Продолжение перевода 174-Б тома
XI. ЛЕКЦИЯ
Штуттгарт, 15 Мая 1917г.
В этом сегодняшнем продолжении рассмотрений, которые я на этот раз мог предложить здесь в Штуттгарте, речь пойдёт о том, что я хотел бы добавить к уже сказанному, чтобы это в определенной мере завершить.
Было бы лучше, если бы в первую очередь я продолжил то, что составляло часть моих замечаний на вчерашней публичной лекции. Там мы увидели, как человеческая душа, в своей триединой природе, имеет отношения к физическому и духовному. И было особенно подчеркнуто, что эмоциональный элемент души имеет отношение к телу, к жизни дыхания, что, в некотором смысле, то, что дышит в теле – в самом полном смысле, со всеми его ветвями и ответвлениями – является инструментом для душевной жизни.
С другой стороны, мы смогли указать, что эмоциональная жизнь чувств имеет особое отношение ко всему, что доступно инспирации в духовном мире. То, что доступно инспирации в духовном мире, одновременно является и всем, что содержится в мире, к которому мы принадлежим той частью нашего существа, которая проходит через рождение и смерть – и мир, который мы, следовательно, переживаем между смертью и новым рождением, мир, в котором, естественно, также мы живем между рождением и смертью.
Но этот мир заслонен чувственными восприятиями и обычными представлениями, то есть телесной жизнью. Таким образом, то, что соответствует дыханию и ощущениям, фактически указывает нам на великий, всеобъемлющий мир, в который мы восходим, проходя через врата смерти, в мир, к которому мы принадлежим, когда перестаём использовать инструменты нашей телесной жизни, в некотором смысле, привязывающие нас к земному бытию.
Из различных лекций, прочитанных за эти годы и записанных в циклах, вы знаете, что душа, пройдя через врата смерти, не привязана к земной жизни, но восходит в Космос, чтобы жить в «духовных мирах» этого Космоса, в том, что можно назвать «духовным миром».
Разве не следует ожидать, что жизнь чувств, которая физически соответствует дыханию, а духовно – имагинативному миру, то есть, жизнь чувств в сочетании с жизнью дыхания, находится в гораздо более всеобъемлющей связи с Космосом, с великим миром, то есть, с «Макрокосмом», чем наше узко ограниченное восприятие и представление? Что же, в конце концов, мы воспринимаем?
В действительности мы воспринимаем довольно малую часть мира. Небольшая частичка мира в нас проникает через наши глаза и уши, в наше физическое бытие между рождением и смертью. Даже если мы стремимся к удовольствиям и воспринимаем всё, что видим через органы чувств, а затем обрабатываем в своём представлении, это лишь малая часть мира, участвующая в нашем бытии.
Но что происходит, когда мы переходим от нервной жизни, к которой принадлежит жизнь идей, к дыхательной жизни, к которой принадлежит жизнь чувств? Понятие этого, подходящее также для возвышения нашего восприятия, может быть дано нам чем-то, что приближается к нашей душе следующим образом.
Все вы знаете, что Солнце всходит весной в определённой точке. В начале весны, 21 марта, Солнце всходит утром в определённой точке. Как вы знаете эта точка не всегда одна и та же. В древности Солнце всходило в начале весны в созвездии Тельца, затем в созвездии Овна; таким образом, весеннее равноденствие передвигается и теперь вошло в созвездие Рыб. Обратимся же к тому, о чём я сейчас говорю, и рассмотрим движение весеннего равноденствия по Зодиаку. Весеннее равноденствие перемещается всё дальше по Зодиаку.
Когда точка движется по окружности, естественно, через определённое время она должна вернуться в ту же точку. Обычная астрономия признаёт это перемещение весеннего равноденствия и его возвращение в то же положение в Зодиаке.
То есть, если в определённый год в прошлом весеннее равноденствие находилось в Овне, в следующем году немного дальше, и так далее, а затем переместилось в Рыбы и так далее, то через определённое время оно вернётся в Овен. Время, необходимое весеннему равноденствию для прохождения всего Зодиака, составляет приблизительно 25 900 лет, почти 26 000 лет.
Таким образом, эта число в 26 000 лет выражает меру внешнего Космоса: количество лет, за которые продвигается весеннее равноденствие. В этом числе мы, в некотором смысле, имеем то, чем измеряется движение Солнца в Космосе. То есть, можно сказать, что если мы будем придерживаться этого числа, то можем добавить еще одно соображение, которое мы сейчас и рассмотрим.
Человек дышит, делая определенное количество вдохов в минуту. Количество дыханий (вдохов-выдохов) различается на разных этапах жизни, от рождения до смерти, но существует определенное среднее количество дыханий в минуту, которое делает среднестатистический человек среднего телосложения. Это восемнадцать вдохов в минуту. Теперь давайте рассчитаем, сколько дыханий делает человек за 24 часа. Сначала умножим количество дыханий в минуту на шестьдесят, получим 1080, а затем еще раз на 24, получим количество дыханий, которые человек делает за сутки, за день и ночь: 25 920 дыханий. Примечательно, что, посчитав количество дыханий за 24 часа, мы получим то же число, что и при подсчете количества лет, за которые Солнце совершает круг по бескрайнему Космосу.
То есть то время, за столько лет весеннее равноденствие сдвигается по зодиакальному кругу – это соответствует каждому дыханию человека за сутки. Одно и то же число! Представьте, как чудесно исполняется библейское изречение: что мудрость мира упорядочила всё по мере и числу. Число, запечатленное в Космосе, снова предстает перед нами в суточном, 24-часовом, дыхании человека. Можно ещё раз рассмотреть это число, и обнаружить, что человеческое дыхание связано со Вселенной так, как это было рассмотрено вчера в области духовной науки.
Но теперь давайте рассмотрим нечто иное, что также является формой дыхания, ибо дыхание – это не что иное, как частный случай общего мирового ритма. Существенным элементом того, что подразумевалось под дыханием вчера, является ритмическое движение, сам ритм. Давайте рассмотрим нечто весьма похожее на дыхание, другое ритмическое движение, которое мы знаем из наших духовно-научных наблюдений. Когда мы засыпаем, наши «Я» и астральное тело покидают наше физическое и эфирное тела.
Когда мы пробуждаемся, наши «Я» и астральное тело снова входят в наши физическое и эфирное тела. Я часто сравнивал это своеобразное поведение «Я» и астрального тела, этот выход и вход в физическое и эфирное тела, с вдохом и выдохом. Подобно тому, как мы вдыхаем и выдыхаем воздух за одну восемнадцатую часть минуты, так и мы, как физические существа, вдыхаем наше «Я» и астральное тело, когда пробуждаемся, и выдыхаем, когда засыпаем, в течение двадцати четырех часов; когда мы снова пробуждаемся, мы вдыхаем их, и когда мы снова засыпаем, мы выдыхаем их.
Это просто более полное вдыхание и выдыхание наших «Я» и астрального тела в течение двадцати четырех часов обычного астрономического дня. Удивительно, что там что-то дышит! Давайте на мгновение забудем о том, что именно дышит, просто, существует ритм, который, в некотором смысле, является медленным дыханием, причем каждый вдох-выдох длится двадцать четыре часа.
В Библии говорится о патриархальном возрасте, о семидесяти, семидесяти одном годе. Это, конечно, не означает, что это что-то иное, кроме средней продолжительности жизни. Некоторые люди умирают очень молодыми, некоторые доживают до ста, даже до ста с лишним лет, и старше, но «патриархальный возраст» подразумевает нечто среднее. Итак, если мы подразумеваем нечто среднее в терминах продолжительности человеческой жизни, мы можем говорить о семидесяти-семидесяти одном годе.
Давайте посчитаем, сколько это дней. Если мы это посчитаем, мы узнаем, сколько таких больших вдохов мы делаем за земную жизнь, где в течение двадцати четырех часов мы выдыхаем и вдыхаем «Я» и астральное тело. Давайте посчитаем: мы делаем приблизительно триста шестьдесят пять таких вдохов в год, столько же, сколько дней в году. За семьдесят лет число будет в семьдесят раз больше, это будет 25 550. Но давайте предположим, что мы рассчитаем семьдесят один год; это немного приблизит нас к истине: это составляет 25 915.
Таким образом, человеку достаточно прожить чуть больше семидесяти одного года, чтобы совершить 25 920 таких вдохов-выдохов. Это значит, что, если человек доживет до семидесяти одного года, он вдохнет и выдохнет свое «Я» и астральное тело 25 920 раз; другими словами, столько же раз, сколько человек за день вдыхает и выдыхает воздух. Вы только представьте, снова то же самое число!
Итак, как видите, человеческую жизнь можно рассматривать как один день, а каждый прожитый нами день – как одно дыхание, тогда наша продолжительность жизни, составляющая от семидесяти одного до семидесяти двух лет, определяется числом, которое также является числом завершения кругового движения весеннего равноденствия, числом дыханий в сутки. Наша жизнь – это один великий день, и великое существо, в центре которого можно представить Землю, вдыхает и выдыхает в таком же ритме, как и мы вдыхаем и выдыхаем. Таким образом, наша индивидуальная земная жизнь будет одним днем, одним днем чего-то.
Но что такое день чего-то? Если умножить семьдесят один на триста шестьдесят пять, то, конечно же, получится год для этого дня – семьдесят один год. Если посчитать семьдесят один год, как один день и спросить: чему равен один год этого дня? – Это в триста шестьдесят пять раз больше. Но это, в свою очередь, составляет 25 920 лет. Иными словами, если мы посчитаем нашу единственную земную жизнь, с её 25 920 вдохами (бодрствование и сон), за один день, посчитаем человеческую жизнь за один день и посмотрим, какому году соответствует эта единственная человеческая жизнь с её 25 920 вдохами: это цикл весеннего равноденствия, 25 920 лет! Мы получаем удивительный числовой ритм.
Вот почему я сказал: мы получаем представление, которое должно быть воодушевляющим для наших чувств, ибо мы можем почувствовать себя помещенными в Макрокосм посредством меры и числа. Числа открывают нам то, что подтверждает осознание того, что то, что принадлежит дыханию, а, следовательно, и жизни чувств, – это вдохновляющий мир, великий мир, к которому мы принадлежим не только между рождением и смертью, но и во время между смертью и новым рождением, и в повторяющихся земных жизнях. Мы лежим, так сказать, в лоне ритма всей нашей солнечной системы, вдыхая в каждом отдельном вдохе великий макрокосмический ритм всей нашей солнечной системы.
Эта мысль, безусловно, помещает нас в контекст всей великой жизни нашей солнечной вселенной. Человечеству предстоит со временем сделать множество подобных размышлений, и тогда оно убедится, что таким образом вновь приходит к глубоким духовным чувствам относительно взаимоотношений человека с Космосом.
Нам нужны глубокие духовные чувства для нашего времени и для грядущих веков, в том смысле, который был объяснен здесь позавчера, как вдохновение для внутренней жизни. В древние времена просветление приходило к человечеству, так сказать, извне.
Сегодня это утрачено из-за регрессивного характера человеческой эпохи. Сейчас мы живем в эпоху, когда, чтобы человечество не поддалось полностью упадку, энергичное развитие человеческой души должно начаться изнутри. И только те, кто понимают, как необходимость земного развития, что духовная жизнь должна охватить самую сокровенную суть человеческой души, начиная с пятого периода послеатлантической эпохи, в котором мы живем, и в то время, к которому мы должны эволюционировать, по-настоящему понимают, что необходимо в наше время. То, что говорит об этом духовная наука, исходит не из какой-то произвольной идеи или тревожного настроения, а скорее из признания необходимости человеческой эволюции.
Теперь давайте еще раз рассмотрим эту человеческую эволюцию с несколько иной точки зрения. Вернемся еще раз к первому периоду послеатлантической эпохи, то есть к времени, непосредственно последовавшему за великой атлантической катастрофой.
Позавчера мы снова подчеркнули – уже несколько раз делая это с другой точки зрения – как в этот первый период послеатлантической эпохи человечество все еще было связано с той иерархией существ, которых мы называем Архаями или Духами Личности. Духовная жизнь все еще проявлялась в эти древние времена человечества, потому что продолжительность жизни в то время была такова, что мы можем сравнить ее с нынешней продолжительностью жизни от пятидесяти шести до сорока восьми лет, как я объяснил позавчера.
В некотором смысле, люди получали наставления непосредственно от духовных существ. Как эти духовные существа входили в контакт с людьми? – В те времена люди воспринимали природу не так, как сегодня. Для них природа была скорее механическим порядком. Люди сегодня считают абстрактные, почти математические законы природы своим идеалом, абстрактным порядком. Вспомните образы, которые окружают вас, когда вы выходите на природу.
Сравните то, что есть в природе, с тем, что написано о растениях и животных в ботанических и зоологических учебниках. Сравните эти искаженные, абстрактные представления с самой жизнью, и вы сможете сказать, что то, что написано в этих книгах по ботанике и зоологии, – это то, что открывается человеческому разуму сегодня.
Таких ботаников и зоологов, которыми человечество сегодня так гордится, в ту эпоху не существовало. Когда сравниваешь то, что современная ботаника, зоология и биология говорят о природе, с тем, что росло и произрастало в природе для того древнего понимания, неизбежно приходишь к другому пониманию. В то время ботаники и зоологии не существовало, но существовало нечто иное, что сегодняшнему человечеству трудно понять.
Это пришло из самой природы, и то, что я хотел бы назвать явлением природы, – это исполненное светом, творящее слово. То, как мы сегодня воспринимаем природу через наши чувства и рассудок, эти люди видели иначе; природа показывала им светящихся существ, и эти светящиеся существа резонировали, говорили и выражали себя, рассказывая о том, что они собой представляют.
И каждый человек в определённых состояниях сознания мог испытывать это атавистическое ясновидение, посредством которого исполненное светом, формирующее слово приходило к нему из природы. Можно также сказать, что это были слова, ибо множество форм возникало, говоря из природы.
Человек знал, что он тоже принадлежит этому миру, из которого приходят эти исполненные светом слова. Он сам принадлежал к этому. Но теперь вы здесь пребываете в природе, в окружении минералов, растений и животных. Вы находитесь в природе, потому что обладаете внешним физическим телом; благодаря этому вы принадлежите этой природе. Но природу порождает исполненный светом мир: согласно вашей духовной сущности, вы принадлежите ему так же, как ваше физическое тело принадлежит внешнему минеральному, растительному и животному миру. В этом исполненном света, созданном светом мире вы были до своего рождения или зачатия, и вы будете там после своей смерти. Вы снова будете жить там.
В первую послеатлантическую эпоху, наблюдая за природой в определённых состояниях сознания, можно было, по крайней мере, ещё слышать эхо и видеть послесвечение мира, в котором живёшь между смертью и новым рождением.
Во втором периоде послеатлантической эпохи всё было уже несколько иначе. Слова для этих атавистических состояний были утрачены. Формы больше не говорили, но они всё ещё были там, наполненные светом формы всё ещё были там, только они стали немыми.
То, что находилось снаружи, перед чувствами, воспринималось как тьма внутри этой наполненной светом формы, а собственное тело воспринималось как часть тьмы. Так что можно было сказать себе: «Свет и тьма! Тело человека управляется тьмой!».
Происходя из света и уходя во тьму, оно входит в земную жизнь через рождение или зачатие; проходя через врата смерти, оно снова переходит из темного мира в свет. В мире идет борьба между светом и тьмой, между Ормуздом и Ариманом. Так говорил Заратустра, учитель второй послеатлантической культурной эпохи, своим ученикам. Невозможно понять, что означает зороастризм со своим учением об Ормузде и Аримане, если не соотнести его с господствующим мировоззрением людей того времени.
В третьем периоде послеатлантической эпохи всё снова изменилось. Если посмотреть на внешний мир, то за это время светящиеся фигуры постепенно исчезли из поля зрения. Но люди всё ещё обладали способностью входить в промежуточное состояние между сном и бодрствованием, подобно тому, как мы засыпаем сегодня. Для этого требовалось лишь небольшое усилие. Если же сон не требует усилий, то в этом изменённом состоянии определённые усилия всё же были необходимы.
Приложив усилия, можно было создать вокруг себя мир света, мир, который теперь исходил изнутри и был похож на тот, что раньше исходил из природы, извне. Итак, каков же был переход от второго периода послеатлантической культурной эпохи к третьему, египетско-халдейско-вавилонскому? Каким был этот переход? Во втором персидском периоде культурной эпохи люди всё ещё видели светящихся существ, когда смотрели вовне, и могли сказать себе: «Моя душа, ещё до зачатия, принадлежала этому светящемуся миру».
В третий культурный период этот сияющий мир уже не казался явственным, но человек мог, словно извлекать его изнутри; затем из глубины своей души он воссоздавал перед собой то, что существовало в духовном мире до его рождения или зачатия, и то, что будет существовать в духовном мире после его смерти. Можно сказать, что в третью послеатлантическую эпоху мир света стал духовным опытом. Люди переживали мир света, как духовный опыт; таким образом, человечество, в некотором смысле, под влиянием внешнего мира всё больше обращалось к своему внутреннему «Я».
Для человечества перестало быть естественным смотреть во внешний мир и видеть мир света, то есть видеть духовный мир в своём окружении. Поэтому в это время возникла необходимость в мистическом посвящении небольшого круга людей, чтобы они снова могли видеть внешний мир света и засвидетельствовать, что то, что извлекается из души, действительно является тем же самым, что существовало в духовной сфере.
Наступил четвёртый послеатлантический, греко-латинский, период. В этом четвёртом периоде свет больше не возникал, когда человек погружался в особое состояние, как в третьем периоде. Свет больше не возникал. То, что было бы отголоском жизни души до зачатия и жизни души после смерти, больше не выходило из глубин человеческого существа. Но всё ещё существовала уверенность в том, что внутреннее существо человека наполнено душой.
Была эта уверенность. Всё ещё можно было чувствовать что-то от того, что раньше человек видел, когда внутренне представлял душу. Свет больше не видели, но всё ещё чувствовали его тепло. Так было и в греко-римский период. Следует сказать: мир света больше не воспринимался, как внутреннее переживание души, а сама душа воспринималась как внутреннее переживание.
Но, естественно, со временем это должно было ослабевать. И как выражается вся эта взаимосвязь? Она выражается следующим образом. Чтобы понять это, нам нужно обратиться к грекам: греки, как и среднестатистический человек сегодня, осознавали своё тело. Но, как я описал, они также осознавали, что душа оживляет тело. Они чувствовали душу, как оживляющую, пронизывающую тело жизнью. Это ощущение, которым греки всё ещё обладали, утрачено.
Что история ничего не говорит о том, что это чувство сегодня утрачено, объясняется лишь тем, что мы живем в эпоху материализма. Никто по-настоящему не понимает Гомера, никто не понимает Софокла или Эсхила, если не читает их с осознанием того, что у греков был иной опыт восприятия души, чем у современных людей. Если бы кто-то читал Эсхила с этим осознанием, получились бы иные переводы, чем те, которые создаются сегодня и иногда вызывают восхищение, переводы, которые, особенно в самых интимных вопросах, совершенно не похожи на переводы Эсхила.
Это имело для греков очень специфическое следствие: а именно, что в период между рождением и смертью греки ощущали одушевляющую силу души в своих телах и, следовательно, приходили к другому чувству – чувству истинной тесной связи тела и души.
Никогда в истории развития человечества это чувство не было столь ярким, как в греческие времена. В более ранние эпохи, предшествовавшие греческой эре, люди всегда ощущали, что душа принадлежит миру света, миру слова, миру Логоса, в котором человек живет до рождения и после смерти. Теперь же, в материалистическую эпоху, люди вообще перестали воспринимать душу. В греческие времена, а в римские и латинские – несколько ослабленное и трансформированное в нечто более абстрактное и интеллектуальное, существовало ощущение тесной связи между телом и душой.
Греки рассматривали тело, как внешнюю форму души. Рост и увядание тела представлялись грекам выражением роста и увядания души. Греки любили тело так же, как и душу. Это чувство, существовавшее у греков, не присутствовало в такой же степени в более ранние времена – как я только что объяснил – и не присутствует сегодня. Но следствием этого стало то чувство, столь глубоко выраженное в словах, приписываемых Ахиллу: «Лучше быть нищим в верхнем мире, чем царём в царстве теней».
Греку пришлось заплатить за прекрасную гармонию между телом и душой, которую он испытывал, полной утратой, если он не был членом Мистерий, любого представления о том, что происходит с душой в духовном мире после смерти. Примечательно, что великий греческий философ Аристотель, великий мыслитель, но не посвященный в Мистерии, великолепно говорил об опыте души после смерти, так, как это было возможно в те времена, если человек был способен постичь глубокую гармонию между телом и душой в духе греческой эпохи.
И когда Аристотель был возрожден в Средние века в так называемой схоластической философии, схоластики сказали: «В философии нужно думать о душе так, как думал Аристотель. Если хочешь узнать о ней больше, это можно получить только через веру. С помощью простого человеческого исследования нельзя продвинуться дальше, чем Аристотель».
Насколько же далеко на самом деле продвинулся Аристотель, тот, кто так совершенно воплощает философское выражение греческого образа мышления о теле и душе? – Он действительно пришел к тому, что так прекрасно выразил недавно скончавшийся выдающийся исследователь творчества Аристотеля Франц Брентано, сказавший: «Если человек потерял конечность, он больше не может ею пользоваться; в некотором смысле он больше не является целостной личностью. Если он потерял две конечности, он еще менее целостен. Если же он потерял все свое тело – так говорит Аристотель, и вместе с ним Франц Брентано, – и все еще имеет душу после смерти, чего Аристотель не отрицает, то он находится в состоянии неполноты сравнимой с состоянием между рождением и смертью. Он не является полноценным человеком».
Это действительно истинное учение о бессмертии Аристотеля, величайшего мыслителя греческого мира: только между рождением и смертью, человек является полноценным, совершенным человеком. Когда он проходит через врата смерти, он лишь фрагмент самого себя; он действительно бессмертен, но ценой того, что перестает быть полноценным человеком. Вот чем греческой культуре действительно пришлось расплачиваться за свою красоту и гармонию: она вступила в ту эпоху человечества – если сравнивать с продолжительностью человеческой жизни, – когда можно было действительно почувствовать душу изнутри, но еще нельзя было увидеть жизнь души в духовном мире, когда о душе приходилось говорить, что после смерти человек перестает быть полноценным.
Только посвященные в мистерии, наделенные познавательными способностями, выходящими за рамки обыденного, могли познать то, что переживает душа между смертью и новым рождением. В этом заключается главное различие между Платоном и Аристотелем: Платон был посвящен в мистерии, а Аристотель – нет. Поэтому Платона следует понимать совершенно в ином смысле, чем Аристотеля, который достиг «Чимборассо(???) мысли», но не смог проникнуть в тайны духовного мира.
Вот почему те, кто обладал властью в ту эпоху, стремились к чему-то иному, чем то, чего можно достичь в обычной человеческой жизни. Кто были эти люди, обладавшие властью, способные ее развивать? Безусловно, существовал обширный и значительный мир посвящения, распространенный повсюду через мистерии, которые пронизывали культурный мир того времени; но эти мистерии давали человечеству то, что, по словам Платона, возвышает людей над трясиной бренности. Те, кто обладал властью в эту четвертую послеатлантическую эпоху, прежде всего искали в душе нечто, через что они могли бы участвовать в духовном мире. Согласно общей карме человечества и в соответствии с принципом инициации того времени, обычно нужно было ждать, пока тебя не пригласят в Мистерию.
Это была распространенная практика в Греции. Римским цезарям это не требовалось. Римские цезари, которые постепенно пришли к власти над миром в то время, могли использовать свою власть для посвящения в мистерии. Мы видим, что, начиная с Августа, римские цезари стремились к инициации просто в силу своей огромной власти. Они принуждали то или иное жречество посвящать их в мистерии.
Таким образом, в этот четвёртый период можно наблюдать своеобразное явление: с одной стороны, мы имеем принцип мистерий, знание мистерий, которое ещё присутствовало, но постепенно угасало, постепенно приходило в упадок – я часто объяснял, почему это должно было произойти: потому что на его место пришла Мистерия Голгофы, – а с другой стороны, жрецы были вынуждены раскрывать свои тайны римским цезарям. Август был первым императором, прошедшим инициацию в четвёртый послеатлантический период; но его преемники также были такими посвященными. Они отличались по своей сути от других посвященных, которые были приняты в мистерии на основе моральных качеств, в частности, морального развития. Римские цезари были посвящены благодаря своей огромной власти, из-за способности заставлять жрецов раскрывать им свои тайны.
И поэтому мы видим, что даже преемник Августа, такой как Калигула, был посвященным. Благодаря этому человек, подобный Калигуле, был знаком с мистериальными тайнами Вселенной. Он знал, что импульсы этой духовной Вселенной возрождаются в душе, что человеческое «Я» божественно внутри божественного.
То, что для посвященных жрецов было священной истиной смирения, для цезарей стало символом власти внешнего мира. Ибо, что знал такой Калигула? Другие смотрели на то, что им передавалось из древних времен в виде мифологических образов богов; они поклонялись им. Посвященный, подобный Калигуле, знал, что означают эти Боги. Он знал, прежде всего, что человек принадлежит к тому же миру, что и его сокровенная сущность. Калигула знал по опыту, что он принадлежит к тому же миру, что и существа, чьи образы воплощены в Богах: Вакхе, Геракле, Меркурие, Аполлоне и Зевсе.
Калигула знал секрет того, как общаться с Богами лунного мира в состоянии, подобном сну. И это не просто миф, а абсолютная правда, когда говорят о Калигуле, что он, как говорят, во сне – хотя имеется в виду измененное состояние сознания – беседовал с Луной, богиней Луны, и черпал из этого силы для своей власти.
«Мир живет во мне», – говорил он, – «ибо я внутри него». Созерцая Богов, он видел себя богом среди Богов. И посвященные римские императоры имели в виду это совершенно серьезно, когда говорили об этом. Посвященный жрец знал, как войти в обитель Богов, и таким образом римский цезарь принуждал к общению с ними. «Мой брат Юпитер», «Мой брат Зевс», – так Калигула, в частности, говорил неоднократно.
И вот однажды Калигула спросил трагика, кто более великий, Юпитер или он, Калигула. И когда трагик отказался ответить, что Калигула велик больше Юпитера, он приказал его выпороть. Это не мифы, это исторические события. Отсюда и зрелища, в которых Калигула являлся народу в образе Вакха с тирсом и венком из плюща, потому что он считал, что ему позволено преображаться в те образы, которые он знал, как образы Богов.
В образе Геракла он являлся с дубиной и львиной шкурой, в образе Меркурия с кадуцеем, в образе Аполлона с лучистой короной и в окружении хора. Таким образом, он являлся, чтобы внушить своему народу сознание того, что он принадлежит к Богам, а не людям.
Таково было время, можно сказать, когда римский мир демонстрировал менее благоприятный образ того, что было великим в греческом мире. Конечно, никто не понимал этого лучше, чем Калигула или другие посвященные императоры, такие как Коммод и другие.
Калигула однажды услышал о суде, на котором судья приговорил подсудимого к смертной казни. И когда ему сообщили об этом, поскольку это был особый случай, он сказал: «Судью с таким же успехом могли бы приговорить к смерти, ибо он был равноценен».
Так он оценивал моральное состояние своего времени. В римской культуре действительно проявляется противоположность греческой. Мы полностью утратили представление о внутреннем устройстве римской культуры в эпоху Цезаря. Но мы должны попытаться понять её, ибо это один из корней, из которых неуклонно развивается наша новая, пятая культурная эпоха.
Нерон тоже был таким посвященным императором. И именно поэтому Нерон смог увидеть нечто поистине необычайное. Те, кто был посвящен в мистерии в те дни, знали: развитие достигло определенной точки; оно должно снова подняться, но оно также должно стать более духовным. Именно это, собственно, и подразумевается под «Парусией», новой эпохой, о которой говорит и Иисус Христос.
Если сравнить то, что сохранилось во всех этих древних культурных эпохах вплоть до времен Греции, с тем, что существовало в более поздние времена, то можно обнаружить, что в эти древние культурные эпохи духовная и душевная сфера всё ещё проявлялась определённым образом через физическое тело. Затем это прекращается; она перестаёт проявляться, её нужно искать другими способами.
Если человек пытается искать духовно-душевное через то, что он может видеть своими глазами и слышать своими ушами, он больше не сможет её найти. К Царству Небесному, которое прежде познавалось через физическое тело, теперь нужно вознестись в духе. Царство Небесное должно приблизиться. Это пророчество Иоанна Крестителя. Это также то, что Иисус Христос подразумевает под «Парусией». Однако в определённом смысле богословы всё ещё придерживаются особой позиции, согласно которой Христос подразумевал, что земля должна претерпеть физическую трансформацию.
Блаватская также критикует провозвестие Иисуса Христа о Парусии, пришествии Царства Небесного, говоря: «Было предсказано, что царства небесные придут на землю, но зерно не улучшилось, виноград не стал богаче, чем прежде, небо не сошло на землю».
Все, кто так говорит, не понимают смысла. То, что имел в виду Иисус Христос, то, что имел в виду Иоанн, уже произошло: Царство Небесное уже сошло на землю через Самого Христа, воплотившегося в Иисусе из Назарета. Этот процесс следует понимать исключительно, как духовный.
Но такой посвященный, как Нерон, знал это из мистерий; он восстал против этого. Он действительно пришел к заблуждению, сказав себе: «Что ж, мир в упадке, пусть он погибнет». И это, собственно, психологическая причина, по которой Нерон приказал поджечь Рим – что он и сделал, – потому что он, по крайней мере, хотел зрелища распространения от горящего факела огня, который поглотит весь мир. Ибо ему больше не был интересен этот мир. Он не желал возрождения, которое пришло через Мистерию Голгофы.
Однако, будучи безумцем, он был ещё и гением. Своей огромной властью он силой принудил посвятить себя, поэтому все его идеи были грандиознее, чем у тех, кто этим не обладал.
Таким образом, Нерон в некотором смысле является первым психоаналитиком, но щедрым, а не таким, как те, кто называет себя Фрейдом или другими. Нерон боготворил физическое, поскольку, подобно психоаналитику, он действительно стремился вывести духовное и душевное из подсознания на поверхность.
Современный психоаналитик спрашивает: «Что находится в глубине души?». – Разочарования, всевозможные напрасно прожитые жизни и так далее – а затем он говорит: «Там, внизу, находится животная грязь души; там, внизу, мало красоты».
Слушать сегодня психоаналитика – это, как слушать, как кто-то описывает поле, которое только что удобрили и засеяли семенами для следующего урожая, но человек видит только удобрение, навоз. Точно так же психоаналитик видит в душе только то, что является удобрением, навозом, если сравнивать, конечно.
Он не видит в душе вечного, того, что переходит из жизни в жизнь. Поэтому психоанализ так опасен, потому что, хотя он и спускается в бессознательное, вместо того, чтобы видеть душевно-духовное ядро, он видит животную грязь, как можно видеть на пашне только навоз, а не прорастающие семена. Нерон был великим психоаналитиком, говорившим: «В человеке нет ничего, кроме животной субстанции; всё остальное – всего лишь иллюзия. В прошлом, когда люди были близки к божественному, всё было иначе, но теперь человек состоит только из этой животной субстанции. В нём нет даже малейшей части, которая была бы целомудренна; всё в человеке развращено». – Так говорил Нерон.
Из этого можно увидеть, почувствовать, особенно у тех, кто таким образом принудил себя к инициации, мировой материализм. Действительно, в этих кругах старый, духовный принцип инициации был буквально переведён в материальную сферу. Когда Коммод, сделавший себя не только посвящённым, но и инициатором, хотел нанести символический удар тому, кого сам должен был инициировать, он просто убивал его. Вместо того чтобы предать его духовной смерти, то есть воскрешению, он убивал его! Так говорил Коммод, инициатор. Это исторический факт.
Самым значительным из того, что произошло в эту четвертую эпоху, является именно Мистерия Голгофы. И поскольку духовное больше не может возникать из внешнего, материального мира, его необходимо вновь покорить. Внутреннее восхождение получило импульс от Мистерии Голгофы. Но мы живем в пятом периоде культурной эпохи, где это покорение еще не продвинулось далеко, где те самые силы, которые так гротескно проявились в римские времена, все еще сильны в человечестве и борются против импульса воскресения, вызванного Мистерией Голгофы. Поэтому понятно, что в этом пятом периоде послеатлантической эпохи в первую очередь возвысилась в мышлении и чувствах эпоха материализма.
Мистерия Голгофы уже дала толчок, так что первоначально великая римская деградация несколько уменьшилась, но человечество еще не достигло естественного пробуждения духовно-душевного. Необходимы дальнейшие импульсы, требуется более интенсивное и глубокое знакомство с импульсом Христа. Этот импульс должен постоянно и глубоко усваиваться. И поэтому в пятую культурную эпоху обычный человек не предстаёт перед самой душой, когда познает себя. Ощущение, внутренний опыт души, исчез для обычного человека. Люди воспринимают себя через телесный опыт; они воспринимают себя, как тело, как природное тело.
Самопознание тела! И именно поэтому духовное исчезло из науки в частности и продолжает исчезать все больше и больше. Это духовное измерение необходимо отвоевать изнутри. Пятая послеатлантическая культурная эпоха, начавшаяся примерно в 1413 или 1415 году, всё ещё находится в зачаточном состоянии. Человечеству придётся развиваться в её рамках таким образом, чтобы духовная сфера действительно всё больше и больше покорялась изнутри.
Но это проявляется сначала в сфере души через своеобразное явление: появление внутри самого человечества чего-то материального, чего раньше не было столь материальным, а именно, нового мышления. Такое мышление, какое мы имеем в пятом периоде послеатлантической эпох, было бы невозможно для греков, не говоря уже об египтянах, халдеях или древних персах.
В определённой мере греки всё ещё полагались на образные понятия, и ещё больше в более ранние времена; и любой, кто действительно может читать Аристотеля, распознаёт эффективные образные понятия даже в его сухом, отстранённом мышлении, потому что мышление всё ещё происходило более осознанно внутри эфирного тела. Теперь мышление полностью вплетено в физическое тело, стало исключительно мозговым мышлением и, таким образом, приобретает абстрактный характер, которым так гордится наше время.
Мышление, становящееся полностью абстрактным, – это мышление, действительно связанное с материей, с материей мозга. И это мышление проявляется именно в самых эпохальных импульсах, которые, в свою очередь, должны углубляться; иначе мышление будет становиться всё более материалистичным. А по мере того, как мышление становится всё более материалистичным, жизнь тоже должна становиться всё более материалистической. Фундаментальные идеи – вот характерная черта сегодняшнего пятого периода послеатлантической культурной эпохи, которые должны действовать, как импульсы, но действуют лишь, как абстрактные идеи.
И было время, когда абстракция, как жизненный принцип достигла своего апогея. Всё это необходимо – пожалуйста, поймите меня правильно – я не собираюсь критиковать это напрямую, я не говорю с позиции симпатии или антипатии; я характеризую то, как характеризуют это с научной точки зрения. Поэтому я не хочу осуждать, – никто не должен так думать, – тот факт, что существовала эпоха, в которой абстрактные мировоззрения праздновали свой высший триумф. В эту эпоху с предельной абстрактностью были сформулированы три идеи: свобода, равенство, братство.
Они были сформулированы с предельной абстрактностью. Это сказано не с консервативной или реакционной точки зрения, а для характеристики развития человечества. В конце XVIII века все призывали к свободе, равенству, братству не душой, а рассудком. И это так сильно развилось в XIX веке, что мы до сих пор повсюду ощущаем отголоски этого, как привычку. В течение XIX века люди привыкли к абстрактности мышления и довольны этой абстрактностью, потому что чувствуют себя такими умными.
Они считают, что нашли истину в своих мыслях, и не чувствуют необходимости погружаться в реальность своими размышлениями. Это погружение в реальность нужно заново осмыслить; иначе это останется лишь декламацией абстрактных идей, не имеющих никакой ценности в жизни.
В этом и заключается главная проблема нашего времени: декламация абстрактных идей, не имеющих практической ценности. Когда сегодня говорят, что должно наступить время, когда способным будет предоставлена полная свобода действий, и способные займут своё законное место, что может быть прекраснее этой идеи! Разве это не чудесный идеал: полная свобода действий для способных!
Иногда в наш материалистический век человек верит, что, выражая такой идеал, он несёт в себе всё будущее. Но какой смысл в таком абстрактном идеале, если человек остаётся на уровне, когда считает своего зятя или племянника самым способным? Дело вовсе не в признании, выражении и провозглашении абстрактного идеала, а в способности погрузиться в реальность душой, понять, распознать, проникнуть, пережить и работать с реальностью в её сущности.
Выражение прекрасных идей и получение удовольствия от их выражения всё чаще будет приносить вред. Любовь к реальности, понимание, адаптация к реальности – вот что должно войти в наши души. Но это может произойти только в том случае, если люди научатся распознавать всю реальность целиком, ибо чувственная реальность – это лишь внешняя оболочка реальности.
Если кто-то, увидев магнит в форме подковы, скажет: «Это лучшее, что можно использовать для подковывания лошади», охватывает ли это всю реальность? – Нет, только когда он осознает наличие магнетизма внутри железа, он постигает всю реальность. Но точно так же, как действует человек, который не умеет ничего делать с магнитом, кроме как подковывать лошадь, так же поступает и тот, кто хочет создать внешнюю естественную или политическую науку, исходя из предпосылки, что существует лишь видимый мир и всё может быть постигнуто с помощью понятий, заимствованных из этого внешне-видимого мира.
Это относится к крайней степени абстракции, к пагубности абстрактных идеалов. И эту пагубность не осознаешь, потому что идеалы истинны, потому что они хотя и хороши, но неэффективны. Они лишь служат человеческому познавательному эгоизму, который получает удовольствие от жизни в таких идеалах. Но ни один мир не управляется ими. В лучшем случае, они могут управлять миром, подобным тому, что возник в первой половине XX века.
Чтобы глубже понять наше время, нужно поддаться этим чувствам. Духовная жизнь, которая постепенно, как я описал, отдалилась от воспринимаемой нами среды, должна быть возрождена внутри человечества. Идеи должны снова стать конкретными, снова ожить. Братство – прекрасная идея, но, выраженная, как абстракция, она абсолютно ничего не значит.
Во-первых, если известно, что человеческая душа живет в теле, через тело, на физическом плане здесь, и, таким образом, является одновременно телесной и душевной, душевной и телесной; во-вторых, если известно, что человек не только обладает душой и телом, но является истинной душой; в-третьих, если известно, что душа наполнена духом; если, следовательно, душа и человек понимаются как трёхчленное существо, человек понимается, как, состоящий из тела, души и духа, тогда делается первый шаг к конкретизации трех абстрактных идей братства, свободы и равенства.
Утверждать о человеке в целом, об этом абстрактном человеке, что он должен жить в братстве, свободе и равенстве, – это всего лишь поток слов. Необходимо приобрести живое понимание того, что человек, поскольку он живет в теле, в физическом мире, нуждается в социальном порядке, основанном на истинном братстве, но что братство можно понять только в том случае, если рассматривать человека, как тело. Это начало истинной идеи братства.
Братство имеет смысл только в том случае, если понимается, что человек – это триединство, и что братство применимо к его физическому аспекту, к физическому миру. Свобода! Для неё необходимо понимать, что у человека есть душа, ибо тела никогда не могут быть свободны. Нет механизма, посредством которого тела становятся свободными; развитие человечества может происходить только таким образом, чтобы души обрели свободу.
Свобода, выраженная, как общее представление о человечестве, – это абстракция. Свободные души в отношении тел, живущих в братстве, – это конкретная идея. Люди равны по духу. Старая народная поговорка даже осознавала это: «После смерти все становятся равными». – Это относилось к духу. Поскольку после смерти люди живут, как духи, то они в том мире равны, и то же самое, если в нашем мире, здесь, на Земле, они равны, то говорить о равенстве имеет смысл только в том случае, если речь идёт об этом третьем аспекте человека – о духе. Человек должен по-настоящему ожить, мои дорогие друзья, чтобы можно было сказать: то, что ходит здесь, на Земле, в каком-то порядке, живет в теле, душе и духе.
Развитие человечества должно происходить таким образом, чтобы тела жили в братстве, души – в свободе, а духи – в равенстве. Сегодня у меня недостаточно времени, чтобы подробно остановиться на этом, но вы уже заметите довольно существенную разницу между абстрактными идеями равенства, свободы и братства и конкретными идеями, наполненными знанием, которые затем правильно применяются.
Но на чём основано, что мы стали такими абстрактными? Дело в том, что человечество полностью утратило то, что ещё сравнительно недавно было истиной, что человек состоит из тела, души и духа. У греков ещё было принято рассматривать человека как тело, душу и дух. Для первых отцов Церкви это было само собой разумеющимся.
То, что лежит в основе упадка человеческого развития, который, в свою очередь, требует восхождения от принципа Христа, было догматически установлено в 869 году Константинопольским собором, который отменил дух. Простите за столь гротескное выражение. Это лишь внешне подтвердило то, что возникло в человеческом сознании в условиях, которые я описал.
С тех пор в богословии больше нельзя было учить: «Человек состоит из тела, души и духа», – а нужно было учить: «Человек состоит из тела и души», – так до сих пор учат профессора философии. И если уважаемый Вундт или любой другой профессор философии нашего времени на самом деле не имеет представления о том, что человек – это Троица, а постоянно говорит о теле и душе, то он даже не знает, что просто следует постановлениям Константинопольского собора 869 года. Он даже не знает, что его учение – всего лишь повторение решения этого собора, это «безусловное» знание.
Наука, если точно знать историю её развития, порой имеет весьма своеобразные предпосылки. Безусловная наука нашего времени в философии, по сути, немыслима без Константинопольского собора; просто эти преподающие историю господа об этом не знают.
То, что было скрыто – что человек состоит из тела, души и духа – должно быть заново открыто посредством духовной науки. Поэтому первое, что я попытался утвердить в рамках нашей центральноевропейской, антропософски ориентированной духовной науки, должно было быть – в первую очередь, в книге «Теософия» – указано на то, что человек состоит из тела, души и духа. Вся книга построена на этом. Это должно было быть радикально и неоднократно представлено человечеству; таким образом, человечество с самого начала получило понимание тройственности человеческой сущности.
Вы видите, как, вплоть до мельчайших деталей, всё оправдывается, когда мы опираемся на фундамент духовной науки, и как духовная наука также способна дать нам такие идеи, такие импульсы чувств и воли, которые могут сделать нас истинными соавторами в правильном прогрессе современного человеческого развития.
И я хочу, чтобы возникало ощущение, что духовная наука не остаётся теорией, доктриной, чем-то просто культивируемым, как наука, а является подлинно внутренней жизнью души. Мне это кажется гораздо важнее, чем простое обогащение сведениями, которое, конечно, тоже необходимо, ибо, если что-то должно оживать, его сначала нужно понять.
Понятия должны быть внутри нас, но они не должны оставаться безжизненными; они должны оживать. Духовная наука тогда работает таким образом, что, когда она по-настоящему постигается, то стимулирует всю личность. Но тогда также необходимо, чтобы и вся личность стремилась понять её интуитивно и целенаправленно. Если вся личность понимает эту духовную науку интуитивно и целенаправленно, тогда она может жить в соответствии с ней. Но её любовь к истинному знанию и к развивающемуся человечеству никогда не должна иссякать.
Эта самая любовь в наше время всё ещё находится в стадии хрупкого ростка. И вполне понятно, хотя и бесконечно печально, что в сфере духовно-научного движения, как мы его понимаем, личные интересы, поскольку они порой не совсем благородные, всё ещё уродуют хрупкий росток любви к знаниям, требуемым нашим временем, ненависть процветает именно среди тех, кто подходит к духовной науке не из чистой жажды знаний, кто подходит к ней таким образом, что, если тщеславие не удовлетворено, то притворная любовь немедленно превращается в ненависть. Ибо только истинная любовь может восторжествовать над ненавистью; притворная любовь даже сама порождает ненависть.
Если мы действительно это поймём, то сможем справиться и с явлениями, о которых я уже дважды упоминал, с теми явлениями, которые так печально нависают над нашим Антропософским Обществом, когда мы видим, что самые ярые ненавистники появляются именно внутри самого Антропософского Общества. Мы не преодолеем эти проблемы, пока будем продолжать применять принцип нашего материалистического века, как мы это делаем сегодня с такой легкостью. Принцип «Я хочу, чтобы меня оставили в покое!», – когда мы замыкаемся в себе или отказываемся называть вещи своими именами.
Сейчас появляется множество клеветнических брошюр, ничего не добьешься, если мы будем воспринимать их настолько серьезно, что будем опровергать каждое отдельное утверждение. Для таких господ, как те, кто пишет сейчас, не имеет значения, какое утверждение они выдвигают. Например, такому господину, которому отказали в публикации брошюры, которую мы не могли издать, ибо, это бы навредило, господину, ранее бывшему сторонником нашего Антропософского общества, а затем ставшему его врагом, следует сказать: «То, что вы пишете, – это просто чепуха; вы сами это хорошо знаете. Вы пишете все это только потому, что вашу брошюру отвергли!».
Это правда. Если человек понимает, как служить духовной науке, то дело не в том, чтобы опровергать все эти вещи по отдельности как выдумки и фальсификации, а в том, чтобы показать в истинном свете тех, кто прежде внешне принадлежал к духовно-научному движению, а затем занимался деятельностью, которой сейчас начинают заниматься многие, и которой будут заниматься еще больше.
Или есть кто-то – как я вам говорил несколько дней назад – кто хотел стать великим художником, но пытался достичь этого, выпрашивая возможность учиться; но когда были предприняты все усилия, чтобы помочь ему продвинуться, он думал, что знает лучше. Он считал, что великим художником становятся не путем обучения, а путем объявления себя гением! Если же ему не посчастливилось им стать, и, несмотря на то, что он нашел учителей, он не может научиться рисовать, а только делает пробные работы, и, если другие не могут распознать эти пробные работы, как великие картины, тогда человек приходит и говорит, что это вина упражнений. Такого человека исцеляет истина. Не должно создаваться впечатление, будто духовная наука находится в опасности и что что-то не налаживается.
Кармические процессы уже завершились. Правильное должно произойти и во многих других аспектах нашей жизни, как это уже случилось в одном принципиально важном вопросе. Следует учесть, что с 1911 года все связи с Теософским обществом госпожи Безант были разорваны, а война Англии против Германии началась лишь в 1914 году. Об этом можно сказать: Антропософское общество действовало пророчески.
В целом, клеветы много – сказанное, конечно, не направлено против английского народа, а против тех, кто клевещет, кто сегодня злоупотребляет принципом национальности таким образом, – но такая клевета, вопреки здравому смыслу, как клевета госпожи Безант на наше Антропософское общество и на меня, встречается довольно редко. После того, как мы впервые популяризировали книгу «Великие посвященные» в Германии и поставили пьесы Шюре, теперь нам приходится сталкиваться и с нападками Шюре самым немыслимым образом. Такие вещи, так сказать, происходят в широком мире. Но даже в узких кругах то и дело появляются враги.
Антропософ должен обладать некоторой проницательностью и волей, чтобы видеть, что происходит, что грядет. Эта проницательность приобретается благодаря серьезному отношению к тому, что справедливо было возведено в девиз нашего Антропософского общества: «Мудрость заключается только в истине». Тот, кто способен достаточно глубоко понять это изречение: «Мудрость заключается только в истине», – займет правильное положение.
На этом, мои дорогие друзья, я должен сейчас закончить. Я надеюсь, что эта наша встреча станет отправной точкой для плодотворного духовного сотрудничества, даже если мы не можем быть вместе физически. Если мы будем стремиться мыслить, чувствовать и действовать в духе нашей антропософски ориентированной духовной науки, то мы будем эффективно сотрудничать.