тебе лишь бы попрекнуть.
— Другие бабы пусть тебя и содержат! — Вера швырнула на стол тарелку с макаронами. — Я устала, Леша! Я пашу как лошадь, а ты лежишь! Сколько можно?
— А ты не паши, — он нагло улыбнулся, потянулся и схватил ее за руку, притягивая к себе. — Иди сюда, зачем нам эти ссоры? Мы же любим друг друга. Помнишь, как вчера? А? Какая же ты у меня…
— Руки убери, — сказала Вера, но не отстранилась. Потому что от его прикосновений, от наглой улыбки и запаха у нее внутри что-то все еще екало. Бабочки, мать их, в животе. Куда ж они денутся? Хоть тресни, а они есть.
Вечером, когда Пашка делал уроки, а Леша смотрел футбол и пил пиво, Вера полезла в старую сумку за платком и наткнулась на фотографию. Лиза в школе, лет двенадцати, с косичками и в фартуке. Улыбается, но глаза грустные. Вера тогда не пришла на линейку, потому что встречалась с каким-то Вадиком, который обещал ей золотые горы, а потом исчез.
Она долго смотрела на фото, потом сунула обратно и набрала номер матери. Та взяла трубку не сразу.
— Чего тебе? — голос у Галины Степановны был холодный.
— Мам, привет. Как вы там?
— Нормально. Ты чего звонишь? Случилось что?
— Да нет... Мам, а Лиза как? Она совсем со мной не общается. Может, поговоришь с ней?
Галина Степановна тяжело вздохнула в трубку, и в этом вздохе была безнадега.
— О господи, Вера. Очнулась? Двадцать пять лет девке, а ты только сейчас спохватилась? Она не хочет с тобой общаться и я ее понимаю.
— А чего я такого сделала? — голос Веры сорвался на крик. — Я рожала ее, мучилась! Я ей жизнь дала! А она? Она меня матерью называть не хочет!
— Да с чего бы она тебя матерью считала? — жестко оборвала женщина. — Ты хоть помнишь, как она в пять лет ревела по ночам и тебя звала? А ты с очередным хахалем дрыхла и орала на нее, чтоб заткнулась. Ты хоть помнишь, как она в школе стихотворение учила про маму и плакала, потому что не знала, кому его рассказывать? Ты приходила раз в год, чмокала в щеку и сваливала. А теперь она неблагодарная?
— Я молодая была! — заорала Вера. — Я жить хотела! А ты меня всегда осуждала!
— Жить она хотела, — голос матери задрожал. — А сейчас ты с этим лоботрясом живешь, Пашку своего забросила, он у тебя как сорная трава растет. Ты думаешь, он тебе потом спасибо скажет? Он такой же вырастет, смотрит на тебя и на этого... Лешу. Ни стыда у тебя, ни совести. Счастья все ищешь? А ты посмотри, сколько людей ты по дороге растоптала. Лизу растоптала, нас с отцом. Мы ж тебе не чужие, а ты и не звонишь годами. А теперь тебе обидно?
Вера швырнула трубку, не дослушав. Она тряслась от злости, от обиды и чувства несправедливости. Ну почему все против нее? Почему никто не понимает, что она тоже человек? Что она имеет право на любовь, на страсть, на то, чтобы ее носили на руках? Она что, должна была всю жизнь посвятить этой неблагодарной девчонке, которая теперь воротит нос? Да пошли они все.
В комнату заглянул Пашка.
— Мам, а чего ты кричишь? Я уроки делаю, ты мне мешаешь.
— Иди отсюда! — рявкнула Вера. — Не до тебя!
Пашка исчез, а Вера села на табуретку и заплакала. Плакала она редко, потому что считала это слабостью, но сейчас слезы текли сами, горькие, соленые..
Через неделю Вера набралась смелости и пришла к дому, где жила Лиза. Адрес она узнала у матери. Лиза снимала квартиру с этим своим Денисом. Дом был новый, кирпичный, с домофоном и чистыми подъездами. Вера набрала номер квартиры.
— Кто там? — голос Лизы из динамика.
— Это я, Лиз. Открой, поговорить надо.
Молчание. Потом короткие гудки. Вера нажала снова.
— Лиза, не бросай трубку! Я мать твоя! Открой, я не уйду!
Снова гудки. Она звонила еще раз пять, пока из подъезда не вышел какой-то мужик и не пропустил ее. Она поднялась на пятый этаж, позвонила в дверь. Дверь открыл Денис, тот самый парень в очках. Смотрел спокойно, без злобы, но твердо.
— Вера, не надо. Лиза не хочет вас видеть. Уходите.
— А ты кто такой, чтобы мне указывать? — Вера попыталась отодвинуть его плечом, но он стоял крепко. — Лиза! Выйди! Я кому сказала!
Из глубины квартиры вышла Лиза. Собранная, в домашних штанах и футболке. Лицо бледное, но спокойное, как маска.
— Чего вы хотите? — спросила она без эмоций.
— Чего я хочу? — Вера всплеснула руками. — Я поговорить хочу! Ты моя дочь! Ты меня избегаешь, игнорируешь, заблокировала везде! Что я тебе сделала плохого?
— Вы серьезно сейчас? — Лиза скрестила руки на груди. — Вы правда не понимаете?
— Не понимаю! — Вера почти кричала. — Я тебя родила, вырастила! Ну, не сама, так родители помогли, но ты же не отказница какая-то! Я всегда про тебя помнила, звонила, на дни рождения приезжала!
— Звонили раз в полгода, приезжали на час, — Лиза говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. — А в остальное время вы жили своей жизнью. У вас были мужики, гулянки, работа. А я была бабушкиной дочкой. Бабушка меня кормила, лечила, уроки со мной делала, провожала в школу, встречала, плакала со мной, когда меня обижали. Бабушка, не вы! Вы были просто теткой, которая иногда появлялась с конфетами. А теперь вы хотите, чтобы я вас мамой называла?
— Так бабка же сама тебя забрала! — закричала Вера. — Я не отказывалась, они настояли! Я молодая была, не справлялась!
— Вам было двадцать пять, когда вы меня отдали, — перебила Лиза. — Не восемнадцать. Вы могли работать, могли растить дочь. Но вы выбрали мужиков и гулянки. Имели право. Но и я имею право не хотеть вас знать. Мы чужие люди.
— Какие чужие? — Вера рванулась вперед, но Денис заслонил Лизу. — Я кровь твоя! У тебя мои глаза! Ты без меня бы не родилась!
— Это единственное, за что я вам теоретически должна быть благодарна, — Лиза не повышала голоса. — Но благодарности нет. Есть только обида. Знаете, каково это, с детства знать, что ты матери не нужна? Что ты помеха? Уходите.
— Дура! — заорала Вера, срывая голос. — Вырастили мне куклу бездушную! Да как ты смеешь так с матерью! Да я тебя!
Денис мягко, но настойчиво закрыл дверь, и Вера осталась одна на лестничной клетке. Она колотила в дверь кулаками, потом сползла по стене и завыла. Выла она долго, пока не вышла соседка и не пригрозила вызвать полицию.
Домой Вера вернулась поздно. Леша сидел на кухне, пил чай с бутербродами. Пашка уже спал.
— Ты где шляешься? — буркнул Леша, не глядя. — Я жрать хотел, а ты не пришла, сам себе сделал.
Вера молча прошла в комнату, рухнула на кровать и уставилась в потолок. Появился Леша, через минуту его рука полезла к ней под халат.
— Отстань, — сказала она безжизненно.
— Чего опять? — он надулся, убрал руку. — Вечно у тебя настроение плохое. С тобой жить невозможно.
— А ты не живи, — Вера закрыла глаза. — Вали к своей маме.
— Ну и уйду, — Леша встал, начал собирать вещи в пакет. — Подумаешь. Думаешь, ты мне нужна? Баб таких, как ты, на каждом шагу полно. Старая уже, а туда же — сцены мне устраивает.
— Пошел вон, — тихо сказала Вера.
Леша ушел, а Вера так и пролежала до утра, глядя в потолок и думая о том, что в сорок пять лет у нее нет ничего. Дочь, которая ее ненавидит. Сын, который растет сам по себе и скоро начнет ее так же презирать. Мужик, который любит в ней только теплое место и готовность платить. И никакого женского счастья. Одна боль и усталость.
Утром пришла эсэмэска от Лизы:
«Не приходи больше. Я подам заявление о преследовании, если ты не отстанешь. У нас нет ничего общего. Живи свою жизнь, а я свою проживу без тебя».
Вера перечитала сообщение раз десять, потом стерла его, не ответив. Она встала, пошла будить Пашку в школу, потом на работу в ларек, где надо было стоять за прилавком двенадцать часов, улыбаться покупателям и считать чужие деньги. Вечером она вернулась, сварила макароны, покормила сына, проверила уроки, и когда Пашка заснул, закурила в окно и долго смотрела на серую стену соседнего дома.
Где-то там, в этой серой массе панельных коробок, живет ее дочь, которая считает ее чужой. Где-то шляется по друзьям Леша, который скоро вернется, потому что ему негде жить и нечего жрать. В комнате спит Пашка, которому через десять лет будет так же наплевать на мать, как сейчас Лизе.
Вера затянулась, стряхнула пепел в открытое окно и пошла спать. Завтра будет новый день. Надо работать, надо тащить Пашку, надо ждать, пока вернется Леша, потому что одной еще страшнее. Надо жить дальше, хоть и непонятно, зачем.
Через месяц Леша вернулся. Как всегда, с цветами из перехода и виноватой улыбкой.
— Прости, Вер, я дурак. Ты же знаешь, я без тебя не могу. Скучал. Давай все начнем сначала? Я работу нашел, честно. Буду стараться.
Вера посмотрела на него, на его наглое молодое лицо, на дешевые гвоздики, на дурацкую татуировку на шее, и вдруг поняла, что бабочки в животе куда-то делись. Совсем. Нет их.
— Заходи, — выдохнула она равнодушно. — Пашка по тебе скучал.
Леша зашел и все пошло по-старому. Вера поняла, что так и будет всегда. Потому что вырваться из этого круга она не может. Потому что женское счастье, которое она искала всю жизнь, оказалось миражом, а настоящая жизнь — вот она: макароны с тушенкой, чужой мужчина на диване, забытый сын и дочь, которая вычеркнула ее из своего сердца навсегда.
Иногда по ночам она просыпалась и долго смотрела в темноту, пытаясь вспомнить лицо маленькой Лизы. То, которое было на старой фотографии, с грустными глазами и косичками. Но лицо расплывалось, таяло...