В октябре сорок первого по коридору куйбышевской тюрьмы двое конвоиров несли носилки. На них лежал человек, который не мог ни встать, ни идти. Грудь этого человека ещё недавно украшали две Золотые Звезды, а командующий люфтваффе Герман Геринг обещал за его голову миллион рейхсмарок.
Теперь голова генерал-лейтенанта авиации Якова Смушкевича не стоила и патрона, но патрон всё-таки потратили.
Портной Вульф Смушкевич из литовского местечка Ракишки кормил на свой заработок семерых детей, и роскошью в этом доме не пахло. Яков, один из семерых, запомнил из детства главным образом голод.
А в четырнадцатом году, когда покатилась на восток германская армия, Смушкевичей вместе с тысячами еврейских семей погнали в эвакуацию, в далёкую Вологодскую губернию.
Яков пошёл в подмастерья к пекарю, потом таскал мешки, работая грузчиком. Ему было шестнадцать, когда он явился в партийную ячейку большевиков, а оттуда его тут же направили комиссаром в батальон (шестнадцатилетний комиссар, читатель, по нынешним меркам абсурд, а по тем временам дело обычное).
На Западном фронте под Барановичами его ранили саблей и взяли в плен поляки. Тринадцать месяцев Смушкевич просидел в виленской тюрьме «Лукишки», пока не сбежал, спрятавшись, по одной из версий, в корзине с грязным бельём.
Вернувшись к своим, он начал делать карьеру, сначала на земле, потом в воздухе.
В двадцать девять лет окончил Качинскую лётную школу и тут же принял авиабригаду в Витебске. Витебск в ту пору был авиационным центром страны, с несколькими аэродромами и большим парком военных самолётов.
Женился Смушкевич на Басе Соломоновне Гольфанд ещё в двадцать втором году, и свидетелем на свадьбе оказался некий Лев Маневич, которого позже узнают как советского разведчика-нелегала.
Жили молодожены скромно, комбриг довольствовался комнатой, а жена ходила с соседками на рынок за щукой, чтобы нафаршировать её по-еврейски. Одна из знакомых семьи вспоминала, что Смушкевич был прост и общителен, «высокий чин ни в чём не сказывался», а с соседями запросто выпивал по рюмочке. Старшую дочку назвали Розой (в честь Люксембург), младшую, не мудрствуя лукаво, Лениной.
В ноябре тридцать шестого Смушкевич исчез. Куда, жене он ничего не сказал. Бася Соломоновна привыкла ждать и молчать, никакой связи с мужем у нее не было. А муж её тем временем, прикрывшись чужим именем «генерал Дуглас», взялся за невозможное, он решил из горстки устаревших аэропланов сколотить боеспособную авиацию для осаждённого Мадрида.
Республиканские ВВС были, что называется, одно название. Машин мало, лётчики неопытны, аэродромы под ударом, но Смушкевич был из тех людей, что умеют делать войско из ничего.
Трёх дней ему хватило, чтобы объездить каждый аэродром и поговорить с каждым пилотом.
А дальше он показал штуку, которой до него в воздушной войне не применял никто. Яков собрал всю имевшуюся авиацию в кулак и ударил разом. Штурмовики сначала заколачивали голову и хвост вражеской колонны, следом бомбардировщики накрывали середину, а истребители добивали тех, кто пытался вырваться из этой мясорубки.
Испанцы потом назовут это «конвейером Дугласа». Под Гвадалахарой в эту мельницу попал итальянский экспедиционный корпус, шестьдесят тысяч солдат Муссолини, и вышел из неё в виде, близком к небоеспособному.
Кольцов, побывавший на той войне, зарисовал Смушкевича в «Испанском дневнике» двумя штрихами:
«Генерал Дуглас, черноволосый, с длинным, молодым, задумчивым лицом, перебирает в памяти два месяца отчаянной, смертельной борьбы за воздух...»
Хемингуэй же, человек, которого трудно было чем-то впечатлить, говорил журналистам, что именно Дуглас мешает ему написать правду о том, что русские воюют в Испании. Хемингуэй берёг чужую тайну, но восхищения спрятать не мог.
Сбитые франкистские лётчики на допросах выкладывали одно и то же:
Геринг, лично Геринг, положил миллион марок тому, кто достанет таинственного генерала.
Миллион! Лётчики легиона «Кондор» честно старались, гоняли свои «Мессершмитты» по всему мадридскому небу, да только генерал оказался им не по зубам. За восемь испанских месяцев налёт Смушкевича составил 223 часа (он летал на «И-15», «Фиатах», «Потезах» и даже на «Дугласах», по имени которых и получил свой псевдоним), и он лично сбил несколько вражеских машин.
Вернулся домой Смушкевич в июне тридцать седьмого. Тут же получил звание комкора, минуя комдива, и звание Героя Советского Союза. Первый еврей с этим званием (о чём в те годы, понятно, не распространялись).
А весной тридцать восьмого случилась беда. При подготовке к Первомайскому параду Смушкевич поднял в воздух разведчик-бомбардировщик Р-10. Что-то пошло не так, и самолёт рухнул в рощу за лётным полем. Лётчик получил тяжелейшие переломы обеих ног, спину обожгло. Пять суток шла борьба за жизнь. Хирург Мандрыка осмотрел больного, покачал седой головой и указал на сердце:
— Мотор у него... с таким можно бороться.
Валерий Чкалов примчался в Боткинскую ночью, с группой лётчиков. Бася Соломоновна не хотела пускать, мол, муж ещё очень плох.
— Мы на минуточку, - прошептал Чкалов - Только поглядим своими глазами, что жив. А то ребята думают, что их обманывают...
Профессор Фридланд спас ему ноги, хотя одна стала короче. Врачи назначили один массаж в день, но Смушкевич решил, что мало. Он заставлял жену и дочь массировать ему ноги ещё и ещё, учился заново ходить, а потом пересел на автомобиль с ручным управлением, чтобы вернуть реакцию.
И в это же самое время, читатель, семью настигло ещё одно горе: трёхлетняя дочка Ленина погибла в результате несчастного случая в Доме на набережной. Спасти девочку не удалось.
Признаться, я не вполне понимаю, как этот человек не сломался. Но летом тридцать девятого, когда японцы полезли через Халхин-Гол, на совещании у Ворошилова стали собирать группу лётчиков-добровольцев. Нарком зачитывал фамилии, Смушкевича в списке не значилось, и тут из зала поднялся Грицевец, лётчик-истребитель и Герой Советского Союза.
— Просим направить с нами Якова Владимировича Смушкевича!
Зал загудел, лётчики подхватили, и спорить с ними Ворошилов не стал. Через несколько дней Смушкевич, прихрамывая, спускался по трапу самолёта на монгольскую землю. Он возглавил авиацию 1-й армейской группы Жукова. Перебросил туда группу опытных пилотов-«испанцев» (одиннадцать, а по другим данным семнадцать Героев Советского Союза), наладил подготовку молодняка, и к августу воздушная обстановка переломилась.
Жуков потом вспоминал, что таких грандиозных воздушных боёв, как в Монголии, ему больше видеть не доводилось. Советская авиация захватила господство в воздухе, что и решило исход операции. За это Смушкевич получил вторую Золотую Звезду.
В ноябре тридцать девятого его усадили в кресло начальника ВВС РККА. Должность высочайшая, и Смушкевич рвался работать, координировал конструкторские бюро, торопил заводы с новыми машинами. Новогоднюю ночь сорок первого года он встретил в московском клубе лётчиков, за одним столом с шеф-пилотом Аэрофлота Головановым, и уговорил того написать письмо Сталину о необходимости учить лётчиков слепым полётам и использованию радионавигации. Смушкевич жил авиацией и думал о ней даже за праздничным столом.
Но были две вещи, которые его погубили.
Он открыто критиковал пакт Молотова-Риббентропа. Говорил, что война с Германией неизбежна, что немцы нападут. По тем временам подобные речи были делом крайне рискованным (скажем мягче, самоубийственным). А Финская война обнажила все язвы ВВС, потери были велики, авиация работала скверно. Крайних долго искать не пришлось.
Мехлис ещё в декабре тридцать восьмого слал Сталину письмо с требованием арестовать Смушкевича, но тогда обошлось. В августе сорокового его сняли с должности начальника ВВС, перевели на должность генерал-инспектора, а в декабре понизили ещё раз.
Лестница шла вниз, и кто жил в те годы, тот знал, чем такие лестницы заканчиваются. Вот уж где сбывается поговорка «чем выше взлетишь, тем больнее падать».
Один за другим «брали» людей из ближнего круга. В мае сорок первого арестовали генерала Штерна (с которым Смушкевич плечом к плечу воевал на Халхин-Голе) и генерала Пумпура, оба Герои Советского Союза, и кольцо вокруг Смушкевича сжималось с каждой неделей.
Восьмого июня сорок первого, за две недели до войны, в госпитальную палату, где Смушкевич лежал после операции на ногах, вошли люди в штатском. Ему предъявили обвинение в участии в военной заговорщической организации и «вражеской работе, направленной на поражение Республиканской Испании». Человек, за голову которого враг давал миллион марок, оказывается, «работал на поражение» тех, кого защищал ценой собственной жизни.
Для нормального ума, конечно, абсурд, но нормальный ум в те годы был в большом дефиците.
В тюрьме Смушкевича «допрашивали с пристрастием». Следователь Влодзимирский на допросе в 1953 году признал, что «применялись меры физического воздействия».
На очной ставке с генералом Рычаговым Смушкевич, по свидетельству следователя Болховитина, «давал невнятные показания», а вид его говорил о том, через что ему пришлось пройти. Рычагов после одного из допросов заявил, что больше он не лётчик.
Хотя другие источники утверждают, что Смушкевич не признал вины и не оговорил товарищей, совершив свой последний подвиг в следственном кабинете.
Шестнадцатилетняя дочь Роза, узнав об аресте отца, в отчаянии побежала к генералу Локтионову, бывшему начальнику ВВС, с которым дружила семья. Локтионов не выгнал девочку, но посоветовал уезжать к родственникам. За это «стукнул» адъютант, и вскоре Локтионова тоже забрали.
Его судьба окончилась так же, как и судьба Смушкевича.
А вот теперь, читатель, самое страшное.
Двадцать восьмого октября 1941 года, когда немцы стояли под Москвой и стране был нужен каждый опытный командир, в песчаном карьере посёлка Барбыш под Куйбышевом привели в исполнение предписание Берии за номером 2756/Б.
Двадцать человек. Без приговора, без суда, без адвокатов. Шестеро из них носили звёзды Героев, а один, Смушкевич, носил их две.
На расстрел его принесли на тех же носилках, на которых пять месяцев назад забрали из госпиталя.
Годы спустя дочь Роза приехала в Барбыш, на место, где погиб отец. Был митинг, говорили речи, а после к Розе подошёл немолодой мужчина и негромко сказал:
«Я оказался там в тот день. Ваш отец ничего не почувствовал, он лежал на носилках без сознания».
Бася Соломоновна, выслушав дочь, ответила двумя словами:
«Небольшое утешение».
Жену и дочь взяли в сорок третьем. Особое совещание при НКВД штамповало приговоры пачками: обеих записали «членами семьи изменника Родины» и дали по пять лет. Следователь приписал Розе три лишних года, чтобы сделать «совершеннолетней» и отправить в Карлаг (до чего изобретательны были эти люди по части мелких подлостей).
После лагеря обеих сослали на вечное поселение в Казахстан. Вернулись они в Москву только в пятьдесят четвёртом, с помощью маршала Жукова, который помнил своего товарища по Халхин-Голу.
Записки Главного маршала авиации Голованова сохранили подробность, которая говорит о Смушкевиче больше, чем любые наградные листы.
В ту новогоднюю ночь сорок первого генерал Дуглас думал о том, что лётчикам нужно радионавигационное оборудование, чтобы бомбить ночью и в плохую погоду, а собственные переломанные ноги его занимали куда меньше. Войну, которая ещё не началась, он понимал лучше тех, кто заседал в Кремле.
А нарком авиационной промышленности Шахурин говорил потом, после Победы, что главный военный подвиг Смушкевич совершил уже на том свете, ведь в сорок первом и во все последующие годы немецким асам противостояли тысячи пилотов, которых он обучил, воспитал и поднял в небо.
Немцы, к слову, это тоже понимали. Как отмечал немецкий авиационный журнал, устранение генерала Дугласа было равносильно уничтожению пяти советских авиадивизий.
Вот уж, читатель, и не знаешь, кому за этот «подвиг» выписывать благодарность, Герингу или Берии.
Реабилитировали Смушкевича в декабре пятьдесят четвёртого, звёзды вернули в пятьдесят седьмом, а в шестьдесят девятом на центральной площади Рокишкиса, литовского местечка, где он родился, появился бронзовый памятник. Лепил его скульптор Константинас Богданас.
Памятник простоял без малого полвека, пока литовские власти не распорядились его убрать. Это случилось в 2017 году.
Зато в подмосковном Монино, на кладбище Военно-воздушной академии, стоит другой бюст работы петербургского скульптора Льва Разумовского.
Разумовский лепил его для себя, без заказа, как лепил Корчака и Валленберга, людей, которых просто считал нужным помнить.