Глава 2.
Никитский монастырь стоял на взгорье, за речкой Трубеж, и отсюда, с противоположного берега, был виден целиком — белые стены, золотые маковки церквей, темные срубы келий. В утреннем тумане он казался кораблем, плывущим по молочному морю.
Мечник перешел мост — доски скользкие, перила шатаются — и остановился перед воротами. Здесь было тихо. Даже слишком тихо для монастыря, где к этому часу уже должны звонить к заутрене.
Он постучал. Никто не ответил.
Постучал еще раз, сильнее. И еще.
Наконец в калитке приоткрылось окошко, и оттуда выглянул молодой послушник с испуганными глазами.
— Чего надо? — спросил он сиплым шепотом.
— К игумену. По делу.
— Игумен занят. Приходи завтра.
Калитка начала закрываться. Мечник сунул в щель сапог.
— Я сказал — по делу. От города. От воеводы.
Послушник замялся, глядя на сапог, на мечника, на черную рукоять меча, торчащую из-за плеча.
— От воеводы? — переспросил он с сомнением. — А чего ж один? И без грамоты?
— Грамота у меня здесь, — мечник постучал себя по лбу. — Пусти, парень. Не пожалеешь.
Послушник подумал еще немного и открыл.
Монастырский двор встретил мечника сыростью и запахом ладана, смешанным с чем-то еще. Чем-то гнилостным, тянущим с задворок, откуда доносилось встревоженное мычание коров.
— Скот дохнет? — спросил мечник, кивая в ту сторону.
Послушник перекрестился:
— Третью седмицу. Уж и попа отпевали, и святой водой кропили — все одно. Монах Агапий говорит, порча. А отец Никанор говорит, мор. А игумен….
— А игумен что говорит?
Послушник осекся, поняв, что разболтался с чужим человеком. Зашагал быстрее к настоятельскому корпусу.
Игумен оказался сухим стариком с жидкой седой бородой и глазами, которые смотрели так, будто видели человека насквозь. При появлении мечника он даже бровью не повел, только кивнул на лавку.
— Садись, странник. Давно тебя ждем.
Мечник не сел.
— Ждали? Откуда ж знали, что приду?
Игумен усмехнулся в бороду:
— У нас тут, мил человек, лес кругом. Вести по лесу быстро бегают. Быстрее, чем по дорогам. Садись, говорю. Ноги, поди, за день наездил.
Мечник сел. Игумен помолчал, разглядывая его, потом спросил неожиданно:
— Капюшон скинь.
— Чего?
— Шею покажи. Хочу посмотреть, что у тебя на затылке.
Мечник напрягся. Рука сама дернулась к клинку.
— Не дергайся, — игумен поднял сухую ладонь. — Я старый, мне помирать скоро. Мне знать надо, с кем говорю. Сними.
Они смотрели друг на друга долго, целую минуту. Потом мечник медленно стянул шапку, повернулся спиной открывая шею.
Там, чуть ниже затылка, темнела метка. Размером с детскую ладонь, она походила на старое пятно ожога, но приглядевшись, можно было различить рисунок — переплетенные корни, уходящие вглубь кожи, или, может быть, змеиные тела. В утреннем свете метка казалась черной, но по краям отливала багровым, будто под кожей все еще тлел огонь.
Игумен долго смотрел, потом перекрестился.
— Надень, Кромешник, простынешь.
Мечник натянул шапку, сел прямо.
— Откуда знал?
— Так я ж говорю — старый. Мне дед мой, царствие ему небесное, рассказывал. Как в год Великой Плоти, в семь тышь третьем, земля под городом разверзлась. Как люди в ту щель падали и не возвращались. Как крики из-под земли шли три дня и три ночи. А на четвертый день из леса вышел мальчик. Один-единственный, кто выжил. С меткой на затылке. Монахи его выходили, вырастили, а потом он ушел. И след простыл, до сего дня.
— Я не тот мальчик, — глухо сказал мечник.
— Знаю, да и не первый ты из меченых что я видел. Тот мальчик был бы стариком, под шестьдесят. Ты молод еще, но метка та же. Род, стало быть, один. Кровь или проклятие. — Игумен вздохнул. — Зачем пришел то?
— Летописи ваши посмотреть. Про тот год. Про то, что после было. Про жертвы.
— Воевода прислал?
— Сам пришел. Воевода платит за тварь в лесу. Но чтобы тварь найти, надо знать, что она такое.
Игумен кивнул, будто ожидал этого ответа.
— Сергий у нас летописью ведает. К нему ступай, он в книжной палате, за собором. Только… — старик замялся. — Ты это, странник. Ты с ним поаккуратней. Душа у него чистая. А ты… ты отмеченный. Не испорти ему душу.
Мечник встал.
— Я не порчу. Я убиваю. Это разные вещи.
И вышел, не прощаясь.
Книжная палата оказалась небольшой кельей, заставленной сундуками и полками. Пахло здесь кожей, воском и плесенью — старые книги пахнут плесенью всегда, сколько их ни проветривай.
Отец Сергий сидел за высоким аналоем при свете одинокой свечи и выводил что-то гусиным пером. При скрипе двери он поднял голову.
Мечник увидел молодого еще монаха, лет едва двадцать, с умными серыми глазами и рыжеватой бородкой, которая росла клочьями. Одет Сергий был бедно — подрясник штопаный, на ногах старые сапоги — но руки держал чистыми, и перо лежало в них уверенно, по-хозяйски.
— Человек от воеводы? — спросил Сергий, откладывая перо. — Мне игумен передал. Что знать хочешь?
— Год семь тысяч третий. Что у вас про него написано.
Сергий нахмурился:
— А зачем?
— Затем, что в лесу тварь. И тварь эта — не простая. Она старая. Очень старая.
Монах помолчал, потом встал, подошел к дальнему сундуку, откинул крышку. Долго рылся, перебирая тяжелые фолианты, наконец извлек книгу в кожаном переплете, потемневшем от времени до черноты.
— Это хроника Никитского монастыря. Писали ее разные люди, год за годом, вот, смотри.
Он раскрыл книгу на середине, провел пальцем по строкам.
В лето 7003-е от сотворения мира, месяца сентября в 15 день, бысть знамение страшно в земле нашей. Тряслася земля от вечера до утра, и падоша церкви и домы многи, и людие вскричаша в ужасе. А на утрие разверзеся земля близ града, у реки Трубеж, и явися пропасть велика, из нея же дым и смрад исхождаше. И слышаху из пропасти той гласы многие, стон и плач, яко от множества народа. И бе то три дни и три нощи.
Закончив читать монах взглянул в глаза мечника, — По всей святой Руси было что-то похожее, да и сопредельных землях у схизматиков и басурман тоже.
Знаю, дальше читай, — Раздалось из-под капюшона, — было везде, да не везде одинаково.
Сергий перевернул лист.
И повеле тогда князь местный, Иван Михайлович Заозерский, засыпати пропасть ту землею и камением. И делали то триста человек три седмицы. А как засыпали, поставили на том месте крест. Но крест тот на другую ночь почернел и покосился. А на третью — пропал вовсе. И с той поры начаша в лесах творитися дела нечистые.
— Кто пропадал? — спросил мечник.
— Все. Охотники, крестьяне, купцы. Поодиночке и группами. — Сергий перелистнул еще. — Вот запись 7028-го года: Того же лета, по сошествии Святого Духа, поидоша в лес по ягоды девять девок из сельца Медоварова. И не возвратишася. Искаша их три дня, обретоша токмо платки их, на сучьях разодранные, а на платках тех — кровь.
— Дальше.
— А дальше записи становятся реже. Потому что писать некому было. В 7041-м мор пришел. В 7049-м пожар. Монахи умирали, новые приходили, но старые книги берегли. Вот, последняя запись перед вашим приходом.
Сергий открыл конец книги.
Месяца октября в 20 день нынешнего 7055-го года. Ушел в лес отец Никодим, старец благочестивый, искать трав для братии. И не вернулся. А через три дня нашли его тело у монастырских ворот. Лежало ничком. Но страшно нам, братие. Страшно.
Мечник помолчал, потом кивнул:
— Спасибо, отче. Я пойду.
— Куда?
— В лес. Откуда этот старец не вернулся.
— Один? — Сергий встал, заслоняя дверь. — Не ходи один. Там… там сила. Я чувствую. Когда я ночью молюсь, я слышу, как земля дышит. Не так, как должно. Глубоко, тяжело. Будто там, внизу, лежит кто-то огромный и ждет.
— Я один хожу. Привык.
— Возьмите меня.
Мечник остановился, посмотрел на монаха внимательно. Тот не шутил.
— Ты зачем? Отпевать меня будешь, если сожрут?
— Я летописец, — Сергий выпрямился. — Мое дело — правду записывать. А правда сейчас — там, в лесу. Игумен меня благословил. Он сказал: Иди и смотри. Запиши все, что увидишь. Может, люди потом поймут, с чем живут рядом.
— Люди не поймут, — мечник покачал головой. — Люди слепые и глухие. Они даже мертвяков на улицах не замечают, пока те их за глотку не схватят.
— Значит, будем кричать громче.
Они смотрели друг на друга долго. Мечник видел: этот не отступит. И не потому, что храбрый — храбрости в нем было не больше, чем в любом другом, кто не нюхал настоящей битвы. А потому, что верит. Верит по-настоящему, до самого дна души. Такие люди опасны — они лезут туда, куда умный не сунется. И иногда выживают. Иногда.
Мечник извлек из сумы тяжелую серебряную монету и прокрутив между пальцами швырнул в лицо монаху, и тот дернувшись всем телом, но поймать её не сумел и она со звоном ударила Сергия в лоб.
— Медленный — хмыкнул мечник подобрав монету, — В лесу тебя съедят быстрее, чем ты отче наш прочтёшь. Сдохнешь. И по этому я иду один, когда вернусь расскажу и запишешь.
Сергий насупился как бирюк и тихо выдавил, — Тогда я пойду вслед за тобой и будь что будет.
Мечник хмыкнул вновь, — Сдохнешь, впрочем не на моей совести будет твоя душа, так что сборы короткие, еда на три дня, топор, огниво. И крест побольше. Только не думай, что он поможет. В лесу сейчас другая сила.
— Я знаю, — Сергий перекрестился. — Я затем и иду — посмотреть в глаза этой силе. И записать.
Получив благословение Игумена они вышли из монастыря в полдень. Но к удивлению Сергия, сначала направились в детинец. Мечник проверил коня, переговорил с воеводой, и лишь после этого нагруженные поклажей они устремились к выходу из города.
Туман к этому времени рассеялся, но небо осталось серым, низким, давящим. За рекой чернели крыши Чернограда, за ними — стена леса. Темная, неприветливая, она тянулась насколько хватало глаз — до самого горизонта, до края земли.
— Давно здесь стоите? — спросил мечник, останавливаясь возле врат.
— Монастырь? Три века уже как. А люди здесь всегда жили. Еще до крещения. Говорят, на этом месте капище было. Перуново или Велесово — теперь уж не узнать.
— Узнаем, — мечник поправил меч за спиной. — Скоро узнаем.
Они пошли дальше. Сергий нес котомку с припасами и топор, мечник — только оружие. За спиной остался город с его проблемами, с воеводой, с мертвяками на улицах. Впереди был лес.
Лес молчал.
Но мечник знал: это молчание — обманчивое. В лесу всегда кто-то есть. Всегда смотрит. Ждет.
Он чувствовал это спиной. Чувствовал так же ясно, как жжение Клейма, которое с утра не отпускало ни на миг.
— Далеко идти? — спросил Сергий, когда они миновали последние огороды и вступили под сень деревьев.
— Пока не найдем.
— А если не найдем?
— Оно само нас найдет, рано или поздно.
Сергий хотел спросить еще что-то, но передумал. Только перекрестился и пошел следом, стараясь ступать след в след.