Тридцать первое августа. Педсовет в сто двадцать пятой школе я пережила как во сне. Директор представляла меня коллективу, говорила про красный диплом, про три года работы в лицее соседнего города, про то, что я, Марина Сергеевна Котова, усиление для среднего звена. Я кивала, улыбалась, а сама сжимала в кармане юбки свидетельство о расторжении брака. Бумажка давно выцвела, но края до сих пор резали пальцы, если случайно задеть.
В новой съёмной квартире пахло краской и одиночеством. Я разложила вещи, повесила в шкаф строгую блузку, которую купила специально для первого родительского собрания. Белая, с жабо. Солидно. Не как та девчонка, которую два года назад выгнали из дома с одним чемоданом.
Первое сентября. Первый урок в пятом классе. Дети смотрели настороженно, но быстро освоились. Я раздала учебники, рассказала про правила поведения, улыбалась, шутила. Самым тихим оказался мальчик с третьей парты у окна. Светлые волосы, веснушки, рубашка отутюжена, но великовата размера на два. В списке напротив его фамилии стояло: Савицкий Александр, мать – не указана, отец – Савицкий Денис Андреевич, контактный телефон.
Я смотрела на фамилию и не могла понять, почему сердце забилось чаще. Савицких в стране тысячи. Просто совпадение.
Вечером я задержалась в классе. Поправила цветы на подоконнике, протерла доску, разложила ведомости для собрания. Родители должны были прийти в семь. В четверть седьмого я зашла в учительскую, налила себе воды, посмотрела в зеркало. Блузка сидела идеально. Макияж спокойный. Никто не подумает, что ещё два года назад я жила в коммуналке со свекровью, которая называла меня дармоедкой, и мужем, который разучился говорить со мной иначе, как матом.
Ровно в семь я вошла в класс.
Парты были заполнены наполовину. Кто-то пришёл с бабушками, кто-то с мамами. Я поздоровалась, представилась, начала рассказывать про программу пятого класса. Дверь открылась, когда я говорила про английский язык.
Вошёл мужчина. Высокий, в тёмно-синей рубашке, с лёгкой небритостью. Он держал в руках телефон и даже не поднял головы, просто прошёл к третьей парте, сел на место Саши, бросил на стол папку и уткнулся в экран.
У меня пересохло во рту.
Я узнала его сразу. Этот разворот плеч, эту манеру сидеть, развалившись, будто весь мир ему должен. Денис. Мой бывший муж.
Голос дрогнул, но я заставила себя продолжать. Говорила про тетради, про форму, про домашние задания. Смотрела куда угодно, только в его сторону. Краем глаза видела, как он листает ленту, как ставит телефон на беззвучный режим, как поправляет часы на руке. Те же часы, что я дарила ему на годовщину свадьбы.
Закончилась вступительная часть. Я взяла ведомость, чтобы отметить, кто пришёл.
Начнём со знакомства, сказала я. Я уже представилась, теперь давайте вы. Я буду отмечать в списке, а вы, пожалуйста, говорите, чьи вы родители. И сразу вопросы задавайте, если что непонятно.
Я пошла по рядам. Первая парта – мама Коли, бабушка Лены, папа Сони. Вторая парта – мама двойняшек, мама Артёма.
Третья парта. Денис поднял голову и посмотрел на меня.
В его глазах мелькнуло узнавание. Всего на секунду. Потом он усмехнулся, будто увидел что-то забавное, и встал.
Савицкий Денис Андреевич, отец Саши, сказал он громко, на весь класс. А где отмечать?
Я протянула руку с ведомостью. Он взял её, и его пальцы на секунду коснулись моих. Горячие, сухие. Когда-то я мечтала, чтобы эти пальцы гладили меня по щеке.
Спасибо, Денис Андреевич, сказала я ровно. Присаживайтесь.
Он не сел. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде читалось что-то хищное. Он понял, что я здесь одна, что я учительница, что я обязана быть вежливой. Он понял, что у него есть власть.
А где мама Саши? спросила я, глядя в ведомость. В графе «мать» у нас пусто, нам нужно заполнить данные.
Денис улыбнулся. Нехорошо так улыбнулся.
Мамы нет, сказал он. Мы в разводе. Я один воспитываю сына. Бывшая жена оказалась никчёмной особой. Бросила ребёнка и уехала искать лучшей жизни. Так что пишите: отец-одиночка.
В классе стало тихо. Я слышала, как скрипнула парта под мамой двойняшек. Как кто-то кашлянул с заднего ряда.
Я смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Никчёмная особа. Это я. Бросила ребёнка. Это я ушла, потому что дальше жить с ними было невозможно. Потому что его мать, Валентина Ивановна, каждый день говорила, что я чужая, что я пришла на всё готовенькое, что Саша не мой, а их, потому что я родила его только для того, чтобы квартиру отжать. Потому что Денис поднял на меня руку, когда я попросила его заступиться. Потому что после того, как я потеряла второго ребёнка, упав с лестницы, он даже в больницу не пришёл.
Всё это промелькнуло за секунду. Я сжала ведомость так, что край бумаги впился в ладонь.
Понятно, сказала я. Голос не дрогнул. Спасибо. Присаживайтесь, Денис Андреевич.
Я пошла дальше. Четвёртая парта, пятая. Родители представлялись, я кивала и записывала. Ничего не видела перед собой. Только белые пятна.
Когда собрание закончилось, я объявила, что индивидуальные вопросы можно задать после. Родители зашумели, засобирались. Кто-то подошёл к столу, я отвечала, улыбалась, а сама чувствовала спиной его взгляд.
Он стоял у двери, пропуская мамаш, и не уходил.
Когда класс опустел, он шагнул ко мне.
Марина? Это ты? голос был тихий, но в нём слышалась насмешка.
Я выпрямилась, убрала ручку в пенал, закрыла журнал.
Для вас, Денис Андреевич, я Марина Сергеевна. У вас есть вопросы по успеваемости вашего сына?
Он хмыкнул, подошёл ближе. От него пахло тем же одеколоном. Шанель, который я покупала ему на последние деньги.
Не ожидал тебя здесь увидеть, сказал он. Следишь за мной? Решила вернуться? Деньги нужны?
Я посмотрела ему в глаза. Вспомнила, как он кричал на меня в последний день: убирайся, никто тебя не держит, ребёнок останется со мной, ты всё равно мать никакая.
Я здесь работаю, Денис Андреевич. И хотела бы заметить, что называть меня при свидетелях никчёмной особой – это клевета. Статья сто двадцать восьмая, часть первая Уголовного кодекса. Но я понимаю, вы взволнованы. В следующий раз будьте аккуратнее в выражениях.
Он опешил. Я видела, как дёрнулся его кадык. Он не ожидал, что я буду огрызаться. Раньше я молчала. Раньше я боялась его.
Марин, кончай ломаться, сказал он, переходя на «ты». Ты же знаешь, как всё было.
Я знаю, как всё было, ответила я. Именно поэтому сейчас для вас я Марина Сергеевна. Всего доброго.
Я взяла журнал и пошла к выходу. В коридоре было пусто, только в конце коридора маячила фигура уборщицы. Я почти дошла до учительской, когда услышала сзади голос:
Денис! Ты где? Я тебя жду!
Голос был женский, старый, скрипучий. Я замерла.
Из-за поворота вышла Валентина Ивановна. В халате, с ведром и шваброй. Она работала здесь? Она всегда говорила, что я никчёмная, а сама пошла в технички?
Она меня не видела. Она смотрела на сына.
Денис, пошли, Сашка внизу ждёт, сказала она. И тут её взгляд упал на меня.
Ведро звякнуло об пол.
Ты, выдохнула она.
Я медленно повернулась к ней лицом.
Здравствуйте, Валентина Ивановна, сказала я. Рада видеть, что вы всё так же бодры. Передавайте привет мужу.
Она побелела. Она знала, что я имею в виду. Её муж, царствие небесное, пил и поднимал руку на неё. Она терпела и мне говорила: терпи, женщина должна терпеть. А когда я уходила, кричала вслед: туда тебе и дорога, пустое место.
Ты чего здесь делаешь? прошипела она, забыв про ведро.
Я здесь работаю, Валентина Ивановна. Учителем русского и литературы. Так что мы теперь коллеги.
Я развернулась и пошла в учительскую. Спина горела от их взглядов. В учительской никого не было. Я села за стол, положила руки на журнал и поняла, что они дрожат.
За окном темнело. Зажигались фонари. Где-то внизу, на школьном дворе, стоял мой сын. Он не знает, что я его мать. Он думает, что я просто учительница. Он думает, что его мать – никчёмная особа, которая его бросила.
Я закрыла глаза. В носу защипало, но я не позволила себе заплакать. Плакать буду дома. В подушку. А сейчас нужно идти домой, проверять тетради и готовиться к завтрашнему уроку.
Потому что завтра я снова увижу Сашу.
Я просидела в учительской минут двадцать, пока руки не перестали дрожать. За окном совсем стемнело, в школе стало тихо. Где-то внизу хлопнула дверь – видимо, Валентина Ивановна закончила мыть полы и ушла. Вместе с Денисом. Вместе с Сашей.
Я посмотрела на свои руки. На безымянном пальце до сих пор была заметна бледная полоска там, где два года носила кольцо. Загар не сходил, хотя кольца я сняла в тот же день, как ушла. Сняла и бросила им в лицо. Валентина Ивановна тогда подобрала, подула на него, протерла о халат и сказала: хоть золото останется, не зря носила.
Я сжала пальцы в кулак, чтобы не видеть эту полоску.
Домой я шла пешком. Снимала квартиру недалеко от школы, в старой пятиэтажке без лифта. Третий этаж, две комнаты, скрипучий диван и запах сырости от соседей снизу. Но это было моё. Никто не кричал, что я не так ставлю чашку, не так стелю постель, не так воспитываю ребёнка.
Ночью я не спала. Смотрела в потолок и считала трещины. Завтра я увижу Сашу. Моего сына. Который теперь считает, что у него нет матери.
Утро второго сентября выдалось солнечным. Я надела ту же блузку с жабо – другую парадную ещё не купила, собрала волосы в пучок, заколола невидимками. В зеркале отражалась женщина с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Я накрасила губы помадой, чуть ярче, чем обычно. Боевая раскраска.
В школе я пришла за полчаса до уроков. В коридорах пахло хлоркой и свежими букетами. Коллеги кивали, я кивала в ответ. Прошла в класс, открыла окно, проветрила. Разложила тетради.
Прозвенел звонок. Дети вбежали шумные, возбуждённые после первого дня. Я поздоровалась, начала урок. Рассказывала про части речи, спрашивала, записывала на доске. Старалась не смотреть на третью парту у окна.
Но краем глаза видела. Саша сидел тихо, сложив руки на парте. Рубашка на нём была та же, что и вчера, только ещё более мятая. Воротник топорщился, пуговица на груди болталась на нитке. Волосы не причёсаны, вихор торчит.
У меня внутри всё переворачивалось.
Когда дети писали небольшую самостоятельную работу, я ходила между рядами и поправляла, подсказывала. Подошла к Саше. Он выводил буквы старательно, даже слишком сильно давил на ручку, так что на обратной стороне листа оставались борозды.
Молодец, Саша, сказала я тихо. Красиво пишешь.
Он поднял голову и посмотрел на меня. Глаза у него были серые, в точности как у Дениса. Но взгляд – мой. Настороженный, внимательный, будто он всегда ждал подвоха.
Спасибо, сказал он шепотом и снова уткнулся в тетрадь.
На перемене я осталась в классе, проверяла работы. Дети носились по коридору, кричали. И вдруг дверь приоткрылась. Вошёл Саша. Оглянулся, будто проверял, не видит ли кто, и подошёл к моему столу.
Можно спросить? спросил он.
Конечно, Саш, садись. Я показала на стул рядом.
Он не сел. Стоял, переминался с ноги на ногу, теребил край рубашки.
Вы новенькая, да? спросил он. А папа сказал, что вы плохая тетя и чтобы я вас не слушался.
У меня сердце остановилось, а потом забилось где-то в горле.
И как ты думаешь? спросила я как можно спокойнее. Я правда плохая?
Он пожал плечами.
Не знаю. Вы вроде добрая. Объясняете хорошо. А папа говорит, вы притворяетесь.
Я сглотнула ком.
Саш, а ты помнишь свою маму? спросила я, хотя внутри всё кричало, что нельзя, рано, опасно.
Он нахмурился, посмотрел в окно.
Немножко. Она пахла яблоками. И у нее были мягкие руки. Она меня качала, когда я боялся спать. А бабушка говорит, что я всё придумал, что она была злая и руки у нее были как грабли.
Я закусила губу изнутри. Яблоками. Мой шампунь, Эльсев, зелёный. Самый дешёвый, потому что на дорогой Валентина Ивановна не давала денег, говорила, что я и так много трачу. Я покупала его в магазине у дома и каждый раз прятала в шкаф, чтобы свекровь не видела, что я посмела купить себе что-то, кроме самого необходимого.
Саш, а ты хочешь, чтобы мама вернулась? спросила я.
Он долго молчал. Потом кивнул, еле заметно.
Только папа говорит, что она не вернётся. Она нас не любила.
Дверь распахнулась. В класс влетела завуч, Ирина Петровна, женщина лет пятидесяти с вечно озабоченным лицом.
Марина Сергеевна, вы здесь! А я вас по всей школе ищу. Там к вам пришли.
Кто? спросила я, хотя уже знала ответ.
Мама Саши Савицкого, то есть бабушка. Валентина Ивановна. Говорит, по личному вопросу.
Я посмотрела на Сашу. Он сжался, будто ожидал удара.
Иди в класс, Саш, сказала я мягко. Скоро звонок.
Он выскользнул за дверь. А через минуту в класс вошла Валентина Ивановна.
Она была в своём синем халате технички, в резиновых перчатках, одну она сняла и крутила в руках. Волосы выбились из-под косынки.
Здравствуйте, Марина Сергеевна, сказала она, растягивая слова. Не помешала?
Я встала из-за стола.
Здравствуйте, Валентина Ивановна. Слушаю вас.
Она прошла в класс, оглядела парты, провела пальцем по подоконнику.
Пыль, сказала она. Плохо моете. Я вот сейчас после уроков приду, всё перемою.
Я молчала.
А пришла я к вам вот по какому делу, продолжила она, поворачиваясь ко мне. Вы тут моему внуку голову не дурите. Он ещё маленький, доверчивый. А вы ему про мать рассказываете, про яблоки эти. Не надо. Нет у него матери. Я ему мать. И Инна, папина жена, ему теперь мать.
Инна? переспросила я.
Ну да, жена Дениса. Они уже год как расписаны. Хорошая женщина, хозяйственная. Сашу любит. А вы тут со своими яблоками лезете.
Я сжала край стола.
Валентина Ивановна, я просто учу детей. Я учительница. И я не рассказываю Саше про мать. Это он сам вспомнил.
Она усмехнулась.
Вспомнил он. Два года прошло, ничего он не помнит. Это вы ему в голову вбиваете. Я знаю, вы, педагоги, умеете мозги пудрить. Но вы не забывайтесь. Своих детей нет, так к чужим тянетесь?
У меня потемнело в глазах. Своих детей нет. Она знала, куда бить. Знала про того ребёнка, которого я потеряла на четвёртом месяце, когда Денис толкнул меня, а я упала с лестницы. Знала и молчала. Она тогда даже в больницу не пришла. А когда я вернулась домой, сказала: бог шельму метит, не умела мужа удержать, вот и ребёнка не удержала.
Я медленно выдохнула.
Валентина Ивановна, я попрошу вас покинуть класс. Сейчас перемена, дети могут зайти. И прошу впредь обращаться ко мне только по рабочим вопросам и в приёмные часы.
Ах ты, змея, прошипела она. Я всё Денису расскажу. Он тебя отсюда выкурит.
Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью.
Я стояла, вцепившись в стол, и смотрела на закрытую дверь. В висках стучало. Своих детей нет. Своих детей нет. Эти слова колотились в голове, как мухи об стекло.
В класс зашли дети. Начался следующий урок. Я вела его на автомате, улыбалась, спрашивала, объясняла. А сама думала о том, что Саша сейчас сидит на третьей парте и пишет в тетради, и что вечером он пойдёт домой к Инне, которая теперь его мать, и к Денису, который поднял на меня руку, и к Валентине Ивановне, которая вытирает в этой школе полы и ненавидит меня так сильно, что готова уничтожить при первой возможности.
После уроков я задержалась в классе, проверяла тетради. Вошла Ирина Петровна.
Марина Сергеевна, можно? спросила она.
Да, конечно.
Она присела на край парты.
Я видела, как от вас Валентина выходила. Злая, как чёрт. Что случилось?
Я покачала головой.
Личное. Бывшая свекровь.
Ирина Петровна понимающе кивнула.
Я так и подумала. Вы, Марина Сергеевна, с ней осторожнее. Она здесь давно, всех знает. Любит скандалы разводить. Если что – сразу к директору или ко мне. Мы в курсе, какая она.
Спасибо, Ирина Петровна.
Она встала, пошла к двери, но остановилась.
И ещё. Саша Савицкий – мальчик хороший, способный. Но замученный. Жалко его. Вы уж там, если что, присмотрите. По-человечески.
Я кивнула.
Вечером я пришла домой, сбросила туфли у порога и долго стояла в прихожей, глядя на свои руки. На бледную полоску от кольца.
Потом достала телефон, нашла в контактах старый номер Дениса. Набрала сообщение.
Денис, это Марина. Нам нужно поговорить о Саше. Без скандалов. Просто поговорить. Я не претендую на то, чтобы забрать его. Но я имею право его видеть. Подумай.
Отправила и выключила звук.
Ночью мне приснился сон. Будто я держу на руках маленького Сашу, ему месяц от роду, он пахнет молоком и счастьем. А Валентина Ивановна стоит рядом и говорит: отдай, это наш ребёнок, ты здесь чужая. И я просыпаюсь от того, что задыхаюсь.
Телефон мигал. Сообщение от Дениса.
Завтра после школы подойди к стадиону. Поговорим.
После школы я не пошла домой. Достала из сумки яблоко, купленное утром в ларьке, и медленно съела его, стоя у окна в коридоре первого этажа. Зачем я его купила, сама не знала. Просто увидела красные, наливные, и рука сама потянулась за кошельком. Яблоко было кислым, но я жевала и смотрела, как на школьном дворе расходятся дети. Сашу забрала Валентина Ивановна. Я видела из окна, как она взяла его за руку и потащила к остановке. Он оглянулся на школу, будто искал кого-то, и у меня сердце сжалось.
В пять вечера я вышла из школы. Стадион находился за двумя кварталами, старое заброшенное место с ржавыми воротами и вытоптанным полем. Когда-то, давно, мы с Денисом сюда приходили, ещё до свадьбы. Сидели на трибунах, ели мороженое, мечтали о будущем. Теперь здесь пахло прелой листвой и одиночеством.
Денис уже ждал. Стоял у ворот, курил, сунув руки в карманы куртки. Увидел меня, бросил сигарету на землю, придавил носком ботинка.
Пришла, сказал он, когда я подошла. Я думал, не придёшь.
Я остановилась в двух шагах. Слишком близко, чтобы чувствовать запах его одеколона, слишком далеко, чтобы он мог дотронуться.
Зачем звал?
Он усмехнулся, оглядел меня с головы до ног. Я была в тёмном пальто, без шапки, ветер трепал волосы.
Хорошо выглядишь, сказал он. Учительница. Прямо вся из себя.
Денис, давай без этого. Про Сашу хочешь говорить?
Он помолчал, потом кивнул на трибуны.
Присядем?
Мы сели на холодный бетон. Денис достал ещё одну сигарету, закурил. Я смотрела на его руки. Те же часы. Та же манера стряхивать пепел в сторону.
Ты чего написала? спросил он. Имеешь право видеть? С какого перепугу, Марин? Ты два года о нём не вспоминала.
У меня внутри всё вскипело.
Я не вспоминала? Я звонила тебе сто раз. Ты сменил номер. Я писала твоей матери – она посылала меня матом. Я приезжала к вашему дому, видела Сашу во дворе, но подойти не могла, потому что ты обещал вызвать полицию, если я приближусь. Два года, Денис. Два года я не видела своего ребёнка.
Он слушал, не глядя на меня. Смотрел куда-то в поле, где ветер гонял сухие листья.
А зачем ты ушла? спросил он вдруг. Сама ушла, сама и виновата.
Я встала.
Ты серьёзно? Ты помнишь, почему я ушла? Или ты уже всё переписал в своей голове?
Он тоже встал. Теперь мы стояли друг напротив друга, и между нами было не два шага, а целая пропасть из крови, слёз и потерянного ребёнка.
Помню, сказал он тихо. Ты ушла, потому что с мамой не поладила. Она тебе слова поперёк сказать не могла, а ты вечно нос воротила.
Я рассмеялась. Горько, зло.
Не поладила? Твоя мать каждый день называла меня дармоедкой. Каждый кусок поперёк горла ставила. Я в декрете была, а она мне заявляла, что я на шее у тебя сижу. Я выйти никуда не могла, потому что она потом час читала лекции, какая я плохая мать, раз ребёнка на неё бросаю. А ты молчал. Ты всегда молчал.
Денис дёрнул плечом.
Ну, молчал. А что я должен был делать? Она мать.
А я? Я кто была? Я родила тебе сына. Я ночами не спала, когда он болел. Я стирала, готовила, убирала, пока ты на диване лежал. А когда я попросила тебя заступиться, ты сказал: сама разбирайся.
Он отвернулся. Закурил новую сигарету.
И что теперь? спросил он. Ты хочешь Саше всё это рассказать? Чтобы он знал, какая у него мать?
Я подошла ближе. Взяла его за рукав, заставила повернуться.
Я ничего ему не расскажу. Я просто хочу его видеть. Иногда. По выходным. Гулять с ним, разговаривать. Я не буду говорить плохо о тебе или о твоей матери. Я просто хочу быть частью его жизни.
Он смотрел на меня долго. В глазах читалось что-то похожее на сомнение.
А Инна? спросил он. Она против.
Инна – это твоя жена?
Да. Мы год расписаны. Она Сашу растит, в школу водит, уроки с ним делает. А тут ты появляешься и всё рушишь.
Я не рушу, Денис. Я строю. То, что вы с матерью разрушили.
Он хотел что-то ответить, но сзади раздался голос:
Денис! Я так и знала, что он здесь!
Мы обернулись. К стадиону быстрым шагом шла Валентина Ивановна. За ней, чуть поодаль, семенила невысокая женщина в ярко-розовом пуховике, с нарощенными ресницами и огромными серьгами, которые болтались при каждом шаге.
Я сразу поняла – Инна.
Ты зачем с ней встречаешься? набросилась Валентина Ивановна на сына. Я тебе что говорила? Никаких разговоров! Она Сашку забрать хочет, ты не понимаешь?
Инна подошла, встала рядом с Денисом, подхватила его под руку. Смотрела на меня с такой ненавистью, будто я лично у неё что-то украла.
Это она? спросила Инна, оглядывая меня с головы до ног. Бывшая? Ничего особенного.
Здравствуйте, Инна, сказала я спокойно. Денис мне про вас рассказывал.
Она дёрнула плечом.
Мне плевать, что он рассказывал. Вы к нам не лезьте. У нас семья. А вы чужая.
Я перевела взгляд на Дениса.
Ты ей тоже рот затыкаешь, когда она говорит? Или только со мной можно?
Денис дёрнулся, но Инна вцепилась в его руку сильнее.
Не слушай её, сказала Инна. Она специально тебя провоцирует.
Валентина Ивановна шагнула ко мне.
Слушай сюда, сказала она, тыкая в меня пальцем. Убирайся из нашего города. Увольняйся из школы. Найдёшь другое место. Чтобы я тебя больше не видела. Поняла?
Я посмотрела на неё. Вспомнила, как она стояла в коридоре, когда я уходила. Как держала на руках Сашу и даже не дала мне поцеловать его на прощание. Как сказала: иди, иди, он без тебя вырастет, не пропадёт.
Не уберусь, Валентина Ивановна, сказала я тихо. Я здесь работаю. Здесь живёт мой сын. И я имею право его видеть. По закону имею.
По закону? взвизгнула Инна. Ты на алименты подать хочешь? Деньги наши забрать?
Я посмотрела на Дениса.
Я не про деньги говорю. Я про ребёнка.
Денис молчал. Стоял между матерью и женой и молчал. Как всегда.
Значит так, сказала Валентина Ивановна. Ты к Саше не подойдёшь. Мы тебе не дадим. И в школе мы на тебя жалобу напишем. Что ты ребёнка настраиваешь против семьи. Что лезешь не в своё дело.
Пишите, сказала я. Удачи.
Я развернулась и пошла прочь. Слышала за спиной их голоса, перебивающие друг друга. Инна что-то кричала про то, что она Саше настоящая мать. Валентина Ивановна материлась. Денис молчал.
Я шла быстро, почти бежала. В глазах щипало, но я не позволяла себе плакать. Дойду до дома – тогда.
Я почти дошла до своего подъезда, когда услышала сзади шаги.
Марина! Постой!
Я обернулась. Денис догнал меня, запыхался.
Чего тебе? спросила я.
Он помялся, потом достал из кармана смятый листок.
Вот. Это расписание Сашиных кружков. По понедельникам и средам он до шести на рисовании. Если хочешь... ну, если хочешь просто посмотреть на него... я не против.
Я взяла листок. Руки дрожали.
А Инна? А твоя мать?
Я разберусь, сказал он и отвернулся. Но ты пока не лезь. Дай время.
И ушёл.
Я стояла у подъезда, сжимая в руках расписание. В голове не укладывалось: он дал мне шанс. Дал адрес, где я могу увидеть сына.
Дома я долго сидела на кухне, смотрела на листок. Кружок рисования находился в доме культуры, в двух остановках от школы. По понедельникам и средам до шести.
Значит, в понедельник я туда пойду.
В понедельник утром на уроке я снова смотрела на Сашу. Он сидел за партой, рисовал что-то на полях тетради. Я подошла, когда дети писали упражнение.
Саш, а ты на рисование ходишь? спросила я шёпотом.
Он кивнул, не поднимая головы.
Нравится?
Он снова кивнул. Потом поднял глаза.
А вы откуда знаете?
Я улыбнулась.
Мне папа сказал. Я хочу посмотреть, как ты рисуешь. Можно я в понедельник приду?
Он замер. Смотрел на меня долго-долго.
Приходите, сказал он тихо. Я вам свой рисунок покажу. Самый лучший.
После уроков я поймала себя на том, что улыбаюсь. Впервые за два года. Впереди был понедельник, и я уже знала, что надену. Не строгую блузку с жабо, а что-то мягкое. Чтобы он вспомнил. Чтобы он почувствовал.
В субботу вечером мне позвонили в дверь. Я открыла и увидела Инну. Без розового пуховика, в обтягивающих джинсах и короткой куртке. Злая, как чёрт.
Поговорить надо, сказала она и вошла без приглашения.
Инна вошла в квартиру, даже не спросив разрешения. С порога оглядела прихожую, заглянула в комнату, хмыкнула.
Прилично устроилась, сказала она. Снимаешь?
Я закрыла дверь. В голове пронеслось: откуда она знает адрес? Спросила у Дениса? Или Валентина Ивановна пробила через свои школьные связи?
Зачем ты пришла, Инна?
Она развернулась ко мне. Вблизи я рассмотрела её лучше. Лет двадцать пять, не больше. Густо накрашенные ресницы, брови домиком, на пальцах дешёвые колечки. Красивая той яркой, крикливой красотой, которая быстро выцветает.
Поговорить пришла. По-бабски. Ты садись, не стой.
Я не села. Осталась стоять у двери.
Говори, раз пришла.
Она усмехнулась, прошла на кухню, уселась на табуретку, закинула ногу на ногу.
Чай будешь? спросила я, скорее по привычке, чем из вежливости.
Не надо. Я ненадолго.
Она помолчала, покрутила в руках колечко.
Ты на Дениса не рассчитывай, начала она. Он мужик слабый. Между нами, конечно. Но он мой. Мы расписаны, у нас семья. А ты прошлое.
Я молчала. Ждала.
Он мне всё рассказал, продолжила Инна. И про то, как вы жили, и про то, как ушла. Сказал, что ты сама виновата, с матерью его не поладила, ребёнка бросила. Я сначала верила. А теперь смотрю на тебя и думаю: что-то ты не похожа на ту, что бросает детей.
Я опёрлась спиной о холодильник. Ноги вдруг стали ватными.
Зачем ты пришла? спросила я снова.
Она вздохнула, провела рукой по столу, будто пыль проверяла.
Саша ночами плачет, сказала она тихо. Просыпается и плачет. Маму зовёт. Меня увидит – замолкает, но я же вижу, что не меня он ждёт. Я ему игрушки покупаю, в секции вожу, а он всё равно... чужой. И тут ты появляешься. Теперь он домой приходит и про учительницу рассказывает. Какая она добрая, как хорошо объясняет. А вчера сказал, что ты на рисование придёшь.
Я сглотнула. Сердце забилось часто-часто.
Он тебя вспомнил, Инна, сказала я. Я ему ничего не говорила. Он сам вспомнил запах, руки. Это не я.
Она кивнула.
Я знаю. Потому и пришла. Думала, ты стерва, которая лезет. А ты... ты другая.
Она встала, подошла к окну. За окном темнело, зажигались фонари.
Я Дениса люблю, сказала она не оборачиваясь. Глупо, наверное, но люблю. И Сашку полюбила, как родного. Думала, будет у нас семья, дети свои появятся. А с тобой... с тобой всё сложно.
Я подошла ближе. Встала рядом.
Я не собираюсь его забирать, Инна. Я просто хочу видеть сына. Иногда. Я не буду настраивать его против вас. Не буду говорить плохо о Денисе или о его матери. Я просто хочу быть рядом.
Она повернулась. В глазах блестели слёзы, но она сдерживалась.
А если он захочет к тебе? Если скажет, что хочет жить с тобой? Тогда что?
Я молчала. Потому что не знала ответа.
Не знаю, сказала я честно. Наверное, буду решать. Но не сейчас. Сейчас он маленький, ему нужна семья. Любая. Главное, чтобы его любили.
Она долго смотрела на меня. Потом кивнула.
Ладно, сказала она. Я, наверное, пойду. Ты это... не говори Денису, что я приходила. Он не знает.
А Валентина Ивановна?
Она махнула рукой.
Эта хуже всех. Она и меня скоро сживёт со свету. Всё ей не так: и готовлю не так, и Сашу не так воспитываю, и Денис под каблуком у меня. А Денис реально под каблуком, только у неё, а не у меня.
Она пошла к двери. В прихожей остановилась.
Ты в понедельник придёшь? На рисование?
Приду, сказала я.
Она кивнула и вышла.
Я долго стояла в прихожей, слушая, как затихают её шаги на лестнице. Потом закрыла дверь на цепочку, прошла на кухню, села на табуретку, на которой только что сидела Инна, и заплакала.
В понедельник я пришла в дом культуры за полчаса до окончания занятий. Села на скамейку в холле, сжимая в руках пакет. В пакете лежал альбом для рисования, хороший, плотный, и набор хороших карандашей. Я купила их в субботу, после ухода Инны. Долго выбирала, перебирала коробки, искала те, которыми приятно рисовать.
Дети начали выходить без четверти шесть. Я вглядывалась в каждое лицо, боялась пропустить. И вот он вышел. В той же мятой рубашке, с рюкзаком за плечами, с листком бумаги в руке.
Он увидел меня и замер. Потом медленно подошёл.
Вы пришли, сказал он тихо.
Я пришла, Саш. Обещала же.
Он протянул мне листок. На нём был нарисован дом, дерево и женщина с длинными волосами. Женщина улыбалась.
Это вы, сказал он. Я старался.
У меня перехватило горло. Я взяла рисунок, рассмотрела внимательно.
Саш, это очень красиво, сказала я. Ты правда талантлив. Я тебе кое-что принесла.
Я протянула ему пакет. Он заглянул внутрь, вытащил альбом, карандаши. Глаза загорелись.
Это мне?
Тебе. Рисуй.
Он прижал альбом к груди. Потом вдруг спросил:
А вы завтра придёте?
Завтра? А завтра же нет рисования.
Он потупился.
Ну, просто так. В школу. Вы же в школе.
Я улыбнулась.
В школу я приду завтра. На урок. Увидимся.
К нам подошла женщина, видимо, преподавательница рисования.
Саша, ты ещё здесь? Тебя папа ждёт на улице.
Я посмотрела в сторону выхода. Сквозь стеклянные двери увидела Дениса. Он стоял, курил, смотрел в телефон.
Иди, Саш, сказала я. Беги.
Он побежал, но у дверей обернулся и помахал мне. Я помахала в ответ.
Когда он вышел, Денис поднял голову, увидел меня через стекло. Смотрел долго, потом кивнул. Я кивнула в ответ.
Вечером мне пришло сообщение от него.
Спасибо. Он весь вечер рисует. Счастливый.
Я не ответила. Лежала на диване и смотрела на рисунок Саши, который он мне отдал. Женщина с длинными волосами. У неё были мои глаза. Моя улыбка. Он нарисовал меня такой, какой запомнил два года назад.
Во вторник на уроке Саша подошёл ко мне после звонка.
Марина Сергеевна, а можно я вам завтра новый рисунок принесу? Я дома нарисовал.
Можно, Саш. Обязательно приноси.
Он улыбнулся и убежал.
А в среду утром меня вызвала к себе директор.
Марина Сергеевна, проходите, садитесь, сказала она. Лицо у неё было серьёзное.
Я села.
На вас поступила жалоба, сказала директор. От Валентины Ивановны, технического работника. Она утверждает, что вы оказываете психологическое давление на её внука, Сашу Савицкого, используя служебное положение. Якобы вы встречаетесь с ним после уроков, дарите подарки, настраиваете против отца и мачехи.
У меня похолодело внутри.
Это неправда, сказала я. Я видела Сашу один раз вне школы, в доме культуры, куда он ходит на рисование. Я принесла ему альбом и карандаши. Это был подарок. Я не говорю с ним о его семье. Я просто учу его в школе.
Директор вздохнула.
Я понимаю, Марина Сергеевна. Но Валентина Ивановна работает здесь много лет. У неё связи. Она грозит написать жалобу в департамент образования. Мне придётся провести проверку.
Проводите, сказала я. Я ничего не скрываю.
Директор помолчала, потом сказала тише:
Вы только поймите меня правильно. Я на вашей стороне. Но если она будет давить, мне придётся принимать меры. Будьте осторожны.
Я вышла из кабинета. В коридоре стояла Валентина Ивановна. С тряпкой, с ведром. Увидела меня, усмехнулась.
Что, Марина Сергеевна, поговорили с начальством? Я же сказала: убирайся по-хорошему. Не послушала – теперь пеняй на себя.
Я остановилась.
Валентина Ивановна, вы действительно хотите, чтобы я уволилась? А если я уволюсь, куда я пойду? Я пойду в суд. Начну требовать алименты. Докажу, что вы мне мешаете видеться с сыном. Вы этого хотите?
Она побелела.
Ты не посмеешь.
Посмею. Мне терять нечего. Я уже всё потеряла два года назад.
Я развернулась и пошла в класс. Руки дрожали, но я заставляла себя идти ровно.
На уроке Саша, как обещал, принёс рисунок. На этот раз на нём были яблоки. Красные, крупные, лежали на тарелке.
Я люблю яблоки, сказал он шёпотом, когда я проходила мимо. Пахнет вкусно.
Я взяла рисунок, погладила его по голове.
Спасибо, Сашенька, сказала я тихо-тихо, чтобы никто не слышал.
Он улыбнулся и уткнулся в тетрадь.
Вечером мне снова позвонила Инна.
Ты знаешь, что эта старая грымза затеяла? спросила она без предисловий.
Знаю. Меня директор вызывала.
И что ты будешь делать?
Не знаю, Инна. Честно, не знаю.
Она помолчала.
Слушай, сказала она. Я, наверное, с Денисом поговорю. Чтобы он мать приструнил. А то она уже всех достала.
Думаешь, поможет?
Не знаю. Но попробую. Ты Сашку не бросай. Он без тебя снова плакать начнёт.
Я не брошу, сказала я.
Мы попрощались. Я сидела на кухне, смотрела на два рисунка, приколотых к холодильнику магнитами. Женщина с длинными волосами. Яблоки в тарелке.
Маленький мой, шепнула я. Я всё сделаю, чтобы ты был счастлив. Даже если для этого придётся уйти.
Четверг начался с того, что я не могла найти ключи от школы. Перерыла всю сумку, вытряхнула содержимое на пол, но ключи будто сквозь землю провалились. Пришлось звонить в домофон, объяснять вахтёрше, что я своя, новая учительница, просто ключи потеряла.
Вахтёрша, пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами, посмотрела на меня с подозрением, но впустила.
Вы, Котова, что ли? спросила она, когда я протискивалась в дверь.
Да, я.
Она хмыкнула и отвернулась к своему телевизору.
В учительской уже кипела жизнь. Ирина Петровна пила чай с коллегами, обсуждали предстоящую проверку тетрадей. Я поздоровалась, села за свой стол, достала журнал. Краем уха слышала, как завуч говорит кому-то:
...опять эта Савицкая скандалит. Вчера к директору ходила, сегодня уже в департамент звонила. Ну что за человек.
Я сделала вид, что не слышу. Раскрыла журнал, пробежала глазами список. Савицкий Александр. Напротив фамилии стояли четвёрки и пятёрки. Мой мальчик старался.
Первый урок прошёл спокойно. Второй – тоже. На перемене я выглянула в коридор и увидела Сашу. Он стоял у окна и смотрел на улицу. Один. Обычно мальчишки его возраста носятся как угорелые, а он стоял и смотрел.
Я подошла.
Саш, ты чего здесь?
Он обернулся. Глаза красные, будто плакал.
Ничего, сказал он и отвернулся.
Я присела рядом на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.
Саш, что случилось? Расскажи.
Он молчал долго. Потом шмыгнул носом.
Бабушка сказала, что вы плохая. Что вы меня обманываете. Что вы не просто так ко мне приходите, а чтобы папу с Инной поссорить.
У меня сердце сжалось.
А ты как думаешь?
Он пожал плечами.
Я не знаю. Вы же добрая. Вы рисунки хвалите. Вы альбом подарили. Бабушка говорит, что это она альбом купила, а вы просто сказали, что подарили.
Я выпрямилась. Внутри всё кипело, но я заставила себя говорить спокойно.
Саш, ты помнишь, как я пришла в дом культуры? Ты сам видел, что я принесла альбом в пакете. Ты помнишь этот пакет?
Он кивнул.
Помню. Там ещё яблоки нарисованы были на пакете.
Я чуть не засмеялась. На пакете действительно было изображение яблок.
Вот видишь. Бабушка ошибается. Я тебе правду говорю.
Он посмотрел на меня внимательно, будто искал что-то в моём лице.
А вы зачем мне альбом подарили? спросил он.
Потому что ты хорошо рисуешь. Потому что я хочу, чтобы ты рисовал ещё лучше.
Он помолчал. Потом сказал тихо:
А Инна говорит, что вы моя мама.
У меня перехватило дыхание. Я смотрела на него и не знала, что ответить. Он ждал.
Саш, начала я осторожно, это сложный вопрос. Ты хочешь, чтобы я была твоей мамой?
Он кивнул, не отводя взгляда.
Тогда, сказала я медленно, пусть так и будет. Только это пока будет наш секрет. Хорошо?
Почему секрет?
Потому что не все готовы к этому. Бабушка, папа. Им нужно время, чтобы привыкнуть.
Он подумал, потом снова кивнул.
Ладно. А вы завтра на рисование придёте?
Приду, Саш. Обязательно приду.
Прозвенел звонок. Саша убежал в класс, а я пошла на свой урок. Всю дорогу думала о том, что сказала ему. Правильно ли? Не рано ли? Но с другой стороны – он сам спросил. Он имеет право знать.
После уроков меня снова вызвали к директору.
Марина Сергеевна, сказала директор, я только что разговаривала с департаментом образования. Валентина Ивановна написала официальную жалобу.
Я села на стул. Ноги перестали держать.
Что в жалобе?
Она утверждает, что вы используете служебное положение для давления на ребёнка. Что вы встречаетесь с ним вне школы, дарите подарки, рассказываете, что вы его мать. Что вы настраиваете его против отца и мачехи.
Я покачала головой.
Это неправда. Я не говорила ему, что я его мать. Он сам догадался. А подарок – один альбом и карандаши. Это не преступление.
Директор вздохнула.
Я понимаю. Но департамент требует провести проверку. Завтра к нам приедет инспектор. Будет беседовать с вами, с Сашей, с его родителями.
С Сашей? Ему десять лет. Его нельзя так травмировать.
Я не могу отказать, Марина Сергеевна. Это приказ сверху.
Я вышла из кабинета и долго стояла в коридоре, прислонившись к стене. В голове было пусто. Потом вспомнила про Инну. Достала телефон, набрала её номер.
Инна, привет. Это Марина.
Слышала уже, сказала она без предисловий. Старая сука написала жалобу. Денис в бешенстве.
А ты?
А я думаю, что она перегнула. Слушай, я тут с Денисом поговорила. Он готов прийти и сказать, что ты не давишь на Сашу. Что ты просто учительница.
Поможет?
Не знаю. Но попробовать стоит. Ты завтра будешь в школе?
Буду. Приезжает инспектор.
Я приду, сказала Инна. И Дениса притащу. Пусть посмотрят, какая у нас дружная семья.
Я не поняла, шутит она или серьёзно, но поблагодарила.
Вечером я не могла найти себе места. Ходила по квартире, смотрела на рисунки Саши, приколотые к холодильнику. Потом села писать объяснительную. Коротко, по фактам: когда и где видела Сашу, что дарила, о чём говорила.
Вспомнила, что у меня сохранились чеки. Альбом и карандаши я купила в субботу, в магазине канцтоваров. Чек лежал в кошельке. Я достала его, разгладила. Доказательство, что подарок был от меня, а не от Валентины Ивановны.
Ночью мне приснился странный сон. Будто я стою в пустом классе, а вокруг летают рисунки. Яблоки, дом, женщина с длинными волосами. И голос Саши: мама, ты где? Я просыпалась в холодном поту и долго лежала, глядя в потолок.
Утром в пятницу я пришла в школу за час до уроков. Надела самую строгую блузку, собрала волосы в пучок, накрасилась чуть ярче обычного. Боевая раскраска, как в тот первый день.
Инспектор приехала к десяти. Женщина лет сорока, в очках, с папкой под мышкой. Представилась: Ольга Викторовна, отдел по делам несовершеннолетних.
Прошу вас, Марина Сергеевна, присаживайтесь, сказала она в кабинете директора. Я сяду.
Она раскрыла папку, пролистала бумаги.
Итак, на вас поступила жалоба от Савицкой Валентины Ивановны, бабушки ученика Савицкого Александра. Она утверждает, что вы, используя служебное положение, оказываете давление на ребёнка, пытаетесь настроить его против семьи и выдаёте себя за его мать. Что вы можете сказать?
Я говорила спокойно, ровно. Рассказала про первое сентября, про то, как узнала, что Саша – мой сын, про встречу на стадионе, про рисование, про подарок. Достала чек, положила на стол.
Вот чек на альбом и карандаши. Куплено в субботу, до того, как я встретила Сашу в доме культуры. Я не скрываю, что дарю ему подарки. Я его мать. Я имею на это право.
Инспектор взяла чек, посмотрела.
А почему вы не заявили о своих правах раньше? Почему не подали на алименты, не требовали встреч?
Я пыталась. Меня не пускали. Муж сменил номер, свекровь угрожала полицией. У меня не было денег на адвоката, не было жилья. Я только недавно встала на ноги.
Инспектор делала пометки.
Хорошо. Мы пригласили для беседы отца ребёнка и его новую супругу. Они сейчас в приёмной.
Дверь открылась, вошли Денис и Инна. Денис был хмурый, сжатый. Инна, наоборот, расправила плечи, смотрела прямо.
Присаживайтесь, сказала инспектор. Денис Андреевич, Инна Сергеевна. Вы знаете, по какой причине мы здесь?
Знаем, сказал Денис. Мать нажаловалась.
Что вы можете сказать по существу жалобы?
Денис посмотрел на меня. Я не отвела взгляд.
Она не давит на Сашу, сказал он. Она нормально к нему относится. Учитель как учитель. А то, что она мать... ну, это её право.
Инна добавила:
Она не настраивает его против нас. Саша приходит домой и рассказывает про уроки, про то, что рисовал. Ничего плохого он не говорит.
Инспектор посмотрела на них поверх очков.
То есть вы подтверждаете, что Марина Сергеевна не нарушает педагогическую этику?
Подтверждаем, сказала Инна. А Валентина Ивановна просто старая грымза, которая всех достала. Извините за выражение.
Инспектор хмыкнула, но ничего не сказала. Записала что-то в папку.
Хорошо. Осталось побеседовать с ребёнком. Где он?
В классе, сказала я. Урок сейчас.
Пригласите, пожалуйста.
Через пять минут в кабинет вошёл Саша. Увидел меня, Дениса, Инну, незнакомую тётю и насторожился.
Иди сюда, Саш, сказала инспектор мягко. Не бойся, я просто хочу задать тебе несколько вопросов.
Он подошёл, встал рядом со мной. Я положила руку ему на плечо, чувствуя, как он дрожит.
Саша, скажи, Марина Сергеевна, твоя учительница, говорила тебе что-нибудь плохое про папу или про Инну? спросила инспектор.
Он покачал головой.
Нет. Она хорошая.
А про бабушку?
Тоже нет. Она говорит, что бабушка старенькая и её надо жалеть.
А подарки она тебе дарила?
Да. Альбом и карандаши. Я ими рисую.
А она говорила тебе, что она твоя мама?
Саша посмотрел на меня. Я чуть заметно кивнула.
Она не говорила, сказал Саша. Я сам догадался.
Почему ты так решил?
Он помолчал, потом сказал тихо:
Потому что она пахнет, как мама. И руки у неё мягкие. И она меня по голове гладит, как мама гладила. Я помню.
В кабинете стало тихо. Инспектор сняла очки, протёрла их.
Спасибо, Саша, сказала она. Ты иди в класс.
Он вышел. Я смотрела ему вслед и сжимала руки, чтобы не разреветься.
Инспектор закрыла папку.
Я не вижу состава нарушения, сказала она. Марина Сергеевна действует в рамках закона. Жалоба Савицкой Валентины Ивановны признаётся необоснованной. Я напишу заключение, и дело закроют.
Денис выдохнул. Инна улыбнулась.
Но, добавила инспектор, обращаясь ко мне, я бы посоветовала вам, Марина Сергеевна, официально оформить свои права. Подайте на алименты, на определение порядка общения с ребёнком. Это защитит вас от подобных нападок в будущем.
Я кивнула.
Спасибо, я подумаю.
После ухода инспектора мы втроём стояли в коридоре. Денис смотрел в пол, Инна крутила в руках телефон.
Ну что, сказала Инна. Отвоевали.
Спасибо вам, сказала я. За то, что пришли. За то, что сказали правду.
Инна махнула рукой.
Ладно, не за что. Ты это... с Сашкой аккуратнее. Он теперь к тебе сильно привязался.
Я знаю.
Денис поднял глаза.
Марин, сказал он. Ты прости за всё. Я дурак был.
Я посмотрела на него. На этого человека, которого когда-то любила. Который сделал мне больно. Который сейчас стоял и просил прощения.
Денис, сказала я. Прошлого не вернёшь. Давай думать о будущем. О Саше.
Он кивнул.
Вечером я сидела на кухне и смотрела на два рисунка на холодильнике. Потом достала телефон и нашла в интернете образец заявления на алименты.
Пальцы дрожали, когда я заполняла графы. ФИО ответчика, ФИО истца, данные ребёнка. Но я знала, что это правильно. Это защита. Не только для меня, но и для Саши.
В воскресенье я снова пошла в дом культуры. Сидела в холле, ждала окончания занятий. Саша вышел счастливый, с новым рисунком в руках. На этот раз на нём были две женщины и мальчик между ними. Одна женщина высокая, с длинными волосами, вторая пониже, с короткой стрижкой.
Кто это? спросила я.
Это вы, сказал он, показывая на высокую. А это Инна. А это я. Мы вместе.
Я обняла его. Крепко-крепко.
Вместе, Саш. Обязательно вместе.
После ухода инспектора неделя пролетела как один день. Я ходила на уроки, проверяла тетради, встречала Сашу после рисования. Мы не говорили о том, что я его мать, но это чувствовалось в каждом жесте, в каждом взгляде. Он стал чаще улыбаться, на уроках тянул руку, приносил новые рисунки.
В пятницу вечером я отнесла заявление на алименты в суд. Долго стояла в очереди, заполняла бланки, прикладывала копии свидетельства о рождении Саши, свидетельства о расторжении брака, справку с места работы. Девушка в окошке проверила документы, кивнула.
Ожидайте, сказала она. В течение месяца будет назначено заседание.
Я вышла на улицу и почувствовала странное облегчение. Будто сделала шаг, который давно надо было сделать.
В субботу утром позвонила Инна.
Привет, сказала она. Ты сегодня занята?
А что случилось?
Денис уехал на рыбалку с друзьями, а мне Сашку не с кем оставить. Мать его заболела, лежит пластом. Не присмотришь?
Я замерла. Инна предлагала мне остаться с Сашей. Сама.
Приеду, сказала я быстро. Диктуй адрес.
Она продиктовала. Я записала на клочке бумаги, а потом долго смотрела на эти цифры. Я знала этот адрес. Там, в этой квартире, я прожила пять лет. Там родила Сашу. Там потеряла второго ребёнка. Там меня каждый день унижали и топтали.
Я надела джинсы, свитер, собрала волосы в хвост. Взяла пакет с яблоками – купила по дороге, красных, наливных. И поехала.
Дверь открыла Инна. В домашнем халате, без макияжа, с мокрыми после душа волосами. Выглядела она уставшей, но довольной.
Заходи, сказала она. Сашка в своей комнате, рисует. Я ему сказала, что ты придёшь, он с утра скачет.
Я перешагнула порог. Коридор не изменился. Те же обои, тот же запах. Только фотографии другие – на стене висели Инна и Денис, Инна и Саша, Саша с каким-то щенком.
Проходи на кухню, сказала Инна. Чай будешь?
Я прошла. Кухня тоже была прежней, только занавески новые, светлые, и на столе вместо старой клеёнки – скатерть в цветочек.
Садись, сказала Инна, ставя чайник. Я тебе хотела сказать... ты это, заявление подала?
Подала, сказала я. В суд.
Она кивнула, налила кипяток в чашки.
Правильно, сказала она. Денис, конечно, злиться будет, но я ему объясню. Это ж не для того, чтобы деньги содрать, а для порядка. Чтобы старая грымза больше не лезла.
Я взяла чашку, грела руки.
А как она? Валентина Ивановна?
Инна махнула рукой.
Лежит, болеет. Температура, давление. Вчера Дениса чуть с ума не свела, требовала, чтобы он к ней приехал. А у него машина в ремонте. Пришлось мне ехать, лекарства покупать, уколы ставить.
Ты умеешь уколы делать?
Медсестрой работала до замужества, сказала Инна просто. Так что умею. Только она всё равно недовольна. То не так уколола, то поздно приехала.
Я смотрела на неё и думала, как быстро мы из врагов превратились в почти союзников. Из-за Саши. Из-за того, что обе его любили.
Марина! – раздалось из коридора, и через секунду в кухню влетел Саша. Он бросился ко мне, обнял за шею, прижался.
Я пришла, Саш, сказала я, обнимая его в ответ.
Я знаю, знаю! Инна сказала, что вы придёте! Пойдёмте, я вам новый рисунок покажу!
Он потянул меня за руку. Я посмотрела на Инну, она улыбнулась.
Идите, идите, сказала она. Я тут пока обедом займусь.
Комната Саши изменилась. Раньше здесь стояла старая стенка, которую Валентина Ивановна привезла с какой-то барахолки, и скрипучая кровать. Теперь появился новый письменный стол, стеллаж для книг, на стенах – его рисунки в рамках.
Смотрите! – Саша протянул мне лист. На нём был нарисован большой дом, дерево, и три фигуры: мужчина, женщина и мальчик. А рядом ещё одна женщина, чуть поодаль, с длинными волосами.
Это папа, это Инна, это я, объяснял он, тыкая пальцем. А это вы. Вы с нами гуляете.
Я провела рукой по его голове.
Красиво, Саш. Очень красиво.
Он засопел от удовольствия, потом вдруг спросил:
А вы завтра опять придёте?
Завтра воскресенье. Хочешь, пойдём в парк? Если Инна разрешит.
Он выскочил из комнаты и через минуту вернулся с Инной.
Разреши! – закричал он. – Ну разреши!
Инна посмотрела на меня, я кивнула.
Хорошо, сказала она. Только чтобы не поздно. И куртку тёплую надень.
Саша запрыгал от радости. А Инна поманила меня пальцем на кухню.
Я тебе сказать хотела, сказала она тихо, когда мы вышли. Ты с ним аккуратнее. Он тебя мамой называет. Во сне. Я слышала.
У меня защипало в глазах.
Я знаю, сказала я. Он и при мне один раз сказал. Я не поправляю.
Инна вздохнула.
Я не против, честно. Ты его мать. А я... я просто Инна. Но мне тоже хочется, чтобы он меня любил.
Он любит, сказала я. Ты посмотри, как он о тебе говорит. Ты для него своя.
Она улыбнулась грустно.
Ладно, пошли обедать. Денис звонил, сказал, что рыбы наловил, вечером приедет. Может, останешься? Посидим, поговорим.
Я покачала головой.
Не сегодня. В другой раз. Не хочу его нервировать.
Как знаешь.
Мы пообедали втроём. Саша болтал без умолку, показывал свои рисунки, рассказывал про школу. Я смотрела на него и не могла насмотреться.
Вечером, уходя, я столкнулась в дверях с Денисом. Он вернулся раньше, с рюкзаком и удочками. Увидел меня, замер.
Привет, сказал я.
Привет, ответил он. Ты... у Саши была?
Да. Инна позвала.
Он кивнул, прошёл в коридор. Я уже вышла на лестницу, когда он окликнул:
Марин!
Я обернулась.
Спасибо, сказал он. За всё.
Я кивнула и пошла вниз.
В воскресенье мы гуляли в парке. Было холодно, но солнечно. Саша бегал по дорожкам, собирал листья, кидал их вверх. Я сидела на скамейке и смотрела на него. Потом он подбежал, запыхавшийся, с красными щеками.
Марин, можно я вас так буду называть? спросил он. Не Марина Сергеевна, а просто Марин?
Можно, Саш. Конечно можно.
Он улыбнулся и убежал дальше.
В понедельник на уроке он сидел за партой и рисовал. Я проходила мимо, заглянула в тетрадь. Он рисовал меня. И подписал: МАРИН.
Я погладила его по голове, и он довольно зажмурился.
В среду мне позвонили из суда. Заседание назначено на следующую пятницу. Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Потом набрала Инну.
Привет, сказала я. У меня заседание в пятницу. По алиментам.
Она помолчала.
Ты как? Дрожишь?
Дрожу, призналась я.
Не дрейфь, сказала она. Я с Денисом поговорю. Он не будет против. Он вообще последнее время сам не свой. Мать его достала совсем, так он к нам с Сашкой перебрался. Говорит, хочет нормально жить, без скандалов.
Я удивилась.
А Валентина Ивановна?
А что Валентина Ивановна? Одна осталась. Пусть теперь полы моет и молчит, если умная.
Я не знала, что сказать.
Ладно, давай, сказала Инна. Если что – звони.
В пятницу я пришла в суд за час. Сидела в коридоре на жёсткой скамейке, сжимала в руках папку с документами. Мимо ходили люди, адвокаты в мантиях, какие-то женщины с детьми. Я смотрела на них и не видела.
Марина.
Я подняла голову. Передо мной стоял Денис. Один, без Инны, без матери. В костюме, при галстуке, чисто выбритый.
Ты? удивилась я.
Я. Решил сам прийти. Чтобы без адвокатов, без всего. По-человечески.
Он сел рядом.
Слушай, сказал он. Я тут думал последнее время. Много думал. И понял, что дурак был. Кругом дурак. Прости меня, Марин. За всё прости.
Я смотрела на него. На его руки, которые когда-то меня били. На его глаза, которые когда-то смотрели с ненавистью. Сейчас в них была усталость и что-то похожее на боль.
Денис, сказала я тихо. Я тебя простила. Давно. Не за то, что ты заслужил, а чтобы самой дальше жить. Но забыть я не могу.
Он кивнул.
Я понимаю. Я и не прошу забыть. Просто... давай жить нормально. Ради Сашки. Я не против, чтобы ты с ним виделась. И Инна не против. И даже мать... мать пусть катится, она своё получит.
Я улыбнулась.
Договорились.
Нас вызвали в зал. Судья, женщина лет пятидесяти, посмотрела документы, задала несколько вопросов. Денис подтвердил, что не возражает против алиментов и против моего общения с сыном. Судья кивнула, что-то записала.
Решение будет готово через десять дней, сказала она. Вам пришлют копии.
Мы вышли в коридор. Денис протянул руку.
Мир? спросил он.
Я пожала его руку. Коротко, сухо.
Мир, сказала я.
Через неделю я получила решение суда. Алименты – двадцать пять процентов от дохода Дениса. И порядок общения с ребёнком: каждые выходные, а также два раза в неделю после школы.
Я сидела на кухне, держала в руках этот листок, и плакала. Впервые за долгое время – от счастья.
В субботу Саша пришёл ко мне в гости. Впервые. Я долго готовилась: убрала квартиру, купила его любимые йогурты, нашла в интернете, как рисовать акварелью. Он пришёл с рюкзаком, в котором лежали альбом, карандаши и тапки, которые ему собрала Инна.
Здесь можно всё трогать? спросил он с порога.
Всё, сказала я. Это твой дом теперь тоже.
Он прошёл в комнату, осмотрелся, увидел на холодильнике свои рисунки.
Они у вас! закричал он. Мои рисунки!
Конечно, Саш. Самые лучшие рисунки. Я их храню.
Он бросился ко мне, обнял за талию.
Марин, сказал он тихо. А можно я вас буду мамой называть? Не при всех, а просто так? Когда мы вдвоём?
Я присела на корточки, взяла его лицо в ладони.
Саш, ты уже называешь. И я всегда буду твоей мамой. Что бы ни случилось.
Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько света, что я забыла про все слёзы, про все годы боли.
Вечером, когда я укладывала его спать на раскладушке (кровать ещё не купила, но уже присмотрела в интернете), он вдруг сказал:
Марин, а ты завтра здесь будешь?
Буду, Саш. Я всегда здесь буду.
Он закрыл глаза и через минуту засопел. Я сидела рядом, смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Два года назад я думала, что потеряла всё. А оказалось – всё только начинается.
В понедельник в школе я встретила Валентину Ивановну. Она мыла пол в коридоре, увидела меня, отвернулась. Я прошла мимо. Остановилась, вернулась.
Валентина Ивановна, сказала я.
Она подняла голову. Глаза злые, но в них уже не было той силы, что раньше.
Что вам? спросила она.
Я хотела сказать... мне не нужна война. Саша будет видеться со мной, это решено судом. Но я не буду настраивать его против вас. Если вы сами не будете лезть.
Она усмехнулась.
Много ты понимаешь.
Понимаю, сказала я. Понимаю, что вы его любите. По-своему, но любите. И он вас любит. Не лишайте его этой любви.
Я развернулась и пошла дальше. Слышала, как за спиной заскрипела швабра.
В среду я снова встретила Сашу после рисования. Он вышел счастливый, с новым рисунком. На этот раз на нём были яблоки, много яблок, и подпись: МАМЕ.
Я обняла его.
Пойдём домой, сказала я.
А можно мы сначала яблок купим? спросил он.
Можно, Саш. Сколько хочешь.
Мы пошли в магазин, выбрали самые красные, самые спелые. Саша нёс пакет, гордый и важный.
Вечером, когда я чистила яблоки для шарлотки, он сидел на табуретке и болтал ногами.
Марин, спросил он вдруг, а ты за меня замуж выйдешь?
Я засмеялась.
Саш, я уже была замужем. За твоим папой.
Ну и что? сказал он. Вы развелись. А я вырасту большой и женюсь на тебе.
Я подошла, обняла его.
Договорились, сказала я. Только сначала вырасти.
Он кивнул серьёзно.
Вырасту. Обязательно.
В воскресенье Денис привёз Сашину кровать. Новую, красивую, с машинками на спинке. Помог занести, собрал. Инна пришла с пирогом. Мы сидели на кухне вчетвером – я, Саша, Денис и Инна – и пили чай. Саша рассказывал про школу, про рисование, про то, как мы вчера ходили в парк.
Странная у нас семья получилась, сказала Инна, когда Саша убежал в комнату разбирать свои рисунки.
Странная, согласилась я. Но хорошая.
Денис молчал, смотрел в чашку. Потом поднял глаза.
Марин, сказал он. Если что надо будет – обращайся. Я помогу.
Спасибо, Денис.
Инна вздохнула.
Ладно, поедем мы. Саш, собирайся!
Саша вышел с рюкзаком, подошёл ко мне.
Марин, я в следующую субботу приду? спросил он.
Придёшь, Саш. Жду.
Он чмокнул меня в щёку и побежал к двери.
Я стояла у окна и смотрела, как они садятся в машину. Денис открыл дверь, Инна усадила Сашу на заднее сиденье, потом села сама. Машина тронулась, скрылась за поворотом.
Я отошла от окна, прошла на кухню. На холодильнике висели новые рисунки. Яблоки. Дом. Три фигуры. Женщина с длинными волосами.
Я достала телефон, набрала сообщение Инне.
Спасибо за сегодня. И за пирог.
Через минуту пришёл ответ:
Не за что. Ты теперь наша.
Я улыбнулась и пошла мыть посуду. За окном темнело, зажигались фонари. А в груди было тепло и спокойно. Впервые за долгие годы.
Маленький мой, шепнула я, глядя на рисунки. Теперь всё будет хорошо. Я обещаю.