Продолжение перевода 174-Б тома
XII. ЛЕКЦИЯ
Штутгарт, 23 февраля 1918 г.
Едва ли в какой-либо другой период развития человечества, как в настоящий, было так необходимо углубляться в тайны сверхчувственной жизни, хотя едва ли в какой-либо другой период наблюдалось такое сопротивление этому углублению в сверхчувственные проблемы, как в настоящий период времени.
Именно кажущиеся самыми далёкими вопросы должны быть особенно близки современной человеческой душе. И поэтому давайте сначала рассмотрим то, что, по мнению современного материалистического мышления, должно быть, как можно дальше от человеческого сознания, но что на самом деле бесконечно близко к человеческой жизни. И знать, что то, что здесь имеется в виду, бесконечно близко к человеческой жизни, – это одна из особых задач нашего времени. Начнём с нескольких замечаний по хорошо знакомой нам теме, чтобы с ещё одной точки зрения подойти к вопросу, который мы уже неоднократно рассматривали с той или иной точки зрения.
Мы все знаем, что для духовно-научного исследования особенно важно изучать всю человеческую жизнь, рассматривая её с учётом двух основных противоположностей, пронизывающих повседневную жизнь, учитывая особую природу чередующихся состояний сна и бодрствования. В ходе наших духовно-научных исследований нам неоднократно приходилось рассматривать эти полярные противоположности сна и бодрствования с самых разных точек зрения.
Вам уже известно из различных сообщений, что это различие между сном и бодрствованием, как его обычно проводят, согласно которому человеческая жизнь делится таким образом, что человек проживает примерно две трети суток в бодрствующем сознании – иногда немного больше или меньше – и одну треть в спящем сознании, изначально является лишь внешне-поверхностным представлением. Даже, если углубиться в этот вопрос, чтобы добраться до сути природы сна и бодрствования, он всё равно остаётся несколько поверхностным для духовно-научных взглядов по сравнению с глубиной, которую можно здесь достичь.
Необходимо четко понимать, что состояние сна присутствует в нашей душевой жизни не только, когда мы спим, не только в промежутке между засыпанием и пробуждением, но наша душа в определенной мере переносит это состояние сна в так называемое состояние бодрствования. Действительно, даже когда мы бодрствуем в соответствии с обычным сознанием, то мы бодрствуем лишь частично.
В обычном состоянии сознания мы никогда не бодрствуем полностью. Если мы спросим себя с духовно-научной точки зрения: «В какой мере мы бодрствуем?», – то мы должны ответить себе, что мы бодрствуем в отношении всего, что мы называем восприятием внешнего чувственного мира, а также обработки этих восприятий посредством представлений. В нашей жизни восприятий и представлений, то есть в познавательной жизни мы, несомненно, бодрствуем.
Мы бы даже не говорили о своем бодрствующем состоянии, если бы не хотели иметь в виду определенное внутреннее состояние ума, которое присутствует, когда мы в полностью осознанном состоянии воспринимаем внешний мир, думая о нём, формируя представления о нём. Но мы не можем сказать, что мы бодрствуем в отношении своей душевной жизни, жизни чувств, в том же смысле, что и в отношении своей жизни восприятий и представлений.
Это заблуждение – верить, что человек так же бодрствует в отношении своей жизни чувств, от пробуждения до засыпания, как в отношении своего восприятия, мышления и представления. То, что поддаются этой иллюзии, происходит потому, что мы всегда сопровождаем свои чувства мысле-образами, представлениями.
Мы представляем себе не только внешние вещи, не только столы, стулья, деревья и облака, но и свои чувства; и, представляя свои чувства, мы таким образом пробуждаемся к состоянию косвенного присутствия. Чтобы подробнее рассмотреть природу сна и бодрствования, следует отметить, что это понимание остается достаточно поверхностным по сравнению с глубиной, которую можно здесь достичь благодаря духовно-научным исследованиям.
Мы должны четко понимать, что состояние сна присутствует в нашей душевной жизни не только в поверхностном смысле, когда мы спим, не только в промежутке между засыпанием и пробуждением, но и, что наша душа в определенной мере переносит сонное состояние в так называемое состояние бодрствования.
В действительности, даже, когда мы бодрствуем в обычном состоянии сознания, мы бодрствуем лишь частично. В обычном состоянии сознания мы никогда не бодрствуем полностью. И если мы спросим себя с духовно-научной точки зрения: «В каком смысле мы бодрствуем полностью?», – то мы должны ответить: мы бодрствуем в отношении всего, что мы называем восприятием внешнего чувственного мира, а также обработки этих восприятий внешнего чувственного мира посредством представлений.
В нашей жизни восприятия и представления, в нашей жизни мышления мы, несомненно, бодрствуем. Мы бы даже не говорили о нашем бодрствующем состоянии, если бы не хотели под этим подразумевать, иметь в виду, определенное внутреннее состояние ума, которое присутствует, когда мы воспринимаем внешний мир в полном сознании и размышляем о нём, формируя представления о нем.
Но мы не можем сказать, что мы бодрствуем в отношении нашей жизни чувств в том же смысле, что и в отношении нашей жизни восприятия и представлений. Это заблуждение, когда человек считает, что его эмоциональная жизнь, его чувства и эмоции от бодрствования до засыпания развиты так же, как и восприятие, мышление или представление. Поддающиеся этому заблуждению, делают это потому, что мы всегда сопровождаем свои чувства представлениями.
В нашей жизни восприятия и представления, в нашей жизни мышления мы, несомненно, бодрствуем. Мы бы даже не подумали говорить о нашем бодрствующем состоянии если бы не определяли под этим определенное внутреннее состояние ума, которое присутствует, когда мы воспринимаем внешний мир в полностью осознанном состоянии и думаем о нем, формируя представления о нем.
Но мы не можем сказать, что мы бодрствуем в отношении своей эмоциональной жизни в том же смысле, что и в отношении своей перцептивной и образной жизни. Это всего лишь иллюзия – верить, что в отношении своей эмоциональной жизни, своей аффективной жизни, своей эмоциональной жизни человек бодрствует от пробуждения до засыпания так же, как и в отношении своего восприятия, мышления или представления.
Мы представляем себе не только внешние вещи, не только столы, стулья, деревья и облака, но и свои чувства; и, представляя свои чувства, мы бодрствуем в представлении чувств. Но сами чувства изливаются из подсознательной глубины души. Для наблюдающего внутренние душевные процессы, чувства, аффекты, эмоции, даже страсти не проявляются с большей внутренней ясностью, чем впечатления от сна. Впечатления от сна носят образный характер. Мы прекрасно умеем отличать их от внешних восприятий обычного сознания.
Наше сознание не более внимательно к реальным чувствам, чем к снам. Если бы мы сразу после пробуждения добавляли представление к каждому сну, не будучи в силах отличить сон от сновидческого представления, подобно тому как мы всегда добавляем мысле-образ или представление к своим чувствам, то мы бы также считали наши сны содержанием бодрствующего опыта. Сами по себе наши чувства в бодром состоянии не переживаются более чётко, чем наши сны.
И ещё меньше в состоянии бодрствования переживаются наши волевые импульсы. Относительно воли люди постоянно спят. Они что-то представляют, когда чего-то хотят; у них возникает мысленный образ, например, когда они – возьмем простой импульс воли – тянутся, чтобы что-то схватить. Но то, что на самом деле происходит в нашей умственной и физической жизни, когда мы тянемся, чтобы что-то притянуть к себе, остается в бессознательном так же, как и сон без сновидений. В это время мы как бы просыпаем свои чувства, как во сне со сновидением, и мы фактически спим без сновидений относительно своих импульсов воли.
Как эмоциональные существа, мы грезим, видим сны; как существа, стремящиеся к чему-то, мы спим даже в так называемом состоянии бодрствования, так что даже когда мы бодрствуем, от пробуждения до засыпания, мы бодрствуем лишь половиной своего существа, а другой половиной продолжаем спать.
Мы бодрствуем в отношении наших восприятий и нашей мыслительной жизни; мы спим и видим сны в отношении нашей волевой жизни и нашей эмоциональной жизни. Подобные вещи вряд ли можно доказать или подтвердить чем-либо более убедительным, чем то, на что уже намекалось. Распознавание подобных вещей зависит от способности правильно наблюдать за внутренней жизнью души.
Тот, кто способен правильно наблюдать за этой внутренней жизнью, неизбежно обнаружит внутреннюю психологическую эквивалентность чувств, аффектов, страстей и снов. Существует прекрасный трактат известного в этом городе Фридриха Теодора Вишера, прозванного В-Вишером, о «Сновидческих фантазиях», в котором он прекрасным образом рассматривает правильное наблюдение за родством переживаний чувств и страстей и миром сновидений.
Мы сознательно проходим через жизнь также и тогда, когда мы не окружены миром, который мы воспринимаем чувствами, миром, который мы мыслим, а, когда мы окружены таким миром, о котором мы можем только мечтать, грезить в наших чувствах, относительно которого мы, находясь в нём, ничего не переживаем в качестве волевых импульсов, подобно тому, собственно, как во время сна не переживаем относительно окружающего нас физического мира.
Но мир, который совсем не переживается нашими внешними чувствами во время сна, тем не менее, нас окружает. И также точно, как нас окружают столы и стулья и другие предметы в комнате, в которой мы спим, и о которых мы не знаем во время сна, также точно человек ничего не знает и о мире, из которого приходят импульсы его чувств и волений, так как он постоянно спит относительно этого мира. Мир, по отношению к которому мы постоянно спим – это тот, который мы разделяем с человеческими душами, которые больше не воплощены в физических телах.
С разных точек зрения мы пытались преодолеть разрыв между так называемыми живыми и так называемыми мертвыми, используя духовную науку. Мы также можем построить этот мост концептуально, признавая, что в нашем обычном бодрствующем состоянии мы связаны с теми, кто воплощен в физических телах, потому что они доступны нашему восприятию и нашей мыслительной жизни. В нашем обычном бодрствующем состоянии мы не связаны с так называемыми мертвыми, потому что мы постоянно спим, воспринимая часть окружающего нас мира. Если бы мы могли проникнуть в мир, в котором спим, мы бы больше не были отделены от мира, в котором человечество живет между смертью и новым рождением.
Подобно тому, как нас окружает воздух, так и нас окружает мир, в котором человечество существует между смертью и новым рождением. Однако мы ничего не знаем об этом мире по уже упомянутой причине: потому что мы спим, не осознавая его. Ясновидящее сознание, как мы его часто характеризовали, приводит к познанию этого мира, который иначе остаётся незамеченным – того мира, в котором человек существует между смертью и новым рождением.
Проникнуть в этот мир таким образом, чтобы прийти к определённой уверенности в том, что собственная душа проходит через врата смерти, оставаясь достаточно живой, чтобы войти в другой мир и вернуться в новой земной жизни, относительно несложно, если осторожно позволить душе находиться под влиянием содержания книги «Как достичь познания о высших мирах?» или подобных ей книг.
Гораздо сложнее проникнуть в этот мир, который человек переживает между смертью и новым рождением, таким образом, чтобы установить конкретные, определённые связи между человеком здесь, в физическом теле, и конкретными умершими людьми. Эти связи всегда присутствуют в определённой форме, по крайней мере, между некоторыми живущими существами и некоторыми умершими существами. Но именно в том, что я уже сказал сегодня, можно увидеть причины, по которым люди не осознают, что всегда существуют связи между ними и так называемыми умершими.
Именно то, что переживает воспринимающее сознание, устанавливая связь с отдельными умершими существами, может научить нас тому, почему люди в обычном бодрствующем сознании ничего не знают о своих отношениях с мертвыми, которые, как я уже говорил, всегда имеются, как реальные отношения. Если такие сознательные связи должны быть установлены между воспринимающим, пробуждающимся сознанием и определенными умершими людьми, необходимо приобрести определенные душевные переживания, совершенно отличные от тех душевных переживаний, к которым мы привыкли в бодрствующем сознании.
Именно в этой области становится очевидным, как необходимо отбросить все привычки, выработанные для восприятия физической среды, и заменить их другими, если мы хотим проникнуть в конкретный духовный мир с помощью воспринимающего сознания.
Если воспринимающий человек стоит перед очень конкретным, так называемым умершим человеком, то он, безусловно, может правильно общаться с ним, но он должен преодолеть определенные душевные привычки. То, как некий человек в таком случае душевно воспринимает вещи, естественно, вызывает чувство беспокойства у того, кому подобные идеи совершенно незнакомы.
Когда мы здесь, в физическом мире, стоим лицом к лицу с другим человеком и беседуем с ним, то знаем, что, когда мы что-то говорим другому человеку, сказанное исходит из наших собственных голосовых связок, так сказать, излучается от нас и передается другому человеку. И когда он отвечает нам или что-то сообщает нам в ответ, это излучается из его голосовых связок и возвращается к нам. Совсем другое дело, когда осуществляется конкретная связь между воспринимающим сознанием и конкретным умершим человеком.
В этом случае необходимо полностью переориентироваться. Когда мы сами что-то сообщаем умершему, когда мы задаем ему вопрос, когда мы что-то говорим ему, тогда – как бы странно это ни звучало – мы должны приобрести способность воспринимать, что то, что мы сами говорим, исходит как бы от него, возвращается к нам. Чтобы общаться с умершим человеком, мы должны уметь полностью отстраниться от себя и вжиться внутрь него таким образом, чтобы он действительно говорил, когда мы задаем ему вопрос, когда мы общаемся с ним.
И снова, когда «умершие» отвечают нам, когда хотят общаться с нами, это как бы исходит из нашей собственной души; это заявляет о себе таким образом, что мы знаем, что оно, так сказать, излучается от нас. Поэтому мы должны полностью перевернуться, изменить свою точку зрения, если хотим вступить в реальные отношения с конкретным умершим человеком. Хотя это можно охарактеризовать просто, это чрезвычайно сложная вещь в сфере психического опыта. Вести себя практически противоположно тому, к чему человек привык в физическом мире, крайне трудно. Подлинное общение с так называемыми умершими возможно только при таких условиях.
Однако, если учесть, что нужно полностью переучиться внутренне, вы поймете, что отношения всегда могут существовать между так называемыми живыми и так называемыми мертвыми, но так называемые живые будут проявлять мало желания признавать эти отношения. Ибо живые привыкли – и это гораздо важнее, чем обычно думают, – воспринимать, когда они сами что-то говорят, как исходящее от них самих; и, когда другой человек что-то говорит, воспринимать это как исходящее от него. И любой, кто полностью застрял в предрассудках физического мира, конечно же, сочтет то, что я только что выразил, совершенно глупым. Но дело в том, что невозможно проникнуть в духовный мир, не ознакомившись с тем фактом, что многое в духовном мире – я говорю «многое», а не «всё» – на самом деле является полной противоположностью тому привычному, которое мы приобрели здесь, в физическом мире. И одна из таких фундаментальных противоположностей – это то, что я только что объяснил. Только оказавшись, посредством практики интимных упражнений, в таком незнакомом мире, можно составить суждение о природе обычных отношений каждого человека с определенными умершими людьми, о том, как осуществляются эти отношения.
Как я уже сказал, эти отношения постоянно существуют. Мы просто обязаны, если хотим сосредоточиться на этих отношениях, не забывать, что помимо обычных полярно противоположных переживаний дня – бодрствования и сна – мы должны добавить два других, которые особенно важны.
Эти состояния имеют отношение к взаимоотношениям между так называемыми живыми и так называемыми мертвыми, но осознанное их переживание противоречит обычным человеческим привычкам. Помимо обычного бодрствования и сна, существуют засыпание и пробуждение. Эти мимолетные состояния засыпания и пробуждения так же важны для всей душевной жизни человека, как и продолжительный сон и бодрствование, они действительно существуют.
Человек не замечает момент пробуждения, потому что полное пробуждение следует почти сразу же, и люди не склонны воспринимать так быстро происходящее, как это было бы необходимо, если бы они хотели уловить мимолетный момент пробуждения; он заглушается, притупляется последующей жизнью бодрствования.
В более наивных обществах, где существовали некоторые знания о подобных вещах, также размышляли о том, что это значит для человеческой души. Однако эти вещи постепенно исчезают по мере развития материализма.
Среди наивных, более примитивных людей в сельской местности до сих пор часто можно услышать фразу: «Проснувшись, не следует сразу смотреть в ярко освещенное окно; не следует сразу открывать глаза». Такие рассуждения возникают из очень глубокого инстинкта – инстинкта не заглушать сразу момент пробуждения суетой и шумом бодрствующей жизни, чтобы суметь уловить что-то из того, что присутствует в этот момент. Не менее важен и момент засыпания, но обычно человек сразу засыпает, затем сознание прекращается. И поэтому момент засыпания не получает должного внимания со стороны обычного сознания.
Но именно то, что оказывается важным для отношений человека, воплощенного здесь, в физическом мире, с умершими, – это то, что можно пережить, и действительно переживается, в момент засыпания и в момент пробуждения. Такие вещи, конечно, можно наблюдать только с помощью созерцающего сознания.
Но если созерцающему удалось установить такие отношения с определенными умершими – отношения, которые могут быть установлены только посредством вышеупомянутой полной трансформации и переориентации состояния души, – то он может также оценить фактические, но бессознательные отношения между так называемыми живыми и так называемыми умершими.
Наиболее благоприятный момент для передачи умершим всех отношений, которые мы сами выработали в своих душах с конкретными умершими, – это момент засыпания. А наиболее благоприятный момент для получения ответов и посланий от умерших в земную физическую жизнь – это момент пробуждения.
Не стоит беспокоиться о том, что сказанное мной подразумевает, будто человек, засыпая, задает вопрос мертвым, посылает им сообщение и получает ответ или совет только в момент пробуждения.
В сверхчувственном мире временные отношения совершенно иные. То, что в физическом мире разделено часами, не обязательно должно быть разделено и в реальной сверхъестественной жизни. Можно с уверенностью сказать, что, если здесь, в физической жизни, задавая кому-то вопрос, человек сразу ожидает ответа, то там он переживает отношения именно так, что, задавая вопросы мертвым перед сном, он получает ответ в момент пробуждения. Эти отношения действительно всегда существуют между живыми и мертвыми.
В действительности, каждый человек, потерявший близких в физическом мире в результате смерти, имеет такие отношения, которые наиболее ярко проявляются в момент засыпания и пробуждения. Они просто не осознаются, потому что эти благоприятные моменты быстро проходят, и люди не привыкли впитывать в сознание то, что приближается к их душе в эти мимолетные мгновения.
Чтобы удержать то, что доходит до нас в такие короткие моменты, нет ничего более подходящего, чем обращение к более тонким, изысканным мыслям духовной науки. Те, кто постигает духовную науку таким образом, что это не просто интеллектуальное знание, а внутренняя субстанция самой души, нечто, постигаемое не только разумом, но и любовью, так что оно полностью пронизывает душу; те, кто не просто цепляется за идеи духовной науки с научным любопытством или жаждой знаний, но преследует их с любовью, для них эта самая любовь наполняет душу такой силой, что с определенной степенью внимательности они постепенно осознают огромное значение моментов засыпания и пробуждения, как здесь уже говорилось.
Чем глубже духовная наука проникает в души людей, тем больше люди будут включать в реальную жизнь не только то, что они переживают в бодрствующем состоянии, но и то, что приходит к ним из сверхчувственного мира, когда они засыпают, и особенно когда просыпаются. Нам необходимо четко понимать, что мы можем установить такие реальные отношения, о которых я сейчас говорю, только с теми умершими, с которыми мы каким-то образом связаны кармически. Но мы связаны кармически с гораздо большим количеством душ, чем нам кажется. Для сознательного или бессознательного общения между живыми и мертвыми кармическая связь так же важна, как и фокусировка взгляда на чувственном объекте для его восприятия. Подобно тому, как должно быть установлено чувственное восприятие, так и для общения между живыми и мертвыми необходимо наличие определенных кармических отношений между ними, или, по крайней мере, их установление.
Если мы рассмотрим момент засыпания, то это самый подходящий момент, чтобы передать кому-то, кто ушел из жизни, кому-то дорогому и ценному для нас, кому-то, с кем мы были связаны кармически, то, какие отношения мы развили. Момент засыпания особенно хорошо подходит для этого. Мы естественным образом развиваем наши отношения с умершими, с которыми мы кармически связаны, в течение бодрствующей жизни, от пробуждения до засыпания.
Мы помним умерших. Все, о чем мы думаем в связи с умершими, все, что мы хотели бы им передать, хотели бы им рассказать, сливается воедино в момент засыпания и, даже если это остается для нас неосознанным, достигает умерших через обычное сознание. Однако определенное состояние ума особенно благоприятно для этих коммуникаций, в то время как другое состояние ума неблагоприятно.
Видите ли, просто сухой, холодный способ мышления об умерших вряд ли способствует истинному общению с ними. Если мы хотим, чтобы момент засыпания действительно стал вратами, через которые наши собственные переживания души, связанные с умершими, могли бы проникнуть к ним, то мы должны взаимодействовать с умершими в бодрствующем состоянии иначе, чем посредством холодных, сухих мыслей. Мы должны попытаться пробудить мысли, которые связывали нас с умершими, когда они еще были здесь, среди так называемых живых. Но при этом мы должны особенно наполнить эти мысли тем, что может установить эмоциональную связь. Безразличное мышление об умерших мало помогает.
Но всё, что поддерживает эмоциональную связь с ними, полезно вспоминать. Например, как мы были здесь или там с умершими при их жизни, как мы просто беседовали с ними, проявляя живой интерес, основанный на чувствах, к чему-то, что особенно их интересовало; или, например, вспомнить ситуацию внутри себя, когда мы пребывали с умершим вместе в этой жизни, и что-то, что глубоко тронуло его, и тронуло нас самих, или наоборот, как возникает искушение поделиться чем-то пережитым, потому что любишь другого, чтобы пережить это вместе. Не сухими мыслями, а мыслями, наполненными любовью, теплом! Эти мысли остаются в нашей душе до момента засыпания. И там находится врата, через которые они благополучно достигают умершего как послание.
Нам не следует обманывать себя в этом отношении. Нам снится умерший человек. Когда нам снится умерший человек, это во многих случаях – конечно, не во всех – отражает реальные отношения с умершим. Но то, что нам снится, когда это происходит после момента засыпания, на самом деле является лишь снообразным, грёзо-образным преобразованием того, что мы сообщаем умершему.
Мы не переживаем момент засыпания, когда подобные описанные мысли действительно передаются умершему, потому что этот момент засыпания пролетает так быстро. Но этот момент засыпания на самом деле резонирует в последующем сне, исчезает во сне.
Если мы правильно понимаем этот вопрос, мы не будем интерпретировать сны об умерших как послания от умерших. Это возможно, но обычно это не так. Это импульсы, которые приходят в наше сознание и подсказывают нам, что будет дальше. Если нам снится умерший человек, это означает, что накануне мы направили такую мысль к умершему, намеренно или непроизвольно, как я описал.
Эта мысль дошла до умершего, и сон показывает нам, что мы действительно говорили с ним. То, что умерший затем отвечает нам, то, что он нам сообщает – эти послания от умершего – особенно легко приходят в момент пробуждения. И так называемым живым было бы гораздо легче к ним приспособиться, если бы у них только было время и желание в наше время уделить немного внимания тому, что всплывает между строк жизни из самых глубин сознания.
Да, современный человек тщеславен и эгоистичен, и когда что-то возникает в его душе, он обычно осознает, что это результат его собственного гения. Смирение – это действительно напоминание, заложенное в жизни; быть смиренным в своем внутреннем мире не так-то просто для человека. Быть смиренным также означает по-настоящему научиться различать то, что исходит из собственной силы души, и то, что исходит из внешних, сверхъестественных импульсов.
Подобно тому, как человек с воспринимающим сознанием чувствует и воспринимает ответ мертвых, восстающих из его собственной души, так и эти ответы от мертвых, эти послания от мертвых, возникают из глубин души в часы бодрствования, от бодрствования до засыпания. Однако можно сказать: подобно тому, как люди не видят звезд днем – хотя они постоянно находятся на небе – потому что солнечный свет их заглушает, так и люди не воспринимают в своем обычном сознании то, что постоянно возникает из глубин их души, потому что внешняя жизнь, вызванная чувственными впечатлениями, заглушает это. Когда человек, я бы сказал, глубоко знакомится с своей собственной душой, когда он учится отличать то, из чего мы сами произошли, от того, что звучит как нечто чуждое внутри его собственной души, тогда он постепенно учится распознавать послания от мертвых даже в бодрствующей жизни.
Но затем с этим осознанием связывается нечто чрезвычайно важное. Тогда он говорит себе: мы на самом деле не отделены от мертвых; мертвые живут среди нас. Они не заявляют о себе так же, как другие чувственные существа, посылающие нам свои импульсы извне, а скорее заявляют о себе изнутри; они говорят с нами через наше собственное внутреннее существо; они несут нас.
Однако человечеству, как нынешнему, так и ближайшему будущему, будет трудно, как бы сильно это ни требовалось, перестать верить, что импульсы, движущие его действиями, исходят исключительно из чувственного мира, признать, что в том, что мы называем нашими социальными и другими аспектами жизни, живут не только так называемые живые, но и так называемые умершие; что мертвые всегда присутствуют и активны внутри нас и через нас.
Древние народы знали это в мифологической форме. Когда они почитали умерших, как вождей племен или богов-предков, это проистекало из их атавистического осознания того, что мертвые всегда присутствуют, что они всегда активны через живых.
Это осознание, по вполне понятным причинам, должно было быть утрачено человечеством, но оно должно вернуться! Нам придется снова осознать, что мертвые вокруг нас, что мертвые говорят через наши души, что мы общаемся с мертвыми.
Необходимо признать, что духовная наука должна задаться вопросом, какова жизнь на самом деле, имея в виду, что внешняя наука неизбежно вводит нас в заблуждение относительно жизни, потому что она не может отличить то, что исходит из чувственного мира, от того, что исходит из сверхчувственного мира.
Наша историография, по сути, постепенно превратилась в нечто совершенно гротескно бессмысленное. Мы говорим об идеях, которые должны жить в истории, как будто эти идеи прилетели, как колибри или другие птицы, в то время как на самом деле импульсы, которые часто присутствуют, как исторические импульсы, – это именно импульсы, пришедшие от мертвых.
Необходимо развивать осознание общности жизни с умершими. И по мере развития этого осознания, по мере того как духовная жизнь человека совершенствуется благодаря понятиям духовной науки – которые способны совершенствовать человеческую жизнь только тогда, когда воспринимаются не теоретически, а не с любовью, – по мере всего этого, умершие, в некотором смысле, станут присутствовать в сознании человечества.
Тогда та большая часть реальности, которая сегодня остается бессознательной и не учитываемой, будет принята во внимание. Только тогда мы сможем жить в полноте реальности. Это задача для человечества настоящего времени, ибо человечество сейчас переживает великую катастрофу. Более глубокие причины возникновения этой катастрофы заключаются в том, что люди забыли, как нужно жить.
Из-за материалистического сознания люди далеки от реальности. Они считают себя близкими к реальности, потому что признают только одну ее часть – чувственную реальность, а другую часть считают фантазией; но именно отказываясь признавать одну половину реальности, они отделяют себя от нее. Это мешает им прийти к подлинно глубокому пониманию реальности. Если бы только люди понимали, что то, что я только что сказал, содержит много действительно полезной информации для настоящего времени!
Наши дети и молодежь сегодня изучают историю. В нашу эпоху, и уже давно, люди привыкли изучать то, что они считают историей. Но сколько же люди на самом деле узнали из истории? Сегодня, сталкиваясь с событиями, происходящими каждый час, как элементарные явления, люди очень часто задают себе вопрос: чему нас учит история? – Эту фразу можно повторять снова и снова. Из истории можно узнать то или иное. Но люди ничего не узнают из самой реальности. Никогда прежде не было столько, чему можно было бы научиться из реальности, как за последние три с половиной года.
Бесчисленное множество людей «спят за рулем», когда дело касается этой бесконечно важной реальности. Когда начались эти катастрофические события, очень умные люди, которые считали, что многому научились из истории, говорили о том, как долго могут продлиться эти военные события, как они их называли. Приводя любые аргументы, которые они могли привести в подтверждение своих утверждений, они говорили: от четырех до шести месяцев.
Согласно имеющимся знаниям, эта военная катастрофа никак не могла длиться дольше. В конце концов, такие заявления делали эксперты. Однако факты оказались иными. И, конечно же, не обязательно быть недалеким человеком, чтобы поддаться влиянию того, что сегодня называют историей, и судить подобным образом.
В 1789 году по-настоящему выдающийся человек занял должность профессора истории в университете и произнес вступительную речь, в которой заявил, что история учит, что весьма вероятно, что в будущем народы Европы действительно будут иметь всевозможные конфликты друг с другом, но они больше не смогут разрывать друг друга на части; человечество просто слишком развито для этого. В 1789 году значительный человек, Фридрих Шиллер, сделал это заявление, вступив в должность профессора, опираясь на историческую перспективу, которой сам Шиллер мог посвятить себя, и совершенно справедливо. Но что последовало за словами Шиллера? – Французская революция и великие войны начала XIX века.
И если результатом знания истории было убеждение, что народы Европы, как члены одной великой семьи, никогда больше не смогут рвать друг друга на части, то все события настоящего стали бы еще более невозможными.
В 1789 году немаленький человек, Фридрих Шиллер, сделал это заявление, вступая в должность профессора, опираясь на собственную историческую перспективу, и совершенно справедливо. Как ни странно это звучит, необходимо переосмыслить эти вещи.
То, что называют историей, вовсе не история. В исторической жизни человечества действуют сверхчувственные силы. Мертвые влияют на историческую жизнь, и правильное суждение об истории возникнет только тогда, когда это суждение будет основано на духовной науке. Пока этого не произойдет, история никогда, никого, ничему не научит, история никогда не станет практической наукой, она никогда не будет пригодна для выработки аксиом о том, что должно произойти. Вот почему человечество так беспомощно перед лицом сегодняшних событий, потому что в наше время необходимо, чтобы духовно-научные аксиомы превратились в практические основы жизни. Пока этого не произойдет, катастрофические события невозможно по-настоящему преодолеть.
Я уже говорил, что мысли, возникающие из связи с умершим человеком и запоминающиеся таким образом, что мы помним и эту душевную связь, особенно благоприятны для сближения с умершим. Получение ответа от покойного, и особенно влияние покойного на нашу жизнь, особенно выгодно, если мы действительно знаем его, если у нас есть возможность проникнуть в его сущность.
Духовная наука также может дать импульс для постижения сущности других людей. Сегодня, именно из-за материалистической природы наших душ, людям практически невозможно по-настоящему узнать друг друга при жизни. Они считают, что знают друг друга, но на самом деле просто проходят мимо, разговаривают, не слыша друг друга.
Сегодня можно быть женатым на ком-то тридцать лет и более – недостаточно, чтобы знать его. Для познания сущности другого человека требуется определенная утонченность души. Если человек может познать сущность другого, как свою собственную, то выполняется необходимое условие, чтобы призвать его сущность перед своей душой. Если мы, визуализируя нечто такое, что эмоционально связывает нас с умершим человеком, которому мы хотим задать вопросы, и ярко представляем его сущность, то непременно получим ответ; тогда нашей задачей является развить необходимое осознание взаимодействия между тем, что мы обращаем к умершим, и тем, что вернётся от них, когда мы вспомним упомянутые интимные связи.
Тогда, возможно, что то, что мы принесем умершим, найдет отклик, если мы сможем ярко представить себя перед их душой и их перед своей душой, по-настоящему и с пониманием постигнув то, что мы получили от их сущности. Созерцающее сознание может пролить свет на многие другие конкретные отношения с умершими.
Сегодня я расскажу еще об одном. Видите ли, когда те, кто, как наши родственники, друзья или люди, иным образом кармически связанные с нами, проходят через врата смерти, будь то дети, молодые люди или пожилые люди, если наблюдать с помощью созерцающего сознания за отношениями с различными умершими, можно сказать следующее об этом переходе на разных этапах жизни.
Когда дети или молодые люди проходят через врата смерти, можно наблюдать их связь с теми, кто остался. Если описать это так: дети или молодые люди не теряют тех, кто был их родственниками здесь; они фактически остаются непосредственно присутствующими в их окружении. И то, что мы воспринимаем как боль, как горе, приобретает свой характер именно из этого.
Когда человек, обладающий проницательным восприятием, наблюдает эмоциональную боль, которую испытывает мать или отец по умершему ребенку, эта эмоциональная боль совершенно отличается от боли, которую испытывает молодой человек, когда умирает пожилой человек. Конечно, на поверхностном, внешнем уровне эти эмоциональные переживания более или менее одинаковы, но, если понять их глубже, они принципиально различны.
Умершие молодые люди не уходят; они фактически остаются – так можно описать эту связь – и они продолжают жить вместе с нашими душами, продолжают жить в наших душах. И та боль, которую мы чувствуем, то горе, которое мы чувствуем – это фактически то, что сами умершие молодые люди испытывают внутри нас.
Это передается в нашу боль, в наше горе. Они остаются с нами. Это трансформация их собственной боли, которая не обязательно должна быть болью, но становится болью для нас, когда проявляется в наших душах.
Горе, которое человек испытывает по поводу смерти пожилого человека, на самом деле является лично пережитой болью. Я бы сказал, это не столько сострадательная боль, сколько эгоистичная боль, собственная эгоистичная боль. Ибо если описать с точки зрения созерцающего отношение молодого человека, оставшегося в живых, к ушедшему пожилому, можно сказать: ушедший пожилой человек не теряет нас. Мы не теряем молодого ушедшего; ушедший пожилой человек не теряет нас, тех, кто остался.
В какой-то мере они забирают с собой душу, несут её с собой вместе с её силами в своём дальнейшем путешествии. Но они не теряют тех, кто остался здесь. И поэтому отношения с ушедшим пожилым человеком совершенно отличаются от отношений с ушедшим молодым человеком. У ушедшего пожилого человека нет склонности жить в душе того, кто остался, потому что он забирает с собой свою внутреннюю сущность, отпечаток внутренней сущности.
Знание того, что я только что сказал, отнюдь не является незначительным в жизни, потому что оно проливает очень специфический свет на то, что мы называем памятью об умерших. В отношении молодых людей полезно оживить эту память – то есть, культ мертвых – таким образом, чтобы она оставалась более общей, чтобы мы упорядочивали мысли, ритуалы или другие вещи, призванные культивировать память, таким образом, чтобы меньше фокусироваться на личности, на личных аспектах покойного, а скорее испытывать глубокие чувства к миру, мысли о мире в связи с умершим.
Человек, умерший молодым, чувствует себя спокойно в этих рамках. В отношении человека, умершего в более зрелом возрасте, особенно полезно иметь возможность обратиться к его индивидуальности, сформировать мысли, направленные на него, таким образом, чтобы они соответствовали его личности, формировались его личностью. Когда кто-то умирает молодым, особенно хорошо, если похоронная церемония организована таким образом, чтобы создать своего рода общепринятый ритуал, имеющий символическое значение.
Для молодых людей больше подходит католическая похоронная служба, поскольку в она уделяет меньше внимания индивидуальным обстоятельствам или вовсе не уделяет им внимания, являясь символической, универсальной похоронной службой для всех. Для оставшихся с нами душ тех, кто умер молодыми, лучше всего подходят универсальные мировые символы и универсальные чувства по отношению к миру посредством универсальных обрядов, одинаково применимых ко всем.
Для тех же, кто умирает в более зрелом возрасте, лучше подходит протестантская похоронная служба, которая больше фокусируется на истории жизни человека и больше связана с личными аспектами покойного. И даже в индивидуальном поминовении, посвященном такому усопшему, предпочтительнее то, что лично связано с ним, что применимо не ко всем умершим, а только к нему.
Знание этих вещей позволяет нашей душевной жизни стать более тонкой и дифференцированной по отношению к усопшему. Мы учимся различать, как душа должна вести себя по отношению к молодому или пожилому человеку, который ушел из жизни.
Жизнь обогащается в своих самых сокровенных аспектах, когда мы принимаем идею, почерпнутую из духовной науки, о том, что мы связаны не только с душами, обитающими в физических телах, но и с бестелесными душами. Только тогда человечество по-настоящему входит в полноту реальности. Необходимо снова и снова повторять: разговоры о духе в целом не приведут нас далеко.
Разговоры о духовной жизни в целом, как это делают некоторые философы, или как те, кто считает, что может преодолеть материализм, говоря в целом о духе, духе и ещё раз о духе, – это тоже не приведёт нас далеко. Мы должны набраться смелости – а в наши дни это, безусловно, требует определённой смелости – чтобы проникнуть в конкретную духовную жизнь. Мы должны набраться смелости, чтобы без оговорок признать такие условия, как мы уже обсуждали сегодня, перед окружающим миром, каким бы сильным ни было сейчас презрение тех, кто мыслит материалистически.
Сегодня невозможно понять, насколько бесконечно губительно для человечества, бесконечно катастрофично это связано с тем, что люди, особенно в самых важных частях мира, ничего об этом не знают и поэтому не задумываются об этом, и поэтому настолько далеки от реальности, которая в таком случае должна их сокрушительно поглотить. Нынешняя глобальная катастрофа будет приписана самым разным импульсам, кроме тех, в которых она действительно берет свое начало в самом глубоком смысле.
Здесь уместно поразмышлять о всей значимости антропософски ориентированного, духовно-научного мировоззрения, подобного тому, которое мы здесь обсуждаем, для европейской душевно-духовной жизни. То, как люди относятся к духу и его содержанию, будет иметь огромное значение в недалеком будущем. Ибо в жизни человечества разворачиваются важные, судьбоносные события.
Их просто невозможно избежать, если не удастся пробудиться от сонливости, в которой, к сожалению, находятся многие люди, более глубокого размышления над определенными вопросами, чем это имело место в Европе на протяжении веков. В наше время людям крайне необходимо научиться переосмысливать.
На самом деле, можно наблюдать, как люди переосмысливают; вопрос лишь в том, делают ли они это по-настоящему глубоко, полностью игнорируют его или же делают это так, как это делают сейчас многие. Можно видеть, что люди переосмысливают, но иногда результаты оказываются довольно странными. Можно привести назвать сотни примеров, тысячи примеров.
Но, видите ли, одним из тех, кто за последние три с половиной года претерпел ужасную перемену взглядов, является бывший французский социалист и журналист Гюстав Эрве. Он издает газету под названием «Gloire», изменив менее провокационное название.
Этот Эрве, по сути, один из тех, кто сейчас пишет в духе самого яростного французского шовинизма. Можно сказать, что даже по сравнению с таким тигро-подобным, быкоподобным шовинистом, как Клемансо, Эрве на самом деле еще более французский шовинист изменивший свое мнение. Четыре года назад он был еще довольно космополитичным, высмеивая любого, кто был хоть как-то, я даже не хочу сказать, французским шовинистом, а просто французским националистом. Этот Эрве был настоящим космополитом.
Теперь же его тексты настолько ядовиты, что из каждой прочитанной строки можно понять: он предпочел бы, чтобы французский триколор стал символом подавления всего враждебного Франции.
Надо признать, что до войны он сделал важное заявление, звучавшее так: «Триколор должен быть отправлен на свалку!». – И этот человек, ныне является одним из самых шовинистически настроенных французов. Он был настолько недальновиден в своих антинационалистических взглядах, что осмелился сказать: «Триколор – он имел в виду французский флаг, символ Франции – должен быть отправлен на свалку!». – Он тогда настолько презирал всё национальное.
Он уже изменил свое мнение, переосмыслил свои взгляды, естественно, не очень глубоко. Что должно произойти в данный момент, то и происходит, важно это отметить; вопрос лишь в том, как это обернется для каждого человека, как каждый действительно исполнит свой долг перед человечеством. Прежде всего, этот процесс переосмысления требует от европейцев не упустить из виду судьбоносные события, разворачивающиеся сейчас для всего человечества.
В Азии, и, собственно, на Востоке в целом, формируется ряд суждений о Европе, особенно о Центральной Европе – поскольку в настоящее время нас в первую очередь интересует Центральная Европа, – суждений, которые постепенно сложатся в исторические импульсы. Восток, японцы, индийцы, китайцы все чаще чувствуют себя обязанными развивать определенные импульсы. И в значительной степени такие импульсы уже сформировались. В определенной степени ведущие деятели Востока высказали суждения, особенно о характере Центральной Европы и, в частности, Германии, которые следует тщательно обдумать, поскольку то, что содержится в этих импульсах, станет историей в недалеком будущем.
Это выглядит очень странно, но сегодня следует развивать тонкую чувствительность к таким вещам; следует понимать, что сегодня необходимо немного предвидеть то, что должно произойти, чтобы идти в ногу с реальностью. Восточные народы, готовящиеся к отношениям с Европой, формируют свои суждения, которые определят будущую мировую политику, придерживаясь своих многовековых взглядов на душевно-духовную жизнь. Они видят то, что происходило в Европе на протяжении веков, но видят это лишь односторонне, потому что Европа, именно Центральная Европа, раскрывает им свою природу односторонне. И во что же верят восточные народы, например, относительно центральноевропейской натуры?
Они верят в то, во что должны верить, основываясь на том, что видят наиболее ясно. Они верят, что Центральная Европа особенно одарена в организации государственных, торговых и других дел; что Центральная Европа особенно подчинена внешней науке, преподаваемой в европейских школах, покорилась авторитету этой науки.
Эти восточные народы не могут оценить ни то, что исходит от этой государственной организации, ни то, что исходит от науки, ибо они осознают, что они движимы совершенно иными импульсами древней духовности, чем те, которыми обладаем мы, европейцы.
Ведущий восточный народ, например, не впечатлен тем, что, даёт европейское естествознание. Его не впечатляет то, что производит европейская промышленность, даже если он внешне будет перенимать её, как это делают японцы; его никогда не впечатлит то, на что способна европейская организация. Ибо он осознаёт, что всё это не имеет никакого отношения к истинной сущности вещей. Он чувствует связь между своей душой и душой Вселенной. Он чувствует себя духовно близким к душе Вселенной.
Давайте предельно проясним этот вопрос. С той точки зрения, которую мы использовали здесь или где-либо еще сегодня, восточный мир мог бы подойти к делам совершенно иначе, чем с европейским механизмом, европейской организацией, европейской внешней интеллектуальной наукой.
И, как бы странно это ни казалось, можно также обратить внимание на следующее: что бы сказал Восток, если бы знал, что из того, что интеллектуальная жизнь Европы создала благодаря Гердеру, Шиллеру, Гёте и романтикам, может возникнуть истинное, конкретно-духовное созерцание мира, добавляющее нечто особенное к восточному духовному пониманию, нечто, чего Восток не может найти в силу своих склонностей, но что он мог бы оценить, с чем он мог бы соприкоснуться?
Конечно, можно сказать: Гёте хорошо известен во всем мире, и лидеры восточной интеллектуальной жизни также могут познакомиться с Гёте, и Гёте является неисчерпаемым источником для интеллектуальной жизни Центральной Европы. Всё это абсолютная правда. Но достигла ли Центральная Европа уже того момента, когда она действительно признаёт Гёте таким источником? – На эту тему можно сказать, что Восток рассматривает то, что Центральная Европа смогла создать из Гёте.
Теперь можно привести множество примеров. Приведу лишь один пример: Центральная Европа молча игнорировала важнейшие идеи Гёте, но при этом в ней существовало Общество Гёте. Это Общество было основано в поистине удачный момент. Отправная точка была превосходной. Можно сказать, что немногие обстоятельства были столь благоприятны для подобных вещей, как в конце 1880-х годов.
Когда последний потомок Гёте завещал своё имение принцессе, всё можно было начать хорошо, всё можно было хорошо организовать и получить первоначальный импульс, из которого можно было бы поверить: теперь мы высвободим духовные ресурсы Гёте! Многое произошло, и Общество Гёте было основано именно тогда.
Но давайте рассмотрим восточного человека, который говорит, что в восточной жизни душа напрямую связана с мировой душой, а там, на Западе, существуют государственные и общественные организации, там есть машины и промышленность, наука, преподаваемая в школах, которая оказывает огромное влияние на души людей. Но между человеческой душой и душой Вселенной нет никакой связи.
Если бы он знал, какие скрытые связи там таятся, если бы знал, что может быть, исходя из того, что можно почерпнуть из творчества Гёте, он бы говорил, думал и чувствовал иначе. Но что он видит? – Он мог бы сказать, что да, этой Центральной Европе удалось основать Общество Гёте в честь одного из величайших умов. Но она сделала президентом этого Общества Гёте бывшего министра финансов.
Это многозначительный символ. Можно сказать, что стремление сделать мир познающим должно жить в наших душах: из истоков немецкого духа могут проистекать импульсы духовной науки. Их не будут игнорировать там, на Востоке. Если бы эти аспекты были проигнорированы, на Востоке неизбежно сформировалось бы историческое суждение, что эта центральноевропейская культура на самом деле вредна для человечества, и это суждение прочно укоренилось.
Безусловно, ситуация изменилась бы, если бы стало известно, что эта центральноевропейская интеллектуальная жизнь способна преобразовывать даже самые механические аспекты системы в красоту, в душу, благодаря тем импульсам, которыми она обладает и которые может развить, превратить в истинное понимание и обработку сверхчувственного. Таким образом, она могла бы оказывать влияние в одном направлении.
А теперь давайте посмотрим на другую сторону. На Западе, в Америке, не только центральноевропейская жизнь, но и вся европейская жизнь рассматривается так, как её можно понять только извне, потому что, конечно, мы видим не только Общество Гёте во главе с бывшим министром финансов, но и другие вещи подобным образом, но не то, что может жить в душах так же, как то, что проходит через наши души сегодня. В то время как на Востоке говорят, что Европа, сам европейский образ жизни вреден, в Америке все такие общества, как «Общество Гёте», считают излишеством.
Для создания машин, управления промышленными организациями, основания обществ Гёте с людьми, которые понимают гётевскую науку не так актуально, как умение составления финансовых бюджетов, – а всё это могут делать и сами американцы.
Но то, что исходит от Гёте, как глубочайший источник духовной жизни, американцы получить не могут; они могут это почерпнуть только у жителей Центральной Европы. Это не какая-то мистическая причуда, мои дорогие друзья; это глубоко связано с практическими потребностями нашего настоящего: как нам реагировать на импульсы, сделать всё, что в наших силах, чтобы мир узнал, почувствовал, какая духовность может существовать в европейской культуре, какие пути к трансцендентному она может вести в настоящее время?
Сегодня, как никогда, необходимо помнить, что духовная наука, в том виде, в каком мы ее понимаем, – это не только то, что мы хотим сделать для своих собственных душ, но и то, что духовная наука должна стать чем-то, посредством чего мы, как люди в истинном смысле этого слова, как народы Центральной Европы, можем выполнить свою задачу в развитии человечества.