Воспоминания детские и недетские

Мне казалось, что ясвои воспоминания о моих детстве и юности, а также о моих дкдушке с бабушкой уже здесь выкладывал, но сейчас просмотрел и не нашел. Так что попробую выложить.

Воспоминания детские и недетские,

в том числе о деде, Алексее Дмитриевиче Лебедеве.

Алексей Дмитриевич Лебедев

(Рассказ самого Алексея Дмитриевича)

(Записано одним из его учеников с его слов в последние годы его жизни)

В 1910 году Алексей Дмитриевич, будучи студентом в Германии, встречался с Марией Яковлевной, которая адресовала его в Петербурге на Васильевском острове, к некой Васильевой, интересующейся Рудольфом Штейнером.

Алексей Дмитриевич нашел её не сразу, так как не знал имени и отчества, и адресный стол сначала направил его к некой Васильевой, вдове генерал-лейтенанта, жившей тоже на Васильевском острове. Потом, когда он разыскал Елизавету Ивановну, она много смеялась его рассказу. У неё Алексей Дмитриевич встретился с Борисом Алексеевичем Леманом.

Елизавета Ивановна и Алексей Дмитриевич интересовались многими вещами, связанными с оккультизмом, но всё же в основном их интересовала Антропософия и сам Доктор Штейнер. Была у них и основная литература. В ту пору они были близки с компанией Максимильяна Волошина.

Борис Алексеевич занимался также Каббалой. Елена Ивановна и Борис Алексеевич в разное время (не одновременно) бывали у Доктора (когда точно А.Д. не знает). Елизавета Ивановна владела немецким языком и разговаривала с Доктором непосредственно, а Бориса Алексеевича переводила Мария Яковлевна. Когда дело дошло до Каббалы, доктор нахмурился, попросил уточнить, как именно ею занимаются. Когда узнал, как, то сказал: "Ну, это ещё ничего!".

В то время общества в Петербурге ещё не было. Была группа человек в двадцать. В ней считались "выбранными между собой" председателем Елена Ивановна и секретарём Борис Алексеевич. В группу входили: Николай Белоцветов, Мария Сергеевна Савич, двоюродные сёстры Б.А. Лемана Глафира Дмитриевна и Софья Домогацкие, Алексей Дмитриевич Лебедев, Борис Кожевников и другие.

Белоцветов был мобилизован во время войны 1914-1918 гг. и, уже после переворота, Солдатский Комитет наградил его Георгием. Впоследствии вместе с Кожевниковым он был в эмиграции. Мария Сергеевна Савич вместе со своим отцом, профессором математики, при Керенском выехала в Швецию, а затем в Дорнах.

Общество в Ленинграде было открыто в тот же год, что и в Москве (разница в несколько дней). На лекции в Хельсингфорсе Доктор назначил гарантом Елизавету Ивановну. Связь с ним в то время осуществлялась через некую Драхенфельз, умную и энергичную остзейскую немку, владевшую русским и немецким языками. Она жила в Ленинграде, ездила в Германию и Дорнах, общалась с Доктором, в последствии осталась в Дорнахе, там и умерла. Она передавала в письмах руководящие указания Доктора.

Через неё был задан вопрос Доктору, быть ли Елизавете Ивановне гарантом. Доктор ответил утвердительно. Елизавета Ивановна в ответ написала письмо Драхенфельз, в котором выражала сомнение в том, что она достойна занимать это место, так как в её жизни было так много переживаний романтического характера. Драхенфельз рассказывала, что решила спросить доктора ещё раз. Она должна была встретить его в Штуттгарте. Она стояла на улице и ждала его. Он подошел, выслушал.

"Sehen Sie, das ist wieder so eine Art von russischen großen Wahnsinn. Пусть не думает об этом!".

По возвращении в 1922 г. Елизаветы Ивановны и Бориса Алексеевича из Краснодара группа разрослась. В 1926 г. их стало две. Одну возглавляла Елизавета Ивановна (она называлась группой Ильи Пророка). Во главе "Группы Бенедиктуса" стоял Борис Алексеевич. Была ещё третья самостоятельная небольшая группа, в которую входили: муж и жена Рапгоф, Сергей Васильевич Зетилов, Юдина, семья композитора В.А. Богуславского.

В группу Елизаветы Ивановны входили: Лидия Павловна Брюллова, Юлиан Константинович Шуцкий, Лидия Семёновна и Алексей Дмитриевич Лебедевы и другие.

В группу Б.А. входили также сёстры Гааз, А.В. Петровская и др.

Кроме работы основных групп были подготовительные кружки.

Вскоре после разделения начались репрессии. Антропософы рассматривались, как часть теософского движения и были высланы заодно с ними. Е.И. была выслана в Ташкент, где и умерла в 1928 году. Б.А. скончался в годы войны 1941-45 в Алма-Ате. Лидия Павловна Брюллова (внучатая племянница брата К. Брюллова) – умный, волевой человек, близкий друг Елизаветы Ивановны, была выслана в Среднюю Азию, где и умерла. Судьба Белоцветова не известна.

Агнесса Федоровна Ферсман, обрусевшая немка, очень скромный и преданный человек, близкий друг Елизаветы Ивановны, Лебедевы А.Д. и Л.С. и Юлия Петровна Стратилатова были арестованы в 1938 году. Агнесса Федоровна умерла в ссылке. Остальные вернулись. При первом аресте (после убийства Кирова) их хотели сослать в Казахстан, то тогда их отстояли с помощью видного учёного Семёна Петровича Вуколова (отца Лидии Семёновны Лебедевой), имевшего большие связи. На суде Алексей Дмитриевич выступал в защите и убедительно говорил о том, что антропософы – люди много работающие и приносящие государству большую пользу, а не вред. Например, Васильев – ирригатор, много работавший в Средней Азии, а его жена – писательница. Хоть и неудобно говорить о себе самом, Лебедев перечислил, сколько запустил не работавших заводов. Прокурор отказался от обвинения. Их оправдали и отпустили из зала суда.

Но приговор был обжалован Г.П.У., передан Особому Совещанию и пересмотрен. Через три месяца всем дали ссылку на пять лет в разные места.

Алексей Дмитриевич находился под следствием год. "Приходилось туго". Сначала Алексей Дмитриевич думал: "Если будут бить, буду давать сдачу!", - но сдачу давать не было возможности: его били сразу несколько человек. Удары по голове были особенными: сбивали с ног и в глазах вспыхивали "синие молнии". Однако, битьё было переносить легче, чем непрерывные допросы в течение 12 дней круглосуточно без сна, стоя. Следователи сменялись каждые 8 часов. Надо было подписать, что антропософия – это вывеска, за которой скрывается международная антисоветская шпионская организация. Алексей Дмитриевич так и не подписал этого клеветнического обвинения.

Затем приехал из Москвы дополнительно направленный следователь. Он спросил Алексея Дмитриевича в присутствии одного из следователей, который как раз был человечнее, и почти никогда не бил его на допросах: "Вас били?", - на что Алексей Дмитриевич, не желая подвести следователя, ответил: "Этот не бил!". Он и остался вести дело и впоследствии пытался выгородить Алексея Дмитриевича. Как-то при случае Алексей Дмитриевич спросил следователя, почему тот его не бьёт, как все остальные. Тот ответил, что его отца зовут также Алексеем Дмитриевичем - "Я не мог!".

"Тройка" осудила Алексея Дмитриевича к высылке в Нарымский край. По дороге его обобрали уголовники. Прибыл без вещей и денег. Пошел на почту и спросил, где живут какие-нибудь ссыльные. Указали ему одного литовца. Тот дал пристанище у себя и помог найти работу – копать землю. Постепенно стало немного легче. За работу платили и давали немного овощей. Затем Алексею Дмитриевичу помогли его химические познания. На строительстве понадобился не размокающий в воде клей. Он сказал: "Достаньте мне такие-то и такие-то ингредиенты, сделаю вам клей!", - материалы доставили, клей получился удачным, начальство осталось довольным. Затем пришлось делать чернила, мыло… Постепенно положение улучшалось. После освобождения работники витаминной промышленности, знавшие Алексея Дмитриевича, добились его назначения на завод в Башкирию, село Табынск, где он работал до 1954 года.

В 1925 г. Алексей Дмитриевич работал в Рязани и жил там с женой. К ним приехали Елизавета Ивановна и Юлиан Константинович Шуцкий. Они втроём с Лидией Семеновной отправились в Саров.

Пешком Елизавета Ивановна идти не могла. Они поехали в телеге, и рассказывали позже, как они увидели на заре дивный Темниковский заповедный бор петровских времён, как услышали звон монастырских колоколов. Юлиан Константинович написал картину: Саровскую церковь, освещенную лучами зари. На следующий год отправился туда и Алексей Дмитриевич. Он пошел пешком с котомкой за плечами, как и полагалось. Был и в Дивееве, где в то время монастырь ещё сохранялся, тогда как в Сарове монахи жили в качестве "членов сельскохозяйственного кооператива".

Когда Елизавета Ивановна приезжала в Рязань к Лебедевым, произошло одно из совпадений, какие обычно называют случайными. Рядом в школе энтузиаст-учитель ставил с учениками спектакль. На вопрос Алексея Дмитриевича, какую пьесу он ставит, учитель ответил: "Финист Ясный Сокол!". Алексей Дмитриевич познакомил его неожиданно с автором пьесы, Елизаветой Ивановной, которая с большим удовольствием побывала на представлении.

И ещё одно интересное "случайное совпадение" произошло в Рязани в те же двадцатые годы с Алексеем Дмитриевичем. Когда он ехал туда из Ленинграда, то захватил с собой, данную ему для перевода Борисом Алексеевичем, старинную немецкую книгу по алхимии Георга фон Веллинга.

По приезде в Рязань Алексей Дмитриевич получил от Рязанского Совнархоза поручение принять национализированный завод сельскохозяйственного машиностроения, где инженер немец всё тормозил и откладывал сдачу. Алексей Дмитриевич отправился на завод, встретился с инженером. Познакомился.

Немец представился: "Георгий Иванович Веллинг!". – "А, так вы Георг фон Веллинг!". – Инженер удивился, ему не хотелось быть "фоном". – "Откуда вы знаете?". – "Да, вот!", - Алексей Дмитриевич вытащил из портфеля книгу, - "Как вам приходится этот Георг фон Веллинг?". – "Прадед!". – Пораженный инженер, получивший привет от своего прадеда, мирно согласился на составление приёмопередаточного акта.

*

В ссылке, в Нарыме, Алексей Дмитриевич благодаря также "счастливому стечению обстоятельств" получил Евангелие, в котором очень нуждался.

Он ежедневно сдавал сведения о проделанных земляных работах приёмщику. Это был старичок в очках, показавшийся Алексею Дмитриевичу настолько внушающим доверие, что однажды, когда они были вдвоём наедине в конторе, Алексей Дмитриевич спросил, не поможет ли тот ему раздобыть Евангелие. Конторщик призадумался: "А вам очень нужно?". – "Очень!". – Тогда приёмщик, оглянувшись, быстро открыл конторку, достал из неё книгу и протянул Алексею Дмитриевичу: "Возьмите, я вот сегодня хотел её сжечь, по дороге в костёр кинуть! Оно у меня дома было. А сын партийный всё требовал: убери, да убери из дому иконы и Евангелие. Ну, я пока здесь держал. Всё не решался сжечь.

Письмо-отклик на публикацию

Дорогой Юрий Александрович!

На случай посылаю Вам для сведения копию письма, которое я написал Орлову. Боюсь, что Вы несколько огорчитесь резкими выражениями, которые я допустил в своём письме по адресу Б. Н.. Вы пишете, что Л.П. говорит, что Борис Николаевич теперь очень хорошо относится к Доктору. Хочется этому верить. Но я пишу о другом периоде его жизни, и в своём письме я стремлюсь не реабилитировать Бориса Николаевича, а стать на защиту Доктора.

Вот само письмо: "Morituri te salutant"

Вам пишет старый инженер (незнакомый вам), бывший в своё время близким к тем кругам "богоискателей", о которых вы пишете в своих статьях о Блоке и А. Белом.

Книгу Вашу "Пути и судьбы" прочитал с большим интересом. Спасибо Вам за Ваше "милосердное" отношение к Борису Николаевичу Бугаеву-Белому (я на вашем месте не смог бы отнестись к нему так снисходительно). Но вот, очень горько, что вы, вроде, перекладываете ответственность за несуразности А. Белого на Штейнера.

Ведь и до своего знакомства со Штейнером А. Белый вёл себя безобразно. Взять хотя бы его отношение к семейству Блоков. В дальнейшем его истеричность шла всё более "крещендо". И если говорить о влиянии Штейнера на Бориса Николаевича, то Штейнер его сдерживал и успокаивал. Без него было бы ещё хуже.

Я в молодости, будучи ещё студентом за границей, встречался со Штейнером и, с чувством горечи должен сказать, что вы даёте совершенно неправильный образ Штейнера.

Ваши сведения о нём и об Антропософии почерпнуты, видимо, в основном из высказываний А. Белого и, возможно, отчасти из пересуд каких-нибудь московских "кумушек". А насколько мало объективными могут быть высказывания Бориса Николаевича Вы знаете сами.

Со своей стороны, могу сказать Вам о Штейнере следующее: он в течение восьми лет работал в архиве Гёте-Шиллера в Веймаре. Под его редакцией были изданы естественнонаучные произведения Гёте (в 4-х томах – Кюшнеровское издание). Им написана книга о теории познания Гёте, а также несколько книг по философским вопросам ("История философии ХIХ столетия", "Истина и наука", "Философия свободы" и др.).

Одно время он был связан с Теософским Обществом, но потом резко порвал с ним, и в дальнейшем, как Вы правильно пишете, основал Антропософское Общество, цель которого: из более глубокого познания человеческого существа дать основу для здорового развития как отдельной человеческой индивидуальности, так и человеческого общества в целом. Отсюда его педагогическая деятельность, основание им Вальдорфской школы, лекции по педагогике, об искусстве, а также о различных религиозных системах, в том числе и о Христианстве.

Красной нитью через все его произведения проходит положение о недопустимости воздействия на волю другого человека. В связи с этим – его резкие выступления против католической церкви, изуитизма, а также масонства. Эти его выступления вызвали ответные выступления со стороны этих организаций – выступления клеветнического характера.

Не считаю возможным в этом письме более подробно излагать то, что я знаю о жизни и учении Рудольфа Штейнера.

Должен сказать только, что в корне неправильно содержащееся в Вашей книге утверждение о том, что "организационная структура Антропософского Общества основана на принципе безусловного почитания" и о том, что внутри общества соблюдается сложная многоярусная иерархия, что в жизни членов общества господствует "казарменно-монастырский режим", и т.д. – это объективная неправда и находится в полном противоречии с основными положениями Антропософии, где на первый план выдвигается свобода развития человека (в противоположность Католичеству и масонству с их "строгим послушанием"). Так что, это с больной головы на здоровую!

Таким образом, те эпитеты, которые Вы прилагаете в Вашей книге по отношению к Рудольфу Штейнеру и его учению ("мракобесие" и т.п.) – не по адресу.

Кстати, знаете ли Вы, что Гитлер запретил Антропософское Общество, книги антропософского содержания сжигались, многие антропософы были арестованы и погибли в концлагерях?

Мне уже 80 лет. Я много всего видел на своём веку, но должен сказать, что никого, кто мог бы сравняться по своему величию, чистоте и духовной красоте со Штейнером, я не встречал.

Хочу сослаться также на слова известного (в своё время очень известного) французского журналиста и публициста Зауервейна, который в начале 20-х годов после смерти Штейнера написал: "За свою жизнь я перевидел много королей, президентов, министров, учёных, писателей, художников и т.д., но никто из них не может сравниться по своей величине со Штейнером." (Зауервейн был далеко не антропософ).

Понятно, что и на Б.Н.Б. Штейнер произвёл большое впечатление, но образ его в болезненной натуре Б.Н. отразился, как в кривом зеркале, совершенно неправильно.

Обычно большинство великих людей получает признание лишь через много лет после их смерти, а при жизни они подвергаются гонениям и насмешкам. Так обстоит дело и со Штейнером.

Но очень хотелось бы, чтобы Вы не были в числе тех людей, которые (в компании с иезуитами, фашистами и пр.) травили бы Штейнера.

Адрес……. Подпись……..

P.S.: Хочу ещё упомянуть Вам про один характерный случай: в 1922-м или 1923-м году Михаил Александрович Чехов (который, как Вы, возможно, знаете, также был антропософом), в бытность свою за границей повидал Штейнера и задал вопрос о том, как по его мнению должно развиваться антропософское движение в России, на что Штейнер ответил: "Антропософия и ложь не совместимы. В подполье Антропософия не может быть. Раз Антропософское Общество в России запрещено, - оно должно прекратить там своё существование!".

Судьба облегчила нам осуществление этого: в дальнейшем, особенно в тридцатые годы, большинство антропософов было арестовано и отправлено в ссылку и лагеря, где большинство и поумирали.

Подпись ……… (А.Д. Лебедев)

Воспоминания об Алексее Дмитриевиче Лебедеве его дочери Наталии Алексеевны Лебедевой, написанные в 1990 году по просьбе сына (перепечатано с рукописного текста ).

Мой отец, Алексей Дмитриевич Лебедев родился в Москве 29 Апреля (11 Мая нового стиля) 1886 года и был третьим сыном Дмитрия Петровича Лебедева (1851-1891), историка по образованию, работавшего в то время археографом и хранителем старопечатных книг и рукописей в Румянцевском музее (О нём можно прочесть в "Русском биографическом словаре" СПВ, 1914 и в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона СПВ 1896 т.33). Дмитрий Петрович был интересным человеком и собеседником, дружил с Ф.И. Буслаевым, автором известной "Грамматики русского языка", с Н.С. Федоровым, автором "Философии общего дела", с Э.В.Барсовым. Алексей Дмитриевич плохо помнил своего отца, так как был ещё маленьким (ему было около 5 лет), когда тот умер.

У Дмитрия Петровича был ещё внебрачный сын Дмитрий Викторович Алексеев (впоследствии известный химик), гораздо старше трёх братьев Лебедевых, живший не с ними, которого братья называли "Дмитрий большой". Он оказал впоследствии большое влияние на Алексея Дмитриевича, так как именно он приобщил его к Антропософии.

После смерти отца семья переехала в Рязань, где у матери был дом, и где братья стали учиться. Все они поочередно окончили классическую гимназию и поступили в университет. Однако, в 1905-м году все трое были исключены из университета за участие в революционной деятельности, в студенческих волнениях. Алексей Дмитриевич даже недолго сидел в тюрьме, но был выпущен на поруки.

В 1906 году мать отправила Алексея Дмитриевича в Германию, чтобы его там "немцы научили уму-разуму. Он поступил в высшую техническую школу в городе Карлсруэ (Gross. Badische Technische Hochschule Fridericiana zu Karlsruhe) и проучился там пять лет.

В бытность свою в Карлсруэ он и познакомился с Антропософией, по-видимому, благодаря Дмитрию Викторовичу, который тоже жил там и, имея уже высшее образование, стажировался по какой-то области химии. Алексей Дмитриевич посещал лекции Рудольфа Штейнера, когда тот приезжал в Карлсруэ и Штуттгарт с циклом лекций.

Антропософом был и хозяин квартиры Алексея Дмитриевича, художник Плёк (Plock), с которым Алексей Дмитриевич очень сдружился. Когда Алексей Дмитриевич уезжал из Германии по окончании учёбы, Плёк подарил ему картину, изображавшую голову льва, на которой надписал: "Wird`s du Name mein vergessen, dieser Lowe wird dich fressen!"(Если ты забудешь имя моё, этот лев тебя сожрет).

Я хорошо помню эту картину, она висела в комнате родителей до войны. Дмитрий Викторович тоже любил шутки, писал шутливые стихи. Вообще по рассказам отца у меня сложилось впечатление о этой молодёжи, увлеченной Антропософией, как об отнюдь не сухих серьёзных философствующих педантах, а о жизнерадостных, весёлых молодых людях.

Лето Алексей Дмитриевич обычно проводил в России, в именье своей бабушки под Рязанью.

В 1910 году Алексей Дмитриевич окончил Высшую техническую школу, но так как иностранного диплома для инженера в России было недостаточно, то он поступил в Санкт-Петербургский Политехнический Институт, который окончил в 1914 году (по специальности инженер-металлург).

Вернувшись в Россию, Алексей Дмитриевич познакомился с некоторыми московскими и питерскими антропософами. Не знаю в какой последовательности, с кем, когда и при каких обстоятельствах.

С А.С.Петровским, с Григорьевыми, с художницей Маргаритой Васильевной Сабашниковой-Волошиной, с поэтом Максимильяном Волошиным, с Елизаветой Ивановной Васильевой, тоже поэтом и филологом-романистом, с её мужем инженером-путейцем Всеволодом Николаевичем, с Борисом Алексеевичем Леманом, с Клавдией Николаевной Васильевой (будущей женой писателя Андрея Белого) и, впоследствии, а уже в 20-е годы и с Борисом Николаевичем Бугаевым (Андреем Белым), и с будущей писательницей Магдалиной Ивановной Сизовой.

Возможно, что и во время своего продолжения образования в России Алексей Дмитриевич ездил еще в Германию слушать лекции Р. Штейнера. Не помню. Дважды он сам разговаривал с Доктором, но это было, по-моему, ещё во время обучения в Карлсруэ. Первый раз он советовался о Рихарде Заттлере, в будущем известном певце, у которого в тот момент было нервное расстройство в связи с занятиями спиритизмом.

Доктор дал необходимые советы и обратил внимание на голос Заттлера. Заттлер стал в дальнейшем певцом в Берлинской опере. Второй раз Алексей Дмитриевич просил совета для себя в отношении военной службы. Об этом существует запись самого Алексея Дмитриевича у кого-то из его молодых друзей. У меня её нет.

Когда в 1914 году началась война, Алексей Дмитриевич был призван в армию, но из-за близорукости его не взяли на строевую службу, а направили, как химика, в Химический Комитет при Главном Артиллерийском Управлении, где Алексей Дмитриевич занимался взрывчатыми веществами, ездил по фронтам (был и на Западном и на Кавказском фронтах, и под Эрзерумом), разряжал всевозможные неразорвавшиеся бомбы и снаряды, разбирался в их устройстве, работал на военных заводах и в химических лабораториях в Питере и на полигонах.

В 1916 году женился на Лидии Семёновне Вуколовой. Она в те времена училась в студии Д. Кардовского, готовилась поступать в Академию Художеств, хотела стать художницей.

Молодожены поселились в небольшой квартире на Сергиевской улице (ныне Чайковского), отдельно от родителей Лидии Семеновны, хотя у тех была большая квартира (5 комнат) на улице Большой Зелениной.

Дед мой Семён Петрович Вуколов был химиком, учеником Дмитрия Ивановича Менделеева, работал над идеей Менделеева в области бездымного пороха и вообще занимался взрывчатыми веществами (о нём можно прочесть в дополнительных томах Энциклопедии Брокгауза и Эфрона, в которой было опубликовано много его статей по химии, в Большой Советской Энциклопедии и в Военной Энциклопедии).

Лидия Семеновна разделяла антропософские убеждения своего мужа. В 1918 году молодая семья переехала в Рязань, так как там было спокойнее и сытнее, чем в Питере. Алексей Дмитриевич работал инженером-химиком в Рязанском Губернском Совете Народного Хозяйства, затем техническим директором Рязанского Крахмально-паточного завода.

В Рязани в 1920 году родилась первая дочь (я – Наталья), а мой брат Константин родился в конце 1922 года в Питере, куда мама перебралась к своим родителям. Алексей Дмитриевич же оставался в Рязани и продолжал работать на химических заводах Рязанской области. Зимой во время отпуска он приезжал к нам в Питер, а летом мы все ехали к нему в провинцию. Когда брата крестили, восприемниками были Елизавета Ивановна Васильева и Борис Алексеевич Леман.

С 1923 года отец работал на Нижне-Мальцевском заводе. Нижне-Мальцево было раньше имением Воронцова-Веньяминова, с большим барским домом, фруктовыми садами. Наше семейство помещалось в бывшем павильоне для гостей, к которому от большого дома вела вишнёвая аллея. Дальше шел яблоневый сад. Перед домом был палисадник с цветами, за которыми ухаживала Лидия Семёновна.

В Нижне-Мальцево летом приезжали отдыхать к родителям их друзья из Москвы (помню А.С.Петровского) и Петрограда. Однажды летом отец ездил с приезжавшими в Мальцево Елизаветой Ивановной Васильевой и Юлианом Константиновичем Шуцким (известный востоковед) в Саров поклониться святым местам Святого Серафима Саровского. Из этой поездки, помню, были привезены "сувениры": просфоры, иконки, крестики, свечи и т.д., произведшие большое впечатление на нас, детей.

За восстановление Нижне-Мальцевского завода и прекрасную организацию его работы Алексей Дмитриевич был премирован в 1926 году командировкой в Германию. Там он посещал химические заводы, знакомился с химическим производством.

Во время пребывания в Германии в командировке Алексей Дмитриевич повидал многих своих друзей антропософов, как немцев, так и русских эмигрантов (Маргариту Волошину, Михаила Чехова, Белоцветова и других), побывал в Штуттгарте в Вальдорфской школе. Он был тогда озабочен воспитанием своих детей и интересовался тамошними методами обучения и воспитания. Маргарита Васильевна показывала, как учить рисовать и писать акварелью, и в процессе показа акварельной техники нарисовала для нас восход солнца, который позже висел у нас в детской на стене. Отец привёз из этой поездки не только теоретическую литературу и программу Вальдорфской школы, но и краски, пастель, цветные мелки, маленькие аспидные доски. Всё рассказал Лидии Семёновне, и она стала заниматься с нами рисованием и эвритмией.

Эвритмии Лидия Семёновна училась ещё у Клавдии Николаевны Бугаевой (уже ставшей тогда женой Андрея Белого). В последствии Лидия Семеновна сама вела кружок эвритмии (в начале 30-х годов) для детей, в котором кроме нас с братом занималось еще несколько ребятишек (в основном дети полярников). Занятия происходили в квартире известного исследователя Арктики Р.Л.Самойловича на Большой Пушкарской (там был большой зал).

Родители мечтали, чтобы я поехала учиться в Вальдорфскую школу, а пока я училась дома под маминым руководством. В 1930 году я всё же поступила в третий класс советской школы, так как стало ясно, что поехать в Германию не удастся. Но отец организовал мне переписку с учениками Вальдорфской школы в Штуттгарте, где у него был знакомый учитель. Я написала письмо, мне ответил целый класс, но я затем почему-то выбрала только одного корреспондента и переписывалась с ним ещё пару лет.

С 1926 года Алексей Дмитриевич перебрался в Ленинград. Сначала работал в Технологическом институте, затем зав. лабораторией Лен.Сель.Прома при кондитерской фабрике, так что металлургией ему так и не пришлось заниматься. Он обратился к пищевой химии и увлёкся витаминами. Преподавал, стал доцентом, получил степень кандидата наук. С 1935 года стал научным сотрудником, а затем и научным руководителем технологического сектора Витаминного Института. Стал готовить докторскую диссертацию.

В 20-е годы в Ленинграде было по-видимому много антропософов, кажется, было даже отделение Антропософского Общества, которое возглавляла Елизавета Ивановна Васильева. Но в конце 20-х годов, после её ареста и высылки в Ташкент, общество прекратило своё существование. Был ли Алексей Дмитриевич его членом, я не знаю. Но он был дружен со многими антропософами. И дружеские связи оставались.

Юлиан Константинович Шуцкий женился на дочери "Дмитрия большого" Ирине Алексеевой, так что связь превратилась в родственную. В нашем доме часто бывали Лидия Павловна Владимирова (урожденная Брюллова), муж Елизаветы Ивановны Всеволод Николаевич, который по-прежнему жил в Ленинграде, поэт Сергей Спасский и его первая жена Софья Гитмановна Спасская (урождённая Каплун, племянница М.Урицкого), Агнесса Федоровна Форсман, Юлия Петровна Стратилатова, учившая нас, детей, игре на рояле, и многие другие, имён которых я не помню. Большинство этих людей было впоследствии репрессировано, но не в связи с антропософскими воззрениями, а по разным другим поводам.

Алексей Дмитриевич и Лидия Семёновна сидели в тюрьме, примыкавшей к "Большому дому" (Ул. Войнова 25 или 26) и прошли через все пытки и мучения ежовского времени.

У отца следователей было несколько, но основным был Дмитрий Алексеевич Нечаев, который сказал Алексею Дмитриевичу: "Моего отца тоже зовут Алексей Дмитриевич и, когда я вас бью, мне кажется, что я бью своего отца!". Но это не мешало ему бить. А когда Алексей Дмитриевич спрашивал, для чего следователь добивается дачи ложных показаний (требовали, чтобы Алексей Дмитриевич подписал, что он немецкий шпион и т.д.), то тот цинично ответил: "Вот вы инженер, и должны понимать, у вас ведь был производственный план, который вы кровь из носу должны были выполнять, и у меня есть план на разоблачение врагов народа, и я его выполняю".

Вообще родители, жалея нас, не рассказывали подробности истязаний, которым подвергались. Знаю, что стояли без сна на допросе в течение нескольких суток (а следователи менялись), что допросы отца прекратили из-за того, что он оглох из-за ударов по голове. Мама как-то сказала, что, когда следователь ударил её в первый раз, её вырвало.

Им предъявили обвинения по разным пунктам 58-й статьи. Они не отрицали, что они антропософы, остальное отрицали и ничего не подписывали.

В 1939 году, когда Ежова сняли, дедушка Семён Петрович Вуколов добился суда. Судил Ленинградский областной суд. Дело вёл очень умный и опытный адвокат Успенский. Суд их оправдал. В тогдашней конституции была статья 124-я о "свободе вероисповедования" в силу которой граждане не подлежали уголовной ответственности за свои убеждения.

И родителей освободили. Но они говорили на суде о незаконных методах следствия и началось дело против следователей. А те, конечно, доказывали, что мои родители враги народа. Дед снова ездил в Москву хлопотать. Осенью 1940 года дед умер, а весной 1941 года родителей снова арестовали и по постановлению Особого Совещания отправили в ссылку на пять лет. Маму в Коми АССР, а отца в Сибирь, в Нарымский край. В ссылке Лидия Семёновна работала художником в инвалидной артели, а Алексей Дмитриевич работал в Бакчарском райпромкомбинате в мыловарке.

По окончании срока ссылки (было зачтено предварительное заключение) в 1944 году Алексей Дмитриевич получил направление на Табынский витаминный завод в Башкирии заведующим хим. лабораторией. Лидия Семёновна переехала к нему. Алексей Дмитриевич занялся снова любимым делом, работал с увлечением и плодотворно, был награжден многими почётными грамотами и медалью "За доблестный труд в период отечественной войны".

В 1954 году Алексея Дмитриевича перевели на Йошкар-Олинский витаминный завод, где он работал не менее успешно, возглавляя под конец своей деятельности научно-исследовательскую группу.

В 1959 году Алексей Дмитриевич и Лидия Семёновна были реабилитированы, но остались жить в Йошкар-Оле, где Алексей Дмитриевич (уже выйдя на пенсию) продолжал работать на заводе. Только после смерти Лидии Семёновны в 1965 году Алексей Дмитриевич переехал к нам в Ленинград.

Умер Алексей Дмитриевич 6-го Января 1974 года.

Вот кратко изложенные основные вехи жизни Алексея Дмитриевича Лебедева.

*

Воспоминания о Алексее Дмитриевиче Лебедеве его внука Лебедева Алексея Борисовича.

Я родился в 1946 году в селе Табынск, где мой дед Алексей Дмитриевич работал на витаминном заводе. Бабушка Лидия Семёновна очень плохо видела, работать была не в состоянии и вела домашнее хозяйство.

Когда я подрос, то была какая-то помощь от меня. Когда же я был маленький, я помню, приглашали соседскую девушку помыть пол, или посидеть со мной, когда бабушка уезжала в Уфу лечить глаза. Завод помещался в церкви. В алтаре был машинный зал по переработке овощей, которые поставлял совхоз (в основном, моркови и капусты, что ещё я не знаю, по крайней мере в качестве отходов производства работникам, имевшим скот, раздавали морковный и капустный жмых, остальную массу жмыха возвращали в совхоз на корм скота). По середине церкви стоял большой стол, на котором производили упаковку витаминных таблеток. По сторонам от стола, вдоль стен стояли станки, которые эти таблетки прессовали.

Производили витамин "А" из моркови и витамин "С" с глюкозой, что ещё, я не знаю. Помню, что в каком-то разговоре дед пошутил, что "… давно мечтал работать в церкви, и вот, Бог сподобил!". У церкви вход был через большую колокольню. На первом этаже у входа помещались какие-то помещения вроде слесарки или кладовок, между которыми была дверка на лестницу, ведшую наверх в звонницу, в которой помещалась дедушкина лаборатория. На месте колоколов были стены с небольшими окнами, вдоль стен вытяжные шкафы и лабораторные столы, посередине стол, вокруг которого могли сесть восемь человек. В лаборатории кроме деда работали ещё три женщины.

Для заводского управления перед входом в церковь через дорогу был построен небольшой деревянный дом, в котором в качестве секретаря работала, финка по национальности, Маргарита Николаевна Сакурова (видимо, фамилия по мужу). Она была за мужем за очень умелым человеком, которого все постоянно хвалили за качество работы и отзывчивость.

Официально он, видимо, числился слесарем. Он для меня изготовил кроватку с решеткой со всех сторон, потом выковал для меня два маленьких топорика. Когда спросили: "Зачем два?", - ответил: "Топорик может потеряться!". – Первый топорик я потерял в сугробе (и весной его так и не нашли) через несколько минут после того, как его насадили. Пришлось насаживать второй. С ним я обращался уже гораздо более бережно, он у меня сохранялся до семидесятых годов.

Следующей работой, которую он сделал для нас была решетчатая рама для курятника со сложным чередованием ромбических, прямоугольных и треугольных в форме "домика" стёкол. Я помню, как пытался разгадать, и так и не смог, как соединяются (и очень прочно) эти планочки-перегородочки между стёклами. Даже через три года нигде не было ни щелочки.

Были ли они антропософами, я не знаю, но помню, что оба были ссыльными, старыми знакомыми бабушки и "были выписаны на завод" дедом (он пригласил их приехать и работать на заводе) после их освобождения. После реабилитации они переехали в Ленинград и получили квартиру в новом доме пятиэтажке на Космонавтов. Мы с бабушкой посещали Маргариту Николаевну. У неё была дочь Люда. Муж Маргариты Николаевны к тому времени умер.

Маргарита Николаевна рассказывала, что она в 20-е годы была в группе инициаторов, которые во главе с Васильевой ходили к министру просвещения Луначарскому и агитировали его открыть Вальдорфские школу и детский сад. Правительство тогда находилось ещё в Петрограде. Им выделили две баржи стройматериалов, "одну с лесом, вторую с камнем". Когда они пришли на набережную, где стояли баржи и предъявили накладные, матросы набросились на них: баржи уже долго простаивают, нужно скорее разгружать. Они отправились собирать родителей, искать подводы (им также выделили участок для застройки, кажется, на Крестовском острове). Когда они все в полной готовности вернулись к баржам, те уже разгружались солдатами Н.К.В.Д., чекисты попросту захватили материалы, которые пошли на строительство "Большого дома". Когда инициативная группа обратилась снова в правительство, там ответили, что материалы выделены, место предоставлено, всё остальное их не касается, посоветовали обратиться с жалобой на самоуправство в руководство Н.К.В.Д., но "вальдорфцы" на это не решились.

К этому хочу добавить, что много лет спустя познакомился с некой Марией Николаевной, которая училась в "Лесной деревенской школе" (по-немецки это было бы: “Wald-Dorf-Schuhle”) под Жуковском, которую открыл Луначарский для детей сотрудников правительства и высшего партийного аппарата.

Она была дочерью "сотрудника Луначарского, который хорошо знал Ленина". В школу, как она говорила, были отобраны лучшие учителя московских гимназий и преподавались всяческие искусства, ремёсла, несколько языков. Из другого источника я узнал, что после войны (не знаю, когда) школа была реорганизована в школу для детей с отсталой психикой, и там продолжалось обучение музыке, живописи, ремёслам и прочему такому.

Я не знаю, когда дедушка с бабушкой приехали в Табынск. Помню момент, когда моя мама, Наталия Алексеевна, приводя в порядок избушку, которую снимал дед – как мне потом сказали – проконопатила стены и, после того, как перебрали печку, побелила её и нарисовала на печке двух "жар-птиц".

Момент, когда жар-птицы были уже нарисованы, я запомнил, было много восторженных слов. Следующий эпизод, который я помню, произошел, когда мне как раз исполнился ровно год. Все говорят, что я этого помнить не могу, мне кто-нибудь рассказал, но я до сих пор отчётливо помню, как, выйдя из избушки, меня поставили на травку (был конец Апреля).

Из дома напротив вышла старушка в сером клетчатом платочке и тёмно-сером, видимо, ватнике (или пальто). Она выпустила в травку цыплят. Я вырвал руку и пошел к ней, наклонился к цыплятам и попытался одного схватить. Меня схватили, стали кричать, что я пошел, мне говорили, что это цыплята, они живые, их нельзя трогать, а то можно их задавить… Я четко помню мысль (была обида), "что же, я не понимаю, что ли, что это цыплята? Я же осторожно, только погладить хотел!".

Я вспомнил это, когда мне было около 5-6 лет и пошел посмотреть прежнее место жительства (всего через примерно пять домов по деревенской улице) и не мог никак узнать, который из двух стареньких домиков был нашим. Один из них совсем развалился, видимо это и был наш. Домик напротив, откуда выносили цыплят в тот день, был угловой, ошибиться было нельзя. Ширина улицы была всего метра четыре, а я помнил, как будто там было очень далеко.

Позже (не помню точно, когда) деду удалось купить собственный домик, примерно 6х4м. с "русской печкой" посередине, с участком, который был разделен на "огород" и "сад". Мы жили уже "давно" в новом доме, когда (мне было уже наверно четыре года) мама привезла к родителям знакомиться своего мужа художника Крутикова Бориса Борисовича, который меня усыновил. Мне сказали, что это мой папа, и я его так всегда и называл. В тот год у нас перекрыли крышу новым лубом, папа обшил дом фанерой и покрасил масляной краской. На чердаке он сделал аккуратную комнатку-"студию" (стены тоже обшил фанерой), где они с мамой и жили остаток лета. Больше они не приезжали.

Ещё одно очень раннее воспоминание. Это было уже на новом месте. Не помню, где и как я спал до этого, мне потом говорили, что я жил в люльке (квадратная примерно 80х80 сантиметров люлька довольно долго лежала на чердаке). В дом принесли кроватку с решетками из белых палочек со всех четырёх сторон. Её осматривали и хвалили заводского слесаря, какая она красивая и прочная. Меня поместили в неё и ушли.

Я упирался головой и обеими руками в решетку в изголовье, а ногами в боковые решетки, по очереди пробуя реечки, мне нравилось, как они пружинят под нажимом ноги. Вдруг одна с треском сломалась. На шум прибежал дед, покачал головой и сказал что-то в том духе, что сглазили. Кроватку унесли в ремонт. Видимо, через день её принесли отремонтированную.

Я тотчас же начал пытаться выломать реечку снова, это не получалось, я повернулся поперек кровати, но я был меньше, чем ширина кровати, и без упора головой, упираясь одними руками в противоположную решетку, я не создавал достаточного нажима, тогда я снова упёрся головой и обеими руками в решетку в изголовьи, а ногами в палочку боковой решетки.

Я возился и, видимо, пыхтел, но ничего не получалось. Тут подошел дед и, серьёзно посмотрев, погрозил пальцем, сказав: "Так делать нехорошо!", - Мне стало стыдно. Это было моё первое ощущение стыда.

Директора завода я не помню, помню только, что он тоже был из ссыльных. Дед ввёл на заводе "сиесту": обеденный перерыв был продолжительным, дед приходил домой сразу после гудка в 12 часов, успевал что-то сделать по дому (например, напилить и наколоть немного дров), пообедать и полчаса полежать на спине "плашмя" после обеда. Потом завод давал два гудка: по первому работники должны были выходить из дома, по второму – приступать к работе. Домой дед возвращался обычно поздно, зимой уходил и возвращался затемно.

Деду на один день рождения подарили ружьё. Он сказал: "В молодости я был заядлым охотником, а теперь оно мне уже не к чему!", - на что был ответ: "В степи много волков, могут прийти и в деревню!".

Ружьё было сделано из трёхлинейной винтовки (ствол рассверлен под гладкоствольный охотничий патрон 28 калибра), его называли «берданкой». Дед показал мне, как он тренировался в юности дома в меткой стрельбе. Это делалось так: в гильзу забивался только пистон, гильза вкладывалась в ружьё, нужно было прицелиться с расстояния метра в три в фитилёк горящей свечи и выстрелить. При точном прицеливании свеча тухла. После такой "стрельбы" приходилось чистить ружьё и выбивать из гильз израсходованные пистоны. Сначала я не мог (чисто физически) разбирать и собирать затвор и поднимать ружьё.

Однажды дед увидел, что я забрался на его кровать и пытаюсь снять ружьё со стенки, и это мне уже удаётся (мне было пять лет). Тогда он сказал: "Ого, ты уже большой и теперь ты будешь учиться стрелять. Ружьё – это такой инструмент, который можно использовать только по назначению: им убивают зверей и птиц, а также тренируются в меткости. Убивать тебе ещё слишком рано, а тренироваться уже пора".

После этого мы каждый вечер занимались заряжанием патронов. Сначала заряд делали совсем маленький, потом всё больше, через год я стрелял уже полным зарядом. Патроны клались на полочку. Когда дед на следующий день приходил с работы, мы шли на огород и у стены сарая на компостную кучу клали ящик от посылки (таких ящиков было довольно много, так как мама часто присылала нам к дням рождения и праздникам грецкие орехи, мандарины, марципановых зайчиков, а дедов брат из Москвы бывало присылал свою старую одежду для переделки для меня).

Я расстреливал его, сначала с совсем небольшого расстояния, затем всё с большего, пока от него не оставались одни щепки. Когда я уже попадал с расстояния примерно в 10-15 метров (была поздняя осень) и не падал от отдачи с полным зарядом, дед повёл меня "на охоту" через речку Белую в лес. Там он подстрелил тетерева. Мы вернулись, почистили ружьё и повесили на стенку. Дед сказал: "Без необходимости ружьё трогать нельзя. Если прилетит ястреб, или придут волки я с ними сам разберусь. Тренировки пока прекратим, ты уже немного научился, когда подрастёшь, продолжим, если у тебя будет охота". – Особой охоты у меня не было, стрельба мне немного надоела.

Дед несколько раз ездил в командировки в Москву и Уфу "на совещания к Начальству". Зимой 1952-53 г. по округе Табынска бродило много (говорили о нескольких стаях) волков. Они заходили даже днём в деревню, разорвали несколько собак. Однажды зимой сразу после Нового года (я помню, у нас стояла в углу сосенка) к нам заскочила испуганная соседка.

Она шла мимо нашего дома, когда её кто-то потянул (подёргал) за полу. Она в ярости повернулась, думая, что это её нагнал "малец", младший сын, который остался один дома. Перед нею сидела большая волчица. Соседка взревела от страха и бросилась к нам, а волчица кубарем скатилась с пологого обрыва в речку (покрытую толстым снегом) и через две реки и остров галопом, или тогда говорили "намётом", проскакала больше километра до леса. Это потом поняли по следам. Дед в этот момент находился в Москве в командировке.

Через пару дней после этого случая поздно вечером зашелся яростным лаем наш Тузик. Это был крупный "дворянин" с примесью лягавой, живший круглый год в будке во дворе рядом с входной дверью. Мы с бабушкой вышли в сени, я вытащил тряпки, которыми было проконопачено между брёвнами, рядом с дверью, где была наибольшая щель. При луне всё было хорошо видно. Тузик, скаля зубы, яростно лаял на спокойно сидевших напротив его будки пятерых волков. До этого, я волков не видел, и сказал бабушке, что напротив будки сидят такие же овчарки, как у сына дяди Вани (соседа через дом). Бабушка сказала: "Нет, это волки, неси ружьё, нужно спасать Тузика!".

Я ответил, что у нас нет картечи, патроны были заряжены мелкой дробью. – "Неважно, тащи скорее, нужно хотя бы их напугать!". Я принёс ружьё и коробку патронов, зарядил ружьё, выглянул в щель, волки сидели на месте. Я просунул ружьё в щель между брёвнами, теперь я волков не видел, и сказал об этом бабушке, на что она сказала, чтобы я стрелял главное с таким расчётом, чтобы не попасть в Тузика.

Я повернул ружьё в сторону волков и выстрелил. Заряд был сильным, а ружьё мне было держать неудобно, поэтому я вместе с ружьём полетел кубарем. Я перезарядил ружьё и выглянул в щель. Волков не было, а там, где они были, стоял Тузик и не менее яростно, чем прежде, лаял в сторону соседей. Мы с бабушкой вышли, успокоили немного собаку и забрали её в дом. На следующий день пришел сосед.

У него дома три двустволки, во дворе две кавказских овчарки (сыновей, хозяев ружей, дома, правда, не было). Он слышал лай собак, потом выстрел, сразу после которого залаяли его собаки и решил, что собаки лают от того, что недалеко стреляли, и поленился выйти во двор. Волки расположились на крыше его "скотного двора" (в ряд четыре клетушки для лошади старшего сына, работавшего в лесхозе, для коровы, кур и овец).

Погуляв немного по крыше, волки, убедившись, что собаки им не угрожают, разобрали у тех на виду лубяную крышу овчарни, спустились и перерезали всех овец. Судя по следам, они пытались одну утащить, но с овцой на спине выпрыгнуть так и не сумели, хотя стены были не очень высокие. Собаки лаяли до самого утра, напившиеся крови волки убежали в лес.

Встречать деда на станцию отправился лесник на розвальнях с двумя ружьями. Патроны заряжены были картечью. Со станции выехали перед полуднем, должны были до темна успеть. Возчик беспокоился, что придётся проезжать узкой дорогой через лес.

Дед на всякий случай приготовил ружья и рассовал патроны так, чтобы было удобно доставать. Даже поупражнялся, прицеливаясь лёжа и с колена. Волки погнались за ними ещё в степи. Дед несколькими выстрелами отогнал их немного, но преследование на расстоянии продолжалось. Возчик погонял лошадь, да и она сама была испугана и бежала ходко.

Не доезжая немного до леса увидели, что слева вдоль опушки леса им наперерез бегут несколько волков. Возчик крикнул: "Стреляй через меня!", - Дедушка встал на колени и из двух двустволок выпалил по волкам, причём чуть сам не вылетел из саней. Волки притормозили, и сани успели проскочить у них под носом. Волки ещё некоторое время их преследовали, потом отстали. На следующий день на заводе было большое собрание всех жителей.

Было решено, что население села должно отправиться на облаву, кто с ружьями, кто в загон с вилами. Только нельзя было останавливать завод, там остались работать одни женщины. Собрали все верёвки, все красные тряпки для флажков и отправились. Трое суток пропадали в степи и лесу, ночью несколько раз видели близко волчьи глаза, но ни одного волка не убили. Волки сами ушли в сторону Уральского хребта.

В 1955 году ночью обрушился купол церкви, никто практически не пострадал, только два дежурных (электрик и слесарь), закончив свои профилактические работы, сидели у упаковочного стола посреди прохода и играли в домино. Их отбросило воздушной волной под прессовочные станки, отделались испугом и лёгкими ушибами. Стол, стоявший между ними, подняло и отбросило ко входу, поставило вертикально, так что стол перегородил выход воздуха, и воздушная волна была отброшена назад (это всё разбиралось и обсуждалось при мне у нас дома).

Приехали следователи и сразу обвинили бывших "врагов народа" директора и инженера. Тогда дед предъявил копии своих докладных записок в министерство о ветхом состоянии здания и необходимости как минимум капитального ремонта кровли, дело закрыли.

Деда пригласили работать на Ленинградский витаминный завод (он открылся после ремонта), но потом не решились его принять на работу (как бывшего ссыльного). Тогда его знакомые из Министерства Пищевой Промышленности помогли ему получить назначение на вновь построенный витаминный завод в городе Йошкар-Ола. Мы переехали туда.

Первые два года жили в комнате в общежитии при заводе, затем завод построил два двухэтажных здания, и мы получили однокомнатную квартиру. Я учился в школе № 13, которая была напротив ворот дедушкиного завода, в трёх минутах ходьбы от дома.

Бабушка регулярно (но не каждый день) устраивала мне следующий "экзамен", похожий на упражнение Р. Штейнера: она говорила: "По твоему тону я чувствую, что ты шел домой с ... (к примеру, с Женей), у тебя его интонации". - Я в ответ подтверждал, или отрицал, вспоминая дорогу от школы, и что-то об этом говорил. Потом следовал вопрос о последнем уроке, затем о предпоследнем, и т.д. в сторону к утру.

В промежутках между приготовлением разных уроков я мог (почти был обязан) делать ритмические упражнения, или пойти в свою мастерскую и немного построгать. Мне была выделена нижняя часть кладовки размером 80х80 сантиметров, где у меня был "верстак" с тисочками и две полки с посылочными ящиками, набитыми инструментами и материалами.

Если я не провинился в школе, не принёс двоек, вовремя выносил ведро и сам подметал комнату, вовремя приходил с прогулки, сходил при необходимости в магазин, я получал право работать в мастерской. Ещё одно было жесткое условие: если я выходил из мастерской хотя бы в туалет, я должен был прибраться так, как будто я полностью закончил работу.

После восьмого класса, когда мне должно было исполниться 16 лет, меня отправили к маме в Ленинград, а к себе бабушка через некоторое время взяла мою сестру Наташу.

После смерти бабушки дед бросил йошкар-олинскую квартиру и переехал в дочери Наталии Алексеевне в Ленинград, где его прописали "без права на жилплощадь". Я в те годы снимал "угол", практически бесплатно у Маргариты Николаевны Сокуровой.

Благодаря справке о реабилитации деда мы с ним смогли вступить в кооператив и купить двухкомнатную квартиру, и нам бесплатно поставили телефон.

Последние три года он прожил с дочерью, Наталией Алексеевной, которая о нём заботилась. Она вышла на пенсию, а у меня образовалась семья, родился сын, и у меня ни на что другое не хватало внимания и времени.

Теперь немного о другом аспекте нашей жизни и семейной истории. Когда я был маленьким иногда бабушка рассказывала мне на ночь сказки, а иногда дедушка рассказывал случаи из своей жизни. Эти рассказы мне очень нравились, в них всегда было нечто героическое. Я попробую вкратце пересказать часть из наиболее запомнившегося и сделать это в некотором хронологическом порядке, который во время рассказывания никак не соблюдался.

Но сначала о религиозности. Мои старые знакомые иногда сейчас удивляются, узнав, что я верующий. Этого раньше вроде бы не было? Нет, было всегда, именно благодаря деду. Когда я был совсем маленьким, дед при мне с кем-то говорил о чём-то духовном, и несколько раз проскочило слово Бог. Это был разговор с его крестником Иваном Шеиным. Я после этого спросил деда: "Дедушка, а Бог действительно есть?", - "Да!", - ответил он. – "А где Он?", - "Везде вокруг, и в людях, и в животных, и в растениях, и в камнях, и в Небе, и в Земле, это всё частички Бога!", - Я огляделся с любопытством вокруг, потрогал себя руками и молча усвоил, что я тоже частичка Бога. Ни дедушка, ни бабушка никогда не молились напоказ, не крестились при людях.

Моя мама однажды сказала, что её мама была "великой молельщицей", это меня удивило и заставило задуматься. Однажды в Йошкар-Оле был случай, когда я на Пасху сказал соседке из нашего дома, жене прокурора, ходившего в форме с погонами полковника "Христос Воскресе". Та схватила меня за ухо и привела к бабушке с криком: "Как вы посмели воспитывать ребёнка в религиозном духе, мало вас в тюрьме держали?", - на что бабушка спокойно спросила, что произошло, а потом так же спокойно объяснила, что сейчас Пасха, и многие её празднуют, ребёнок это всё слышит и повторяет, плохого в этом ничего нет, ведь ребёнок её не обругал, а поздравил со старинным праздником. Это не результат религиозного воспитания, а просто не изжитый в народе пережиток старины. Женщина ушла успокоенная.

Бабушка мне объяснила, что чужих и незнакомых с таким праздником поздравлять не нужно. Это была жена начальника госбезопасности (или прокуратуры) города и республики. Его младший сын как-то потом выкинул в окошко со второго этажа печать прокуратуры республики (сургучную), я её подобрал и не вернул, хотя знал, чья она, мой грех. Были и ещё в моей жизни случаи, которые убедили меня не афишировать ни перед кем мою религиозность.

Для меня существование Бога было истиной не подлежащей обсуждению благодаря тому, как мне это объяснил в своё время дед.

Дедушка и бабушка, уложив меня спать, садились за перегородкой, "на кухне" и рассказывали что-то друг другу по-немецки, сначала читали из "Календаря души", потрёпанный экземпляр которого у них сохранился. Я был расстроен, что ничего не понимаю и попросил научить меня немецкому языку. Тогда мне сказали несколько обиходных слов, таких как соль, сахар, ложка, дай мне и т.д. Кроме этого мы начали прощаться на ночь на пяти языках и примерно на стольких же приветствовать друг друга утром.

Теперь из их рассказов о себе.

Бабушка происходила из слияния двух старинных казачьих родов Войска Донского, живших помнится в станице Старочеркасской (ныне город). Её отец был старшим сыном рода Вуколовых. Он нарушил все семейные традиции тем, что вместо службы в гвардейских казачьих войсках в охране при царе батюшке, отправился учиться в университет на химика.

Отец его долго убеждал не дурить, обещал подарить золотые часы Павла Буре, после службы передать ему всё имение, но безрезультатно. Тогда отец его проклял, сказав, что Семён ему больше не сын. Семён Петрович выучился, со временем стал профессором, Тайным советником (что равнялось генеральскому чину). Тогда семья его снова признала.

Он женился на дочери конного магната всего Придонья Волошина (родственник ли им Максимильян Волошин я не знаю) и увёз её в Петроград. Показателем богатства Волошина было, что у него было 14 автомашин, больше, чем у царя.

Все предки не оставляли царской службы, не дослужившись до есаула. У бабушки были серебренные с бирюзой серьги и кольцо, подаренные её предку, есаулу, начальнику конвоя, Царицей Екатериной Второй, когда он с тремя своими казаками вытащил из грязи и на руках перенес на сухое место её вместе с каретой во время её путешествия в Крым.

Нормальным явлением у казаков было привозить из походов себе жен. Так, во время Отечественной Войны 1912 года возвращаясь домой, представители этих двух родов привезли: один – дочь прусского барона, другой – польскую шляхтянку знатного рода.

Предок одного из них (не знаю которого), во время войны с турками отличился при взятии Измаила (казаки ночью переплыли довольно широкую протоку и на кинжалах, втыкаемых в щели кладки поднялись на сторожевую башню, перерезали охрану и открыли ворота). За это они получили от Суворова право первыми грабить в захваченном городе.

Наш предок среди прочего (были и прекрасные арабские кони, на которых он всё и увёз) увёз из гарема паши себе в жены прекрасную диву, которая оказалась дочерью персидского шаха. Бабушка рассказывала, что в ту же войну другой её предок получил довольно большую пулю в голову. Хирурги не решились в те времена вскрывать череп, и пуля осталась в голове и причиняла сильную боль, но бабушка помнила этого сто с лишним летнего старика, который мог себя полностью обслуживать и был в полной памяти, хотя руки уже дрожали.

Один из предков в более древние времена, когда калмыки угнали у них стада коней, преследовал тех вместе с другими казаками до самого стойбища и, после разгрома калмыцкого войска, захватил себе в жены дочку местного князька. Так что в наших жилах есть струйка и калмыцкой крови.

Когда Семён Петровича снова признали в семье, он стал приезжать "в отпуск" с детьми на Дон, где его жена и дети проводили иногда всё лето. Бабушка вместе с братом проходила в Петрограде в конюшне (манеже) какого-то полка на Петроградской стороне обучение верховой езде. Поэтому по приезде на Дон её приняли двоюродные братья в свою компанию и обучали джигитовке и рубке шашкой, что было для "девок" нонсенсом, ведь девушка считалась просто «девкой», а «казачкой» становилась только, выйдя замуж за казака. Бабушка показывала мне упражнения по рубке "лозы" и фехтовальные удары шашкой.

Я этими способами заготавливал в Табынске крапиву и лебеду для поросёнка и в компост в огромном количестве. Дед же мне показал удары, которые разрешалось применять на студенческих дуэлях при "разборках" "до первой крови" на эспадронах в студенческом фехтовальном клубе в Германии.

Бабушка всегда старалась дополнить моё обучение в школе, и мне всё время приходилось ходить в разнообразные кружки, лепить и рисовать дома, делать куклы. К этому привлекались и мои товарищи, так что у нас дома был настоящий кукольный театральный кружок, в котором изготавливались куклы и декорации, маски и костюмы для маскарадов. В школе наш кружок иногда показывал спектакли.

Бабушка вошла в моей школе в Йошкар-Оле в родительский комитет и добилась, чтобы в школе открылся химический кружок, чтобы наш класс перекапывал весной газоны вокруг школы. Меня с моими двумя товарищами учительница заставила весной сделать грядку и посадить коноплю и лён, а осенью их собрать и обмолотить, "растрепать", сделать кудель и прясть нитки. Потом мы об этом всём сделали в классе доклад. Дома мы с бабушкой ещё ткали из старых тряпок, порванных на ленточки, коврики в прихожую и коридор. Такие же лежали у кровати.

Так что она для меня и моих товарищей в обычной советской школе организовывала элементы вальдорфской педагогики.

О происхождении деда сведения у меня не очень точные. Помню только, что какой-то предок (при царе Александре ΙΙ???), будучи младшим сыном княжеского рода (братьев у него было несколько), получил в удел деревеньку в Пронском уезде Рязанской губернии. Он влюбился в крестьянскую девушку из своей деревни и женился на ней. Каким-то образом об этом узнал царь, вызвал его к себе и отругал.

Было сказано примерно следующее: "Жениться на крестьянках могут крестьяне, в крайнем случае мещане. Дворянину этого делать нельзя, тем более потомку Рюрика. Брак аннулировать, жениться на дворянке!". – Молодой человек приехав домой освободил всех крестьян, в том числе, конечно, жену, переписал всю свою землю на сельскую общину (также, кажется, лес), оставив себе только дом-пятистенку со службами и три гектара сада, организовал сельский совет для управления общим хозяйством, а сам переписался в мещане. Царь батюшка, на их счастье, помер и обещанной расправы над ними не случилось.

Дед рассказывал, что в Рязани у них был дом. В деревне жила постоянно только бабушка. На лето туда приезжали обычно все три брата, двое Лебедевы и их брат Алексеев Дмитрий Викторович, сын их отца Дмитрия от другой матери Его звали "Дмитрий Большой". Он вечно придумывал нечто необыкновенное. Одно лето они занимались археологическими раскопками, в том числе на берегу реки раскопали стоянку древних людей. Там нашли костяные иглы, кремнёвые наконечники, бивень мамонта…. Всё было тщательно отдокументировано, и сдано в музей в Рязани. Потом строили планер, его удалось запустить с помощью деревенского конюха, который запряг резвую лошадь в передок от тарантаса, сзади пристегнули планер.

Конюх погнал по прямой дороге, которая перед обрывом к реке резко поворачивала. Планер ещё на дороге приподнялся, а после того, как лошадь повернула в сторону, отстегнулся и ещё немного пролетел. На следующий год решили поставить на планер мотор от мотоцикла. Взлёт производили по той же дороге, но сразу после взлёта самолёт рухнул и рассыпался. Мотор перевесил, был слишком тяжелый. Никто не пострадал. В то время был уже открыт алюминий, и Дмитрий Большой мечтал отлить корпус мотора из алюминия, но в те времена это был очень дорогой металл ("дороже золота").

После окончания гимназии дед поступил в Университет, но был исключен в 1905 году за революционную деятельность. Он приехал в Рязань и там сразу начал ходить на "сходки".

К матери деда пришел их хороший знакомый, полицмейстер города (кажется он был их соседом), и сказал, что, если её сын сейчас же не уедет за границу, его арестуют и посадят может быть надолго, потому что он упрямый. Мать позвала дворника, дала десять рублей. Дворник выправил для деда паспорт, купил билет до Берлина и ему ещё осталось на чай.

Когда ночью дед вернулся со своей "сходки", ему мама вручила паспорт, билет, чемоданчик с вещами и небольшую сумму денег. Утром он выехал в Москву, пересел на Берлин и выехал из России. Ему был дан совет: чтобы выучить немецкий язык в совершенстве, нужно было каждый день читать вслух от корки до корки толстые биржевые ведомости, книжку сказок и детективные романы, следя за своим произношением, кроме того небольшие куски нужно было переводить и учить слова. Он занимался этим всю дорогу и всё время во время своего проживания в Германии.

В Берлине он сориентировался, и отправился учиться в город Карлсруэ. Там он поступил в высшую школу на химический факультет. Из дома присылали немного денег, но этого не хватало. Нужно было платить за квартиру и учёбу. Дед поступил на кафедру химии лаборантом, готовил растворы для учебного процесса и мыл пробирки и прочую химическую посуду. В лаборатории было правило: кто выругается, кладёт в копилку 10 пфеннигов. По окончании учебного года на собранные деньги все вместе пировали.

Квартировал дед вместе с ещё двумя студентами со своего факультета, тоже иностранцами, все разных национальностей, в мансарде у художника Плёка. Договорились, что будут помогать друг другу учить немецкий язык и разговаривать только на немецком.

Вечера часто проводили в спортивном зале, где дед старательно учился фехтовать. В студенческой среде было принято вызывать на дуэль студентов другого факультета, придравшись к чему-нибудь. Поговорка "шрам на роже всего дороже" звучала постоянно.

Специально, конечно, не подставлялись, но заядлые дуэлянты гордились своими шрамами. Дрались в защитных костюмах. Были открыты лицо ниже глаз (шея и глаза закрыты маской) и руки от кисти (перчатки) до плеча, поэтому шрамы были обычно на щеках, носу или руках. У эспадрона клинок был заточен (но не очень остро) по обеим сторонам ближе к концу, сам кончик полукруглый и несколько утолщенный, хотя и таким кончиком хлёстким ударом можно было прорубить до кости. По бокам каждого из дерущихся стояли два секунданта, в обязанности которых входило отбивать неправильные (запрещенные на дуэлях) удары.

Если секундант ошибался и отводил правильный удар, особенно, если это влекло за собой поражение дуэлянта, секунданта вызывали на дуэль секунданты пострадавшего. Дед в клубе числился хорошим фехтовальщиком. Он сам никого не вызывал, его тоже не вызывали, но часто приходилось драться в качестве секунданта на стороне своих товарищей по факультету. Он гордился тем, что ни разу не подставил ни своего опекаемого, ни его противника.

На лето дед приезжал к бабушке в деревню. Добирался "на перекладных" самыми дешевыми способами (в том числе палубным пассажиром на пароходе из Средиземного моря в Черное, спал на канатном ящике). О политических делах полностью забыл.

Однажды с его товарищем приключилось несчастье: у него сначала во сне, а потом всё чаще и наяву начались видения, в которых его умершие родственники настоятельно звали его к себе на тот свет. Это, вероятно было следствием сеансов спиритизма (это мнение высказывала моя мама), которыми тогда очень многие увлекались. Кто-то, дед мне не говорил, кто именно, посоветовал обратиться к "известному Доктору", философу Рудольфу Штейнеру, который тогда читал в городе Карлсруэ лекции по оккультизму.

Никто не решался пойти и обратиться к Доктору, дед же без всяких сомнений отправился. Посидел на лекции, а после неё обратился к Доктору за советом. Тот сказал: "Приведите его ко мне!"

Привели. Доктор объяснил, что это обращаются к дедушкиному товарищу не духи его предков и родственников, а духи соблазна. Они получают на это право благодаря ослаблению его "Я"-сущности. Нужно спокойно бороться с ними в полной уверенности и не сдаваться. Кроме того, для усиления присутствия "Я"-сущности в душе нужно делать упражнение.

Для начала было дано задание утром, при вставании ставя левую ногу на пол говорить: "Standhaft stelle ich mich ins Leben (устойчиво ставлю я себя в жизнь)", - потом ставить правую и говорить: "Sicher betrete ich mein Lebensbahn (Уверенно ступаю я своим жизненным путём)", - говорить нужно со спокойной уверенностью. Когда это станет привычкой, упражнение меняется и дополняется. Нужно стать прямо, руки на груди, ноги вместе. Потом отставляется левая нога, уверенно и прочно ставится на пол и говорится первая фраза. Потом отставляется в сторону правая нога и тоже уверенно и прочно ставится на пол, говорится вторая фраза. Затем ощущение проводится от затылка в сердце и говорится следующая фраза: "Kraft fließt mir ins Herz (сила втекает в моё сердце)".

После этого левая рука, лежащая ладонью на середине груди, сверху правой ладони, протягивается влево. Внимание на руку (не напрягать). Ладонь кверху. Говорится фраза: "Liebe habe ich in meinen Wesenskern (Любовь содержится в моём сущностном ядре)". – После этого снимается с груди и протягивается вправо правая рука, ладонь открыта вниз, и говорится: "Hoffnung präge ich in jedes Tuhn (Надежду напечатлеваю я каждым своим деланием)".

После этого всё внимание обращается на голову и говорится: "Vertrauen lege ich in ganze meine Denken (Доверие вкладываю я в каждое моё мышление)". – Потом нужно попытаться ощутить одновременно голову, ноги, руки и сердце и говорится последняя фраза: "Diese sechs leiten mich durch Dasein (Эти шесть ведут меня сквозь существование)", - имея в виду не физические части, а "Стойкость", "Уверенность", "Небесную Силу", "Любовь", "Надежду" и "Веру".

Дед спросил у доктора Рудольфа Штейнера, может ли он тоже делать эти упражнения. На что получил ответ: «Вам это делать не обязательно, но вполне можно, они вам не повредят!». Дед считал, что эти упражнения полезны любому. Его товарищ избавился от своих наваждений. Дед и его товарищи стали постоянными слушателями лекций Рудольфа Штейнера.

По окончании института в Карлсруэ дед приехал в Россию. Обнаружилось, что диплома немецкого института в России недостаточно. Нужно было теперь заканчивать институт в России. Дед поступил в Петербургский Политехнический институт, в котором ему пошли навстречу: он в обязательном порядке должен был сдать все лабораторные работы, зачёты и экзамены. Это сильно уменьшило время учёбы.

Дед говорил, что при любой возможности продолжал ездить в Германию (и, кажется, в Финляндию) слушать лекции Р. Штейнера. Во время одной из таких поездок, когда он находился в Германии, началась война 1914 года. Он обратился к Р. Штейнеру за советом, как быть. В связи с занятиями Антропософией он пришел к тому, что не хотел участвовать в войне, не хотел никого убивать.

А ведь его, как и всех мужчин его возраста, должны будут призвать на военную службу. Р. Штейнер на это ответил, что, если дед по возвращении на родину откажется служить в армии, то, скорее всего, будет репрессирован, претерпит унижения и, может быть даже смерть. Это сильно улучшит его личную карму, но произведет разрыв с душой Русского народа.

Если же он будет призван в армию наряду со всеми и будет выполнять все приказы, возможно ему придётся убивать. Это сильно усугубит карму, но его связь с душой Русского народа сильно укрепится.

Дед должен был выбирать. Он добрался в Россию привычным путём на пароходе и явился в Петрограде на работу. Если я правильно понимаю, он уже работал в то время на кафедре взрывчатых веществ у своего будущего тестя, Семёна Петровича Вуколова. Когда они с Лидией Семёновной поженились, я не знаю.

Его призвали, и о чудо, признали не годным к строевой службе, так как у него неожиданно сильно ослабло зрение правого глаза. Дали погоны младшего офицера (подпорутчика) и прикомандировали, так как он был химиком по взрывчатым веществам, к Главному Артиллерийскому Управлению. Он продолжал работать на кафедре, ездил на Ржевку на пороховые заводы, на полигон. На полигоне был двухэтажный домик, окруженный земляными валами, для лаборатории. Там был примечательный случай.

В то время недавно изобретенное взрывчатое вещество тротил хотели применять в ручных гранатах. Была разработана конструкция, подобран детонатор, проведены испытания на поражаемость (осколки были мельче, а разлетались дальше, чем у гранат похожей конструкции, снаряжавшихся пикриновой кислотой).

У начальства возникло одно сомнение: если в гранату, висящую на поясе у солдата, попадёт пуля, граната взорвётся и поразит осколками много окружающих. На это возражали, что маловероятно попадание пули. Дед же, который участвовал в испытании самого взрывчатого вещества, считал, что маловероятно, что граната, если она хранится без детонатора, вообще взорвётся от пули. В лаборатории спорили.

Дед предложил своему оппоненту пойти на полигон и испытать. Взяли снаряженную гранату, винтовку и вышли за валы. Там стояли стальные щиты. Офицер, считавший, что может произойти взрыв, спрятался за щит и наблюдал в смотровую щель. Дед был в полной уверенности, что взрыва не будет. Он отошел от щита на некоторое расстояние, отбросил от себя метров на десять гранату, прицелился и выстрелил.

Граната взорвалась, полный взрыв. В деда не попало ни одного осколка! Из-за щита послышалось: "Есть!". Дед думал, что его товарищ говорит о том, что подтвердилась его гипотеза. Но что-то не очень радостно он вскрикнул. Оказалось, что в смотровую щель влетел осколок и впился тому рядом с глазом. Потом провели ещё более продолжительные испытания. Часть гранат взрывалась, часть нет.

Начальство приняло решение всё же снаряжать гранаты, но дать предписание в войска хранить детонаторы отдельно и вставлять их в гранату только перед броском. Начиная с этого случая, дед постоянно обращал внимание на то, что его Бог оберегает.

После этого на "пороховых заводах" запустили в производство снаряжение гранат. Дед с двумя товарищами должен был ехать туда с проверкой, взять несколько серийных для испытания, но в тот день их что-то задержало. На следующее утро взяли извозчика и поехали. На месте завода была яма. Завод был взорван шпионом. Его поймали буквально через несколько дней. Он в прифронтовой зоне в трактире "обмывал" в буквальном смысле (окунал в кружку с водкой) немецкий "железный крест" и бахвалился, что он лишил русскую армию всех гранат. Вскоре после этого дед получил свой первый крест, георгиевский.

Молодые офицеры приехали из Питера утром к себе в лабораторию, в которой как раз разгорался пожар (видимо, причиной была неисправная электрическая проводка). Открывать опечатанную входную дверь, а затем двери в коридор и лабораторию было некогда. Дед пожарным крюком сорвал решетку с окна, разбил стекло и влез в комнату. Огонь подбирался к шкафу с детонаторами. Дед начал тушение с этого шкафа.

Ему помогали товарищи, в том числе поливая его из вёдер водой из пожарной бочки, стоявшей у дверей здания. Около шкафа с детонаторами стоял артиллерийский снаряд почти в рост человека от морской береговой пушки, полностью залитый взрывчаткой.

Взрыва одного этого снаряда было бы достаточно для полного уничтожения всего здания со всем содержимым. Приехавшая комиссия начала следствие с обвинения деда в нарушении: на дверях была табличка: "при пожаре не входить, немедленно покинуть здание и укрыться за валом". Его грозно спросили: "Вы что не умеете читать? На двери большими буквами написано, что при пожаре входить нельзя!", - на что дед ответил: "А я в дверь и не входил, я влез в окно!", - после чего рассказал о порядке тушения пожара. Комиссии этот ответ понравился и, вместо дисциплинарного наказания, его наградили, и не медалью "За отличие при тушении пожара", а Георгием.

После этого деда направили на фронт в распоряжение Великого Князя (не помню точно, кажется брата царя, Крнстантина), командовавшего авиацией. Командующий просил прислать толкового офицера.

В этот момент дед уже точно был женат на Лидии Семёновне, сохранилась карточка, они фотографировались перед его отъездом на фронт. Дед явился "пред ясные очи" Великого Князя и получил задание.

Выяснилось, что по договору между союзниками северным путём через Мурманск Англия поставляла для нашей авиации "очень хорошие" авиационные бомбы крупного размера. При сбрасывании такой бомбы с самолёта у неё вывинчивался сзади предохранительный штифт под напором воздуха (на штифте сзади был пропеллер, который начинал вращаться в сторону винтовой резьбы). Бомбы были снабжены предохранительными шплинтами, которые не давали штифту вращаться и вывинчиваться.

Вследствие либо сознательной диверсии, либо халатности, в бомбах, которые привезли морем в Россию таких предохранительных шплинтов не было, и от тряски во время транспортировки предохранительные штифты вывинчивались, после чего бомбы взрывались от малейшего толчка. Это выяснилось потом, а в момент начала работы деда было как факт, что английские бомбы сами неожиданно взрываются.

Был отдан приказ по всем фронтам: "Прекратить транспортировку бомб английского производства, выставить охрану, без специалиста не прикасаться!", - всё и было выполнено буквально: посыльные догоняли повозки, везшие бомбы в авиаотряды, останавливали их иногда прямо посреди дороги, так что приходилось всем их объезжать, рядом ставился пост из трёх солдат, которые круглосуточно осуществляли охрану. Некоторые бомбы были уложены в штабелях на местах хранения в складах и под открытым небом.

Деду дали лошадей и смышлёного казака в ординарцы. Дед быстро понял причину несчастных случаев и начал методично прочёсывать один фронт за другим от Балтийского моря до Кавказа, посещая все авиаотряды, все склады боеприпасов, дороги, ведущие на фронт, и всюду находились эти злосчастные бомбы.

На фронте к нему бывало обращались и по другим поводам, работы было много. Было много бомб, у которых предохранители ещё полностью не вывернулись. Такие удавалось безопасно привести в боевую готовность, довернув штифт до упора и зашплинтовав.

В тех случаях, когда штифт вывернулся и был потерян приходилось приподнимать головку бомбы, чтобы хвостовик был сильно ниже, осторожно относить на безопасное расстояние и, лёжа под хвостовиком, отворачивать специальным ключом взрыватель, с которого потом снимался капсюль-детонатор.

По окончании обследования участка фронта дед являлся с докладом к Великому Князю. Как правило он привозил в доказательство проделанной работы целую сумку (до пятидесяти штук) капсюлей-детонаторов, у которых защитная фольга уже была поцарапана бойком. Приказ был отдан изумительно вовремя. Его обычно награждали и отправляли на следующий участок. За свою работу он получил несколько "Георгиев" и "Владимира с мечами". Последнего ордена, "Анну с бантом", которым его наградили за работу на Кавказе, он не получил из-за революции.

Когда дед возвращался в 1917 году с кавказского фронта, то заехал к матери в Рязань. Там его арестовали солдаты (он был в офицерской шинели). Некоторое время он с сотнями (а может быть и тысячами) офицеров сидел в каких-то казармах. Говорили, что их всех расстреляют. Потом пришел приказ Ленина по возможности использовать офицеров, которые лояльно относятся к власти. Всех вызывали на допросы.

Деда допросили, где и как он служил. Он обстоятельно рассказал, за что получил награды, что он инженер-химик, работающий при Главном Артиллерийском Управлении, разряжал на фронте неправильно снаряженные английские авиабомбы. Его освободили и дали направление ехать в Питер по месту службы.

Где и как он потом служил я точно не знаю. В какой-то момент его попросили заняться восстановлением мыловаренных и крахмалопаточных заводов. Он рассказал забавный случай, произошедший в начале этой деятельности. Ему выдали несколько пистолетов и удостоверений разрешений для всей группы отъезжавших в провинцию инженеров. Они встретились на вокзале, и прямо на перроне у вагона (потому что они ехали не в одном вагоне) дед раздал оружие и документы. Подошел солдат с винтовкой и деда арестовал "для выяснения". На вокзале к комнате начальника всё выяснилось, но дед чуть не отстал от поезда.

По приезде на места деду в пару давали комиссара, который "обеспечивал". Некоторые заводы были частично разобраны "на кирпичи", рабочие давно разбежались. Нужно было вернуть стройматериалы, отремонтировать здания, найти рабочих, которые уже знали технологический процесс, набрать новых рабочих. Это всё были функции в основном комиссаров. Дед восстанавливал технологический процесс, добивался всяческого необходимого для этого оборудования, запускал производство. За пару лет было запущено несколько заводов.

В какой-то момент его вызвали "по начальству" и сказали, что его хотят наградить. Он может выбирать: или орден, или загранкомандировка. На вопрос, что за загранкомандировка, ответили, что Ленин посылает две тысячи инженеров для изучения опыта западной культуры жизни. Дед выбрал командировку. Ему поручили изучение в Европе (в основном в Германии и Швейцарии, так как он знал немецкий язык – это было указано в анкете) устройство водопровода, канализации, тепло и водоснабжения, мостовых покрытий.

Он объехал много городов, всюду добросовестно вникая в проблемы городского устройства. Между делом встретился со своими многими антропософскими друзьями, в том числе с теми, которые работали в Штуттгарте в Вальдорфской школе. Дед упоминал поэта Моргенштерна. По возвращении он составил подробный доклад.

Он думал, что придётся работать в этом направлении, но приняв его докладную, его отпустили без определенных указаний и он сам устроился. Как и кем он дальше работал, в рассказах не звучало. Помню только, что его арестовали перед самой защитой докторской диссертации. В каком году не знаю точно.

Когда антропософов арестовали в первый раз, было два обвинения: религиозная агитация и пропаганда и шпионаж в пользу фашистской Германии. По версии дед был главным резидентом, организовавшим шпионскую организацию, получившим задание от фашистского центра во время последней поездки в Германию.

Ещё во время первых допросов дед обратил внимание на то, что его подробно расспрашивают о его знакомых, адреса которых были записаны в его адресной книжке, и, почувствовав неладное, своими ближайшими друзьями назвал старичков-преподавателей Карлсруйской высшей школы. Их-то следователь и записал в руководители фашистского разведцентра.

Потом всех стали жестоко избивать, заставляя подписать обвинение. Дед быстро освоил тюремный способ общения "перестуком" и предложил товарищам, сидевшим в других камерах подписать эту галиматью, чтобы быстрее попасть на суд. На суде дед принимал участие в защите себя и остальной группы антропософов, которые проходили с ним по одному делу.

Он начал с того, что их зверски избивали и они поэтому подписали "не помня сами себя" эти лживые обвинения. "Посудите сами", - сказал он судьям, - "часть из этих людей, которые числятся руководителями в разведцентре фашистской Германии евреи, и германскими националистами быть не могут. Кроме того, некоторые уже давно умерли (дальше шло перечисление)".

По обвинению в религиозной агитации дед с помощью юриста доказал, что антропософы никогда никого не агитируют, даже не нуждаются в культовых отправлениях, если и встречаются, то только для дружеских бесед за чашкой чая. Верование запрещено не было, была запрещена агитация, а она доказана не была.

Их отпустили из зала суда. Но потом снова арестовали. Некоторых выслали без особенно тщательного следствия, а деда пытали, добиваясь подписи под своими измышлениями. Обвинение было по статье о шпионаже и антисоветской деятельности. Почему-то было нужно именно от него обязательно получить подпись.

Дед решил принципиально не подписывать никакой лжи. Как и многим другим говорили, что его всё равно расстреляют, только, пока он не подписывает, будет мучиться. На это многие клевали. Подписывали, чтобы умереть. В этот раз деда после одного допроса бить почти перестали. А дело было так. Следователь как всегда требовал подписать признание.

Ударил пару раз по лицу. Дед начал молиться: "Господи, не осуди его, ибо не ведает, что творит!", пытаясь улыбаться следователю, внутренне пытаясь его любить. Следователь, вскрикнув: "Я тебе поулыбаюсь!", - вывернул у часового шомпол из винтовки и приказал: "Клади руку на стол!". – Дед тут действительно обрадовался, подумал: "Вот он сейчас сам лишит меня возможности подписывать!", - и положил на стол правую руку. Следователь сообразил и приказал положить левую. Ударил шомполом. Но у деда радостное состояние сохранилось, так как он думал, что через несколько ударов просто потеряет сознание и не сможет ничего подписывать. Следователь спросил: "Ну чего ты улыбаешься? Тебе что, не больно?".

Дед ответил: "Нет, конечно больно, но вам же приятно, бейте пожалуйста!". – Следователь это понял по-своему и написал на папке с дедовым делом, что подследственный мазохист, не следует его бить и доставлять ему этим удовольствие. Следователи экспериментировали. Например, его окуривали несколько человек, поили или кормили сильно пересоленной пищей, потом не давали пить, ели перед давно не кормленным заключенным вкусную пищу, поливали его солёным раствором так, что вызывало зуд кожи от просоленной одежды. Одно время его держали несколько месяцев в вертикальном ящике. Против колен и груди были поперечные планки, чтобы не упал.

Круглые сутки против него сидели сменявшие друг друга следователи и задавали один и тот же вопрос: "Ну что? Подпишешь?", - "Нет", - "Ну, как хочешь!". – Когда дед засыпал или терял сознание, обливали холодной водой. Примерно через месяц начались видения. Например, из-под подмышки выглядывала свиная морда и говорила: "Ну подпиши, и они отвяжутся!", - Дед отвечал ей: "Отстань, всё равно не подпишу!". - Следователь подскакивал: "Ты что-то сказал?", - "Я это не вам!", - "А кому?", - "У меня тут появился ещё один интересный собеседник!", - шутил дед.

Он начал интенсивнее молиться. Потом начал терять сознание, и допрос прекратили. Когда сняли Ежова, была большая проверка кадров госбезопасности. Деда вызвали и спросили, как с ним обращаются, не бьют ли его. В кабинете в этот момент находился один из следователей, который его почти никогда не бил. Дед показал на него и сказал: "Этот не бил!".

После этого его дело вёл только этот следователь. Он поблагодарил деда за его слова, это его почему-то сильно выручило. В какой-то момент, как дед шутил, "им со мной надоело возиться", стало не важно, подписал он или нет. Провели чисто формально суд трибунала ("тройки") и отправили на высылку в Нарымский край. Политических везли вместе с уголовниками, иногда гнали пешком, раз какое-то расстояние везли в вонючем трюме баржи (видимо по Волге).

Иногда их сковывали по несколько человек наручниками с общей цепью, "чтобы не убежали". Одно время дед был скован, а потом подружившись, продолжал идти и ехать вместе, с одним капитаном первого ранга. Из разговоров выяснилось, что тот был в царское время матросом на ледоколе, который ходил спасать арктическую экспедицию, кажется, Нобиле.

В той же экспедиции участвовал также брат бабушки, он проходил практику от морского кадетского училища, был юнгой. Капитан помнил этого юношу, не чуравшегося матросов, они даже тогда подружились. Это их с дедом ещё больше сблизило. Уголовники обирали политических. Дедовы башмаки один уголовник проиграл другому. Дед не был морально готов драться насмерть из-за башмаков. Его защитили арестанты-офицеры во главе с капитаном.

Вместе с ними "гнали этапом" одного из следователей, который "не выполнил план по посадке врагов народа". Уголовники его хотели убить. Дед настоял, чтобы его не трогали. Было вынесено решение с ним не разговаривать. Потом этого бывшего следователя от них убрали.

Группу политических (дед говорил, что около 5000 человек) пригнали в болотистую тайгу в Нарымском крае около посёлка Бакучары. "Методом тыка", показав пальцем на первого попавшегося, назначили старшим и ответственным капитана, который подружился с дедом. Было сказано: здесь располагаться и обживаться (была осень 1940 года).

Один убежит, сотню расстреляют. Нужно было копать землянки, валить деревья, но не было никаких инструментов, поначалу не было и еды. Политические были двоякого рода: часть офицеров от капитана до генерала, часть научных работников от доцента до профессора. Были и ученые пищевики, некоторые знали свойства и пищевую пригодность трав и корней растений. Учёных выделили добывать растительную пищу. Попытались выпросить топоры и лопаты у местного населения, но вокруг жили староверы, которые с атеистами даже разговаривать не хотели.

Тогда капитан вспомнил о деде и послал его, как единственного верующего к местным. Деду удалось договориться со староверами о некотором бартере: политические заготавливали для них строительный лес, кедровые орехи, перекапывали землю, а местные в соседнем городке закупили пилы, топоры и лопаты, косы, ножи, рубанки и стекло для окон.

Ссыльные успели до зимы вырыть в склонах холмов землянки, обделать их изнутри лесом, накрыть брёвнами, сверху покрыли мхом, потом сеном, затем глиной. Около входа были сделаны окна.

Через некоторое время им начали привозить муку и крупу, дали задание начать осушение болот, заготавливать берёзовые мётлы для дворников в города. Капитан назначил деда своим помощником. Была организована мыловарня и мастерская, в которой резали зимой ложки и точили из липы миски, а также наладили изготовление из точёных деталей механических прялок, которые нашли у местного населения большой спрос. Тогда начальство потребовало, чтобы эта артель делала для армии лыжи и пулемётные сани.

Потребовался клей, который бы не размокал. Дед отправился опять к староверам и добыл ингредиенты для приготовления казеинового клея. Сделал клей. Для пробы склеили две чурки. После полного склеивания чурки на ночь были положены в воду. Утром капитан одним ударом расколол эту конструкцию об угол бревна, на котором кололи дрова. Раскололось по свежему дереву, склейка оказалась крепче. Репутация деда от этого ещё укрепилась. Дед говорил, что практически всем удалось выжить. Как я понял, по окончании войны всех «свободно-высланных» амнистировали, но без права проживания в больших городах. Ещё во время войны дед подал заявление, чтобы к нему перевели его жену, с которой удалось обменяться письмами, и её переслали к нему.

До этого она в качестве "члена семьи врага народа" была выслана в Коми АССР. Бабушка рассказывала, что её высадили на полустанке, указали направление, в котором в нескольких верстах по раскисшей от дождей дороге находилось ближайшее селение, и сказали, что она должна туда идти, там жить и являться (не помню с какой регулярностью) на полустанок отмечаться. Когда она пришла в посёлок, местные решили (они почти не понимали русского языка), что это прислали обещанную учительницу, предоставили ей старый заброшенный сарай, помогли его проконопатить и подготовить к зиме. Бабушка учила их русскому языку, училась сама местным языкам, плела из соломки и лыка шкатулки и хлебницы, и т.д., заготавливала грибы. Обнаружилось, что местное население грибов не ест совсем никаких (а в тех местах было очень много белых и подосиновиков).

Выяснилось, что когда-то шаман запретил употребление грибов, ими можно было только откармливать свиней. Больше ничего о её ссылке не знаю. Бабушка рассказывала при мне своим подругам об одном упражнении, которое делали антропософы. Оно заключается в следующем. Нужно научиться представлять букет белых роз. Этот букет мысленно дарят, к примеру, близким друзьям, о которых вспоминают (не только на день рождения, когда нет возможности поздравить обычным способом, а и при всяком воспоминании), а также с особой любовью всяким неприятным людям, которые тем или иным способом мешают жить. Это рассказывалось в связи с какими-то неприятностями. На неприятных людей не нужно сердиться, "ибо они не ведают, что творят". "Умный человек не станет делать пакости, а на глупого обижаться грех!".

Помню один примерный случай применения такого дарения. Одна из питерских антропософских дам (мне кажется, что это была Васильева, но может быть я ошибаюсь) случайно на полустанке познакомилась с очень удрученной женщиной.

У той было несколько детей и пьяница муж, путейский рабочий (кажется стрелочник), который всё пропивал и избивал жену и детей. Женщина его уже ненавидела, но деться было некуда. Бабушкина подруга поговорила с женщиной и посоветовала ей молиться о здоровье мужа, не осуждать его ни за что, "ибо он не ведает, что творит", а также научиться дарить ему мысленно постоянно букеты белых роз при любой встрече, да и за глаза, как только она о нём вспомнит, даже, когда он её бьёт. Через несколько лет они встретились на каком-то вокзале. Теперь это была цветущая хорошо одетая женщина, радостно улыбавшаяся.

Она горячо благодарила "спасительницу", и рассказала, что ей удалось себя пересилить и дарить мысленно постоянно букеты. Муж бросил пить, захотел учиться, получил повышение. Вся семья живёт счастливо. Другой случай такого дарения: когда бабушка мысленно послала в подарок букет белых роз своей подруге, розы вдруг завяли и осыпались, бабушка поняла, что та умерла, оказалось, что так и было.

К деду иногда приезжали люди советоваться насчёт Антропософии. Они его называли учителем, дед же смущенно отмахивался и говорил, что у нас всех единственный учитель – Доктор Штейнер. Он очень строго придерживался правила: на заданные вопросы отвечать только в меру понимания вопрошающего, ничего не объяснять "насильно". Ничего лишнего.

Как я понял, это был принцип Доктора Штейнера. Дед как-то сказал, что Штейнер считал для себя невозможным сообщать серьёзные вещи, если правильным образом не задан вопрос.

Однажды, (мне уже было лет этак 20) после того, как ушли приходившие консультироваться ученики, я подступился к деду: «Вот, ты ведь людей учишь, поучи и меня, пожалуйста!», после чего последовал серьёзный разговор. Дед дал мне книжку Рудольфа Штейнера «Мой жизненный путь» и рассказал о своих встречах с Доктором. После того, как я прочитал книжку и заявил, что этот путь самосовершенствования мне нравится, дед дал мне задание делать упражнение «Рюкшау» - обратный просмотр дневных событий образно от вечера к утру и первое из шести «Упражнений сопутствующих главным».

Кроме того, я решил делать то упражнение, которое Штейнер дал Заттлеру. Дед тогда спросил у Доктора, может ли и он делать это упражнение, на что последовал ответ: «Вам оно не обязательно, но оно никому не вредно, можете делать!».

Какое-то время я упражнения делал регулярно, затем были пропуски, а потом я и вовсе за своими делами и заботами о них забыл. Очередной раз пришли ученики. После их ухода я спросил, когда дедушка будет меня дальше учить. Последовал вопрос: «А упражнения ты делаешь каждый день?» Пришлось со стыдом признаться, что я уже довольно долго их не делаю.

«Так вот, когда ты эти упражнения будешь делать без пропусков не менее месяца, я дам тебе в придачу к ним ещё следующее одно, а пока запомни, что их нужно делать всю оставшуюся жизнь регулярно и без пропусков, ну кроме как из-за очень важных обстоятельств!». Я несколько раз начинал их делать и снова забывал. К деду я больше не подходил, а он не напоминал.

Бабушка в своих рассказах упоминала о "эвритмии", которой занималась с Маргаритой Волошиной и ещё кем-то, а также о "ритмическом дыхании". Бабушка при мне рассказывала своей антропософской знакомой жившей в Уфе (мы несколько раз посещали эту семью, когда бывали проездом в Уфе), как она спасалась сама и даже помогала сокамерницам спасаться от холода в мокрой и промозглой камере в тюрьме, делая ритмические дыхательные упражнения и "эвритмическую гимнастику". Потом об этом же было опять рассказано позже с некоторыми объяснениями о характере упражнений. Я тогда не очень понял (мне было примерно четырнадцать лет), но начал с воодушевлением делать дыхательные упражнения, как их понял.

Это было нечто вроде Пранаямы. В Йошкар-Оле я стал уходить в городской "Парк имени Бабушкина", где вечером никого не было, и дышал, считая шаги.

Сначала несколько раз делал 1-е упражнение: плавный вдох, вдвое более медленный выдох, затем ещё вдвое большая задержка дыхания на полном выдохе (например, 4 шага вдох, 8 шагов выдох, 16 шагов пауза). Потом несколько раз второе упражнение: плавный вдох, продолжительная пауза и плавный выдох.

Потом третье упражнение: максимально продолжительный вдох, максимально продолжительная задержка на вдохе, максимально продолжительный выдох и максимальная задержка дыхания на полном выдохе. Видимо благодаря этим упражнениям у меня прекратились мои постоянные ангины и вообще сопливость. В какой-то момент бабушка заметила, что я делаю упражнения и расспросила меня, что и как я делаю. Оказалось, что последнее упражнение я делаю не совсем правильно. Было сказано, что дальше увеличивать продолжительность дыхательных циклов не нужно, это может быть даже опасно.

Я не понимал, что может быть в этом опасного. Было сказано, что, если делать только дыхательные упражнения, получается однобокое развитие, а учить меня всему необходимому они меня не могут, ещё рано. Привели примеры, когда у некоторых людей бывало преждевременное пробуждение Кундалини из-за неправильно-интенсивного однобокого развития, и люди сходили с ума в том числе на сексуальной почве.

В 16 лет я переехал в Ленинград к матери. Там я перестал заниматься этими упражнениями. У меня снова начались простуды и постоянный насморк.

Насколько я понимаю, у дедушки с бабушкой было одно самое постоянное упражнения: выработка постоянного позитивного отношения ко всему происходящему (неосуждение, прощение, постоянное стремление понять причины и положительные стороны последствий). Пара примеров. В нашей семье было известно, что Шолохов использовал для своего романа "Тихий Дон" тетради, найденные в сумке белого офицера – бабушкиного двоюродного (может быть, троюродного) брата. После долгого обсуждения пришли к выводу, что нужно быть благодарными Шолохову за то, что он сумел это издать, хотя и от своего имени, потому что иначе эти записки о нашей семье (её казачьей ветви) никогда не были бы напечатаны. Аналогично происходило обсуждение того, что Маршак напечатал от своего имени произведения писательницы, которая имела псевдоним "Черубина де Габрияк", (кажется стихи и сказки для детей) часть которых возникла в их с Маршаком совместной работе, часть была написана самой Елизаветой Дмитриевой.

Она была, если я правильно помню, арестована, и издание её произведений не предвиделось. То, что Маршак издал её произведения, было в некоторой степени рискованно. Его осуждали некоторые люди в интеллигентной среде и могли придраться в литературной среде и донести, что он от своего имени издал произведения "врага народа". Так что, нужно быть ему благодарными. …

*

Бабушка действительно плохо видела, у неё была катаракта, ей делали операцию на глазу. Но иногда мне казалось, что она преувеличивает этот свой недостаток, чтобы заставить меня больше помогать по дому. Когда подошел пенсионный возраст деда, они с бабушкой обсудили, и решили, что дед на пенсию выходить не будет. Он хотел продолжать работать, а в те времена инженеры и руководители разного рода, выйдя на пенсию не имели права работать, по крайней мере на прежних должностях. Поэтому до смерти бабушки он продолжал работать главным инженером на заводе и не получал пенсию.

У бабушки была привычка на пешеходном переходе через дорогу поднимать вверх свою палочку и, немного приостановившись на секунду-другую, переходить через дорогу («пусть машины останавливаются!»).

Так было и в тот раз. Бабушка подняла палочку и переходила улицу, приближавшаяся к перекрестку машина остановилась, пропуская её. Из-за машины, видимо не поняв, почему машина остановилась, вылетел на большой скорости мотоциклист, и сбил выходившую из-за радиатора машины мою бабушку. Насмерть. Он, видимо тоже пострадал, но смог подняться и уехал с места происшествия.

Наш сосед, отец моей одноклассницы Нади, полковник милиции, начальник ГАИ города, сказал, что он «кровь износу» найдёт этого мерзавца и добьётся, чтобы его посадили «по полной». Дед попросил его не искать мотоциклиста, так как тюрьма не только не исправляет, а даже ещё более портит людей такого рода. Полковник слегка обиделся, но сказал: «Как хотите!».

После смерти бабушки дед оформил пенсию, уволился, раздал все мои книжки моим одноклассникам и с небольшим багажом переехал в Ленинград на Большую Зеленину к своей дочери, моей маме, Наталье Алексеевне Лебедевой, оставив государству квартиру в Йошкар-Оле.

Помню случай, когда дед выступал в суде защитником и спас от заключения на большой срок совершенно нам не знакомого молодого человека.

Дело было в Табынске. Одна довольно большая изба рядом с заводом была выделена под «клуб». Я там ни разу не был, только слышал от взрослых, что там танцуют и смотрят кино.

Заведующий клубом получил под свою ответственность аккордеон. Узнав об этом со всей деревни собралась молодёжь, надеясь на танцы. Но заведующий сказал, что устал, танцы в другой раз, запер дверь и ушел. Девушки, собравшиеся в надежде на танцы, упросили своего товарища предармейского возраста им поиграть на этом аккордеоне. Он легко открыл окно, взял аккордеон, и поиграл на нём некоторое время. Затем он опять через окно вернул инструмент на место и окно просто захлопнул. Все разошлись.

На следующее утро заведующий клубом вызвал милицию и заявил, что дорогой инструмент украден. Быстро выяснили, кто его брал в предыдущий вечер. Парню из-за большой стоимости инструмента грозил срок до 25 лет. Было совершенно ясно, что инструмент украл сам заведующий, как это потом и оказалось, «чтобы наказать нахала».

Следствие сначала приняло сторону первоначальной версии и суд был готов осудить парня «по всей строгости, чтоб неповадно было». Дед добился, чтобы расследование было проведено добросовестно, и выступал на суде защитником. Парню всё же за то, что он влез в окно и взял чужую вещь, дали небольшой срок условно. Это всех устраивало, так как он вскоре ушел в армию. Как наказали зловредного заведующего клубом, не знаю. В деревне никогда ничего не пропадало. Уходя из дома, бабушка втыкала вместо замка в ушки на двери щепку и записку: «Ушла туда-то».