Мы привыкли думать об аутизме как о детской болезни, как о задержке или поломке, которую хорошая терапия если не исправит, то хотя бы зашлифует шероховатости, чтобы человек мог вписаться в социум. Мы ищем ранние признаки, боремся за раннее вмешательство, и нам кажется, что после восемнадцати эта тема либо благополучно разрешается, либо переходит в категорию «тяжелых форм», требующих интернатов и постоянного ухода.
Это колоссальная оптическая иллюзия. И она стоит нам гениев.
За пределами детских комнат, вне фокуса родительских форумов и благотворительных плакатов существует огромная, молчаливая популяция. Это взрослые с синдромом Аспергера. Они не размахивают руками в супермаркетах, не издают нечленораздельных звуков. Они водят машины, платят налоги и часто делают работу, которая определяет будущее человечества. Но они - призраки. И никогда еще разрыв между их внутренней вселенной и внешним миром не был таким болезненным, как сегодня, в эпоху постковидной «гиперактивности», где эмпатия превратилась в товар, а чтение микросигналов - в условие выживания.
I. Астроном и его частокол
Дэниелю (имя изменено) тридцать четыре. Он астрофизик, занимается моделированием гравитационных волн в исследовательском центре на Западном побережье. Мы встретились в кафе, которое он выбрал сам. Это был не комплимент моему вкусу, а акт чистого прагматизма: здесь самый низкий уровень фонового шума в радиусе мили, и они подают матча латте ровно при семидесяти градусах Цельсия, не выше.
Дэниель говорит, что до пандемии его жизнь была если не счастливой, то функциональной. Его синдром Аспергера, диагностированный только в тридцать лет («до этого считали просто социопатом, потом прочитали статью и поняли, что я просто ненавижу шум и люблю звезды»), позволял ему делать то, что не под силу нейротипикам: удерживать в голове абстрактные математические модели в течение часов, не отвлекаясь на еду, сон или социальные сигналы.
«Мир всегда был для меня набором статических помех, - говорит он, не глядя мне в глаза, а фокусируясь на точке чуть выше моего левого плеча. - Люди - это шум. Звезды - это данные. Данные я понимаю. Шум - нет».
Ницше писал в «Воле к власти»: «Хаос должен еще пробыть в каждом, чтобы родить танцующую звезду». Но Ницше ошибался в одном: современное общество не выносит хаоса внутри человека, если этот хаос не выражен социально приемлемым способом. Дэниель рождал звезды, но мир требовал, чтобы он танцевал.
Пандемия и последовавший за ней «новый этикет» общения стали для него точкой бифуркации. Локдаун был раем. Тишина. Возможность работать, не надевая маску вежливости. Но когда мир «открылся», он открылся в чудовищной, искаженной форме. Гиперактивность вернулась с удвоенной силой, но теперь она требовала не просто присутствия, а демонстрации эмпатии.
II. Диктатура эмпатии и невидимая инвалидность
Мы живем в эпоху, которую психолог Адам Грант назвал бы эпохой «сверхчувствительности», а философ Бай-унг Чхоль - эпохой «прозрачности», где каждый обязан быть открытой книгой. Но для человека с расстройством аутистического спектра эта «прозрачность» - пытка.
Нейробиология дает нам жесткие цифры. Исследования с использованием фМРТ показывают, что у людей с РАС наблюдается гиперактивация сенсорных зон коры при одновременной гипоактивации зон, ответственных за социальное познание (так называемая «теория сознания»). Проще говоря, нейротипик, заходя в комнату, сканирует лица: кто на меня смотрит? Как он одет? В хорошем ли настроении начальник? «Аспи» сканирует комнату как физическую среду: где розетка? Не мигает ли лампа? Какой запах? Где самый безопасный угол, чтобы не задевали?
До ковида существовал негласный договор: на работе мы терпим друг друга в рамках протокола. Рукопожатие, кивок, формальный отчет. Для Дэниеля это была приемлемая цена. Он приходил, делал работу, уходил.
Новый мир потребовал «заботы». Удаленка сменилась гибридом, который потребовал сверх-коммуникации: «чек-ины», «айсбрейкеры», обязательные пятничные звонки с включенной камерой, чтобы «почувствовать команду». Для человека, чья нервная система воспринимает зрительный контакт как легкий удар током, а необходимость угадать, что коллега «на самом деле имеет в виду» под фразой «все нормально», является когнитивной задачей уровня высшей математики, это катастрофа.
Сёрен Кьеркегор, этот мрачный датчанин, задолго до Фрейда понял природу этого ужаса: «Я могу все вынести - одиночество, насмешки, холод, голод, даже потерю чести. Но я не могу вынести, когда меня принуждают к общению, которого я не желаю, во имя заботы, в которую я не верю».
Новая этика общения - это этика принудительной интимности. Она не оставляет места для «честной чуждости». Дэниель не груб. Он просто не может считать микро-сигнал, который говорит: «Сейчас нужно спросить, как у меня дела, и изобразить участие». И когда он этого не делает, его клеймят. Не как аутиста, а как высокомерного сноба, «странного типа», мизантропа.
III. Стеклянный колпак и потерянные леммы
Здесь возникает главный парадокс, достойный пера Кафки или сценария «Человека, который упал на Землю». Общество теряет гениев не потому, что их изгоняют, а потому, что их стиль мышления становится социально токсичным.
В 2022 году журнал Autism Research опубликовал данные, подтверждающие то, что было известно интуитивно: люди с высокофункциональным аутизмом значительно лучше справляются с задачами, требующими систематизации и распознавания паттернов в зашумленных данных, чем нейротипики. Они видят лес за деревьями, потому что не отвлекаются на шелест листвы. В физике, в программировании, в анализе данных это бесценно. Великие физики-теоретики - от Исаака Ньютона, который разговаривал с пустой комнатой, до Пола Дирака, который сводил общение к минимуму и определял красоту уравнения выше красоты собеседника, - почти наверняка сегодня получили бы диагноз.
Но современная наука больше не терпит «безумных шляпников». Она коллективизирована, завязана на гранты, нетворкинг и умение «продать себя» на конференции. От ученого теперь требуют быть не только мыслителем, но и менеджером, шоуменом, блогером.
Дэниель потерял два контракта на исследования за последние два года. Не потому, что его расчеты были плохи. Его расчеты были безупречны. Но на итоговом собеседовании он не смог посмотреть в глаза спонсору. Он слишком долго молчал, обдумывая ответ, и это сочли за неуверенность. Он не улыбнулся шутке начальника отдела.
В фильме Николаса Роуга «Человек, который упал на Землю» (1976) Дэвид Боуи играет инопланетянина Томаса Джерома Ньютона, который приходит на Землю за водой, но гибнет под грузом человеческих пороков и пристрастий. Мой собеседник напомнил мне этого героя. Он пришел из другой вселенной - из вселенной чистых чисел и гравитационных волн. И он гибнет не от виски и не от телевидения. Он гибнет от того, что не может подтвердить: «Я свой, я чувствую твою боль».
IV. Литература как парадокс убежища
Аллюзия на Боуи здесь не случайна. Любопытно, что многие взрослые «аспи» находят убежище не в людях, а в текстах и образах прошлого. Дэниель, например, обожает романы Кнута Гамсуна.
«Голод» - это же абсолютно точное описание сенсорной перегрузки, - говорит он. - Когда мир лезет в тебя, даже еда становится невозможной. Гамсун писал не о голоде тела, а о голоде тишины.
В этом есть глубокая ирония. Мы живем в мире, где каждый стремится быть услышанным, где социальные сети кричат о важности «проговаривания» и «шеринга». Но Дэниель и ему подобные - это люди, которым нужно ровно обратное. Им нужно, чтобы мир на мгновение заткнулся. Им нужна передышка от интерпретаций.
В японской культуре, которую часто обвиняют в закрытости, есть понятие «ма» (間) - пустота, пауза, промежуток между звуками, который и создает музыку. Наша западная, постковидная культура уничтожила «ма». Мы заполнили эфир постоянным подтверждением связей, и для человека, который живет в этой паузе, не осталось места.
Мацуо Басё, великий поэт хайку, писал: «Старый пруд. / Прыгнула лягушка. / Всплеск воды».
Современный мир требует от нас быть этим всплеском. А «аспи» - это старый пруд. Тишина до и тишина после. И сегодня эту тишину принимают за мертвечину.
V. Диагноз как клеймо и как щит
Когда я спрашиваю Дэниеля, помогает ли ему официальный диагноз, он криво усмехается. Диагноз помог ему понять себя, но не помог защититься от других.
- Если я скажу на работе: «У меня РАС, мне трудно смотреть в камеру на зумах», - говорит он, - это будет воспринято либо как оправдание лени, либо как попытка манипуляции. В лучшем случае, меня положат в список «инклюзивности» и забудут. В худшем - начнут лечить жалостью. А жалость хуже ненависти. Жалость - это форма любви, в которой тебя уже похоронили.
Это напоминает концепцию «биовласти» Мишеля Фуко. Общество не изгоняет «ненормальных» в физическом смысле, как в Средневековье. Оно их классифицирует, помещает в статистику и предлагает «помощь», которая на деле является тотальным контролем. Тебе дают льготы и право на странность, но взамен требуют играть роль «хорошего инвалида», который благодарен за понимание.
Но Дэниель не хочет быть «хорошим инвалидом». Он хочет быть физиком. Он хочет, чтобы его оставили в покое с его гравитационными волнами. И здесь мы упираемся в стену. Мир устроен так, что если ты не транслируешь свою боль или свою радость наружу, ты считаешься бесчувственным. Мир забыл, что самая сильная страсть может гореть в полной тишине.
VI. Будущее за аутсайдерами?
Есть ли выход? Или мы обречены выдавливать из общества всех, чья социальная температура ниже нормы?
Любопытный факт: Кремниевая долина долгие годы строилась на плечах людей, которых сейчас бы назвали «аспи». Кодеры, инженеры, архитекторы баз данных. Их нежелание общаться компенсировалось их способностью мыслить логически. Но сейчас индустрия меняется. Искусственный интеллект берет на себя чистую логику. От человека требуют «креативности» и «эмпатии» - тех качеств, которые ИИ пока имитирует плохо. Казалось бы, вот шанс для «аспи»? Нет.
Ирония в том, что «креативность» в современном понимании - это тоже социальный процесс: мозговые штурмы, коллаборации, обмен настроениями. Это снова требует от человека быть открытым и спонтанным. А спонтанность - это то, чему Дэниель учился всю жизнь, как иностранному языку, и так и не выучил.
Я смотрю на него. Он сидит, сложив руки на столе с хирургической точностью. Его поза лишена той расслабленной небрежности, которая свойственна большинству людей в кафе. Он похож на механизм, который временно припарковали.
Он смотрит в окно. Там, за стеклом, шумит город, полный людей, которые обмениваются микрожестами, флиртуют, ссорятся, мирятся, не задумываясь о цене этих процессов. А Дэниель смотрит выше. Туда, где вечернее небо еще не зажгло своих навигационных огней, но где он уже мысленно прокладывает траектории.
VII. Вместо финала: Одинокая звезда
Мы говорим о том, что будет через десять лет. Дэниель пожимает плечами.
- Через десять лет у меня, возможно, будет достаточно денег, чтобы купить дом в пустыне Атакама, где сухо и нет сотовой связи. Там стоят самые большие радиотелескопы. Я буду слушать звезды. Они не требуют смотреть им в глаза.
- А если телескоп сломается? - спрашиваю я. - Кому вы позвоните?
Он молчит долго. Так долго, что я начинаю думать, что вопрос повис в воздухе и он не собирается на него отвечать. Официантка подходит, чтобы спросить, не хотим ли мы еще чего-нибудь. Дэниель не реагирует. Она смотрит на меня с легкой тревогой. Я киваю: «Нет, спасибо».
Когда она уходит, Дэниель наконец произносит:
- Я позвоню в службу поддержки телескопа. У них есть регламент. Там не нужно угадывать, с какой интонацией они скажут «алло». Там просто починят поломку.
Он встает, поправляет рюкзак и уходит. Я остаюсь за столом, глядя на остывший матча латте. И вдруг меня пронзает одна жестокая мысль.
В Древней Греции Аристотель определял человека как «zoon politikon» - существо общественное. Мы верим в это две с половиной тысячи лет. Но что, если Аристотель ошибался? Что, если общественность - это просто самый громкий и самый распространенный способ существования, но далеко не единственный? Что, если в своей жажде тотальной социализации, в желании перекричать космический холод своим коллективным теплом, мы потеряли ключ к пониманию тех, кто этот холод не боится, а исследует?
Дэниель ушел в свой парсек. Это единица измерения расстояния в астрономии, равная 3,26 светового года. И чем дальше он уходит по шкале своих вычислений, тем более чужим становится для нас на шкале человеческих отношений. Вопрос не в том, как вернуть его обратно. Вопрос в том, хватит ли у нас мужества признать, что иногда расстояние - это не форма бегства, а единственно возможная форма честности.
Или, как заметил однажды Осаму Дадзай в «Исповеди неполноценного человека»:
«Я не способен жить с людьми. Куда бы я ни пошел, меня всюду преследует чувство, будто я принес с собой чудовищный холод».
Но что, если этот холод - единственное, что может остудить наш перегретый, истеричный, гиперактивный мир, прежде чем он сгорит в пожаре собственной фальшивой эмпатии?
Что, если мы обрекли себя на одиночество тем, что перестали уважать чужое?