Телефон зазвонил в половину девятого вечера, когда Надя уже раскатывала тесто для пирогов. Она заказ взяла на завтра, три пирога с капустой и два с яблоком, и сейчас руки были в муке по локоть. Виктор сидел в зале, смотрел какую-то передачу про рыбалку, и именно он поднял трубку.
Надя не слышала слов, только интонацию. Голос Виктора сразу стал другим. Мягче, тише, как будто он разговаривал с маленьким ребенком или с кем-то больным. Надя вытерла руки о фартук и вышла в коридор.
Виктор стоял у окна, смотрел в темноту двора и говорил в трубку:
- Ну, Аллочка, не плачь. Разберемся. Сколько надо-то?
У Нади внутри что-то сжалось. Она подошла и просто взяла телефон из его руки. Виктор даже не успел возразить, только посмотрел растерянно.
- Алла, - сказала Надя в трубку. - Это Надя. Что случилось?
С той стороны секунда тишины, потом голос Аллы, влажный и жалобный:
- Надь, ну ты понимаешь, у тети Зины такое несчастье. Ей операцию делать надо срочно, а у нее денег нет совсем. Я уже и так и сяк, но ну откуда у меня. Витя же может одолжить, мы отдадим, ну честное слово.
- Сколько? - спросила Надя.
- Двадцать тысяч. Ну Надь, это же тетя Зина, она нам как родная.
Надя помолчала. Тетя Зина. Та самая тетя Зина, которую никто из них не видел лет восемь, которая на похоронах Виктора отца не приехала, потому что далеко и дорого. Родная.
- Алла, мы не можем, - сказала Надя ровно.
- Как не можете! Надь, ну это же тетя...
- Нет, Алла.
Она нажала отбой. Виктор смотрел на нее так, будто она только что сделала что-то неприличное.
- Надь, ну зачем так? Там же человек в беде.
- Витя, - сказала Надя и почувствовала, что голос у нее чуть дрожит, не от страха, а от усталости, от этой многолетней усталости. - Садись. Нам надо поговорить.
Они сели на кухне. Тесто лежало на столе, прикрытое полотенцем. За окном Ярославль жил своей обычной осенней жизнью, шумел редкими машинами, горели фонари. Надя налила себе чаю, руки чуть подрагивали.
- Витя, ты помнишь, когда Алла последний раз возвращала долг?
Виктор молчал.
- Я помню, - сказала Надя. - Никогда. Три года назад она брала восемь тысяч на какие-то курсы по маникюру. Потом пять тысяч на ремонт, трубу прорвало. Потом двенадцать тысяч на что-то там у нее с зубами. Это только то, что я знаю. Сколько ты ей давал без меня, я даже спрашивать не хочу.
- Она сестра, - сказал Виктор тихо.
- Я знаю, что она сестра. - Надя обхватила кружку обеими руками. - Витя, я тебе про другое хочу сказать. Я вчера маме твоей звонила. Антонине Петровне.
Виктор поднял глаза.
- Она мне говорит: Надюша, у меня глаза совсем плохие стали. Читать не могу, телевизор не вижу, в магазин хожу с палкой, потому что все плывет. Я ее спрашиваю: ты к врачу ходила? Она говорит: ходила. Катаракта на обоих глазах, надо операцию. А деньги откуда, говорит, у меня пенсия восемнадцать тысяч, за квартиру отдай, за лекарства отдай, на еду оставь.
Виктор молчал, и молчание это было тяжелым, живым.
- Она тебе говорила про глаза? - спросила Надя.
- Говорила... что-то говорила. Я думал, возрастное.
- Витя, возрастное не лечат операцией. Операцию делают, когда иначе человек ослепнет. Твоей маме семьдесят восемь лет, она одна живет в Гаврилов-Яме, и она теряет зрение. А мы с тобой в это время собираем деньги тете Зине, которую никто из нас в глаза не видел.
Виктор встал, подошел к окну, постоял. Плечи у него были опущены. Надя смотрела на его спину и думала, что знает эту спину наизусть, каждую складку на рубашке, эту манеру сутулиться, когда что-то давит изнутри. Двадцать девять лет вместе.
- Сколько стоит операция? - спросил он наконец.
- Я узнавала. В областной по квоте можно, но ждать полгода, а то и больше. В платной клинике, хорошей, один глаз тысяч сорок пять. Два, значит, девяносто. Или чуть меньше, если пакетом берут.
- Где ж такие деньги.
Надя встала, открыла ящик комода в коридоре, достала конверт. Вернулась, положила на стол.
- Здесь шестьдесят четыре тысячи, - сказала она. - Я три года откладывала. Со своих заказов, с пирогов, с шитья. По чуть-чуть, Витя. Я думала, на зубы себе, у меня один зуб надо менять. Или на холодильник, наш уже восемь лет, скрипит. Но сейчас я смотрю на этот конверт и думаю: вот оно.
Виктор смотрел на конверт и не брал его.
- Твоих сколько сейчас на книжке? - спросила Надя.
- Тысяч тридцать.
- Значит, вместе почти девяносто пять. Хватит на обе операции и еще останется. - Надя посмотрела ему в глаза. - Витя, я не заставляю тебя выбирать между мамой и сестрой. Я прошу тебя выбрать между мамой и ложью. Алла не больна. Тетя Зина, скорее всего, вообще ни при чем. Алла хочет денег на что-то свое, как всегда. А твоя мама в самом деле теряет зрение.
Виктор сел обратно. Взял конверт, подержал в руках, положил.
- Алла обидится.
- Наверное, - согласилась Надя. - Обидится, позвонит, накричит. Может, приедет скандалить. Всякое бывает. Но, Витя, подумай сам: когда Алла последний раз приезжала к маме? Когда она последний раз интересовалась, как та живет, видит ли она вообще?
Виктор не ответил. Но Надя видела: он думает. По-настоящему думает, не отмахивается, не ищет, как бы сгладить и успокоить всех сразу. Это было непривычно. За двадцать девять лет она привыкла к тому, что разговоры про Аллу заканчиваются одинаково: «Ну что я могу сделать, она же сестра».
Той ночью они долго не спали. Виктор ворочался, вставал попить воды, снова ложился. Надя лежала тихо и смотрела в темноту. Тесто для пирогов она убрала в холодильник, завтра встанет пораньше и допечет. Заказчица ждет к одиннадцати.
Жизнь шла своим чередом. Пироги, шитье, очереди в поликлинику, Виктор на своем заводе «Прометалл» с утра до вечера. Обычная жизнь, каких миллионы. И в этой обычной жизни уже много лет жила Алла. Как заноза, которую не вытащишь сразу, потому что больно, и кажется, что само рассосется.
Не рассасывалось.
Надя вспомнила, как пять лет назад они с Виктором собирались на юг. Впервые за много лет, дочь выросла, забот поменьше, и они решили: поедем в Анапу, просто море, просто отдохнуть. Отложили деньги, купили путевки. А за две недели до отъезда позвонила Алла. Срочно, ремонт, трубы, потоп в квартире соседей снизу. Виктор отдал половину отложенного. До Анапы они не доехали. Поехали в Переславль-Залесский на три дня, в маленький недорогой домик. В принципе, хорошо было. Но не Анапа.
Надя тогда проглотила обиду. Сказала себе: семья, бывает. В следующий раз поедем.
Следующего раза не было. Потому что следующий раз всегда занимала Алла.
Утром Виктор пришел на кухню мрачный, невыспавшийся, но с каким-то другим лицом. Надя налила ему кофе, поставила тарелку с бутербродом. Он сел, подержал кружку, сказал:
- Звони маме. Скажи, что едем. Что поможем.
Надя посмотрела на него.
- Витя, ты точно решил?
- Точно, - сказал он и откусил бутерброд. Жевал, смотрел в стол. Потом добавил: - Я вчера думал. Ты права. Я давно это знаю, просто... не хотел видеть, наверное. Алла такая с детства была. Мама ее баловала, она была меньшая. Я ее жалел всегда. Но жалость и... не знаю. Это разные вещи.
- Разные, - согласилась Надя.
Он допил кофе, встал, взял куртку.
- Я на заводе скажу, что нам дня три-четыре надо. Отгулы возьму.
- Хорошо.
- И деньги твои... Надь, я верну. Со временем.
- Витя, - сказала Надя, - это наши деньги. Общие. Ты что, забыл?
Он немного постоял у двери. Потом кивнул и вышел.
Надя допекла пироги. Заказчица, Лидия Семеновна из четвертого подъезда, забрала в одиннадцать, понюхала, улыбнулась: «Золотые у тебя руки, Надюша». Надя приняла деньги, убрала в кошелек. Потом позвонила Антонине Петровне.
Трубку та взяла не сразу. Голос у свекрови был тихий, осторожный, как у человека, который давно привык обходиться без лишних слов.
- Антонина Петровна, это Надя. Мы с Витей приедем в пятницу. Хотим вас в больницу свозить, насчет глаз поговорить с врачом.
Пауза. Потом:
- Надюша, ну зачем вам беспокоиться. У вас своих дел хватает.
- Антонина Петровна, мы едем. Готовьтесь. Какие лекарства у вас есть, что нужно взять, я запишу.
Свекровь замолчала, и в этом молчании было что-то такое, что Надя не сразу поняла. Потом поняла. Это была растерянность. Антонина Петровна не привыкла, что к ней едут. Что о ней думают, планируют, готовятся. Она привыкла звонить сама, спрашивать осторожно, как дела, как внучка, всё ли хорошо. И никогда не говорила про глаза первой. Это Надя вытащила из нее в прошлый раз почти случайно, спросив напрямую: «Вы как вообще, здоровы?».
- Надюша, - сказала свекровь наконец, - у меня картошка есть своя, я суп сварю.
- Варите, - сказала Надя. - Мы с удовольствием.
В пятницу они выехали ранним утром. Виктор загрузил в машину сумку с едой, которую собрала Надя: банка домашнего варенья, пирог с капустой, оставшийся от заказа, несколько пачек хорошего чая, которого в маленьких городах не найдешь. Дорога до Гаврилов-Яма была часа полтора, не больше. Ехали почти молча. Виктор слушал радио, Надя смотрела в окно на поля, на осеннюю рыжину берез, на редкие деревни с покосившимися заборами.
Она думала о том, что последний раз была у свекрови два года назад. На Пасху. Тогда Антонина Петровна еще бегала по огороду, жаловалась разве что на спину. Теперь, говорит, и огород почти не сажает, потому что и нагнуться тяжело, и видит плохо.
Дом свекрови стоял на тихой улице, деревянный, с голубыми наличниками. Забор поправлен, но в одном месте доска отошла. Антонина Петровна вышла на крыльцо, услышав машину. Маленькая, в темном платке, в старом коричневом кардигане. Надя вышла первая, обняла ее, почувствовала, какая она стала легкая, будто внутри почти ничего нет.
- Приехали, - сказала свекровь. - Вот хорошо-то.
За столом ели картошку с грибами, которые Антонина Петровна насушила сама. Суп был наваристый, вкусный. Надя смотрела, как свекровь держит ложку, как щурится, пытаясь разглядеть, что лежит на блюдце. Не притворяется. Правда не видит.
После обеда Надя достала бумажки, которые распечатала заранее. Адреса клиник в Ярославле, которые делают операции по катаракте. Цены, отзывы, которые она читала два вечера подряд. Одна клиника называлась «Ясный взор», другая, государственная, принимала по направлению. Надя позвонила заранее в обе.
- Антонина Петровна, нам нужно ваши документы взять, - сказала Надя. - Паспорт, полис, все справки от глазного врача, если есть.
Свекровь полезла в шкаф, долго искала, нашла старую папку, протянула. Документы были в порядке, аккуратно сложены. Значит, соображает. Значит, голова на месте.
- Вы к врачу давно ходили? К глазному?
- В феврале была. Сказали: катаракта зрелая, надо оперировать. Дали направление куда-то. Я домой пришла, читать не смогла, куда направление-то.
Надя и Виктор переглянулись.
- Направление есть? - спросил Виктор.
- В папке, наверное.
Надя нашла. Направление было, датированное февралем, на операцию в областную больницу. Просроченное уже, конечно. Но это поправимо.
Вечером, когда свекровь задремала у телевизора, Надя и Виктор сидели на кухне, пили чай.
- Надо звонить в «Ясный взор» завтра с утра, - сказала Надя. - Там консультация платная, тысяча рублей. Потом решим, когда операцию записывать.
- Угу, - сказал Виктор. Он смотрел на мать в дверной проем. Та спала в кресле, голова на бок, руки сложены на коленях. - Надь.
- Что?
- Я тут думаю... она одна живет. Совсем одна. Я когда последний раз приезжал?
Надя не ответила. Это был риторический вопрос, она это понимала.
- На день рождения в марте, - сказал Виктор сам. - Семь месяцев назад. Поздравил, посидел три часа, уехал. Она даже не попросила ни о чем. Ни разу.
- Нет, - согласилась Надя.
- А Алла вообще не ездит. Далеко ей, говорит. У нее своих дел полно.
Они помолчали. Где-то за окном заскрипела калитка. Ветер гнул яблоню во дворе, последние листья летели в темноту.
- Я ей позвоню завтра, - сказал Виктор. - Алле. Скажу, что мы здесь, что маме нужна помощь. Пусть тоже приедет.
- Это твое решение, - сказала Надя осторожно.
- Ты думаешь, не приедет?
- Я думаю, что она сделает то, что всегда делает.
Виктор промолчал.
Утром они поехали в Ярославль, в «Ясный взор». Клиника была чистая, светлая, с вежливыми молодыми врачами. Антонина Петровна на приеме держалась прямо, отвечала четко, только руки чуть сжимала на коленях. Врач, немолодая женщина с очень спокойными руками, осмотрела оба глаза, объяснила все подробно и без спешки. Катаракта действительно зрелая, на правом глазу критическая ситуация. Откладывать нельзя.
- Когда можно назначить операцию? - спросила Надя.
- Можем на следующей неделе. Во вторник есть место. Сначала правый глаз, через месяц левый.
Надя и Виктор переглянулись. Виктор кивнул.
- Записывайте, - сказала Надя.
На выходе они остановились у кассы. Цифра за один глаз оказалась сорок три тысячи, чуть меньше, чем Надя ожидала. Надя достала конверт, отсчитала аванс. Руки у нее не тряслись. Было спокойно, как бывает спокойно, когда делаешь что-то правильное и точное.
Антонина Петровна шла рядом и ничего не говорила. Только у машины взяла Надину руку и сжала.
- Надюша, - сказала она. - Ты прости меня.
- За что? - удивилась Надя.
- Не знаю. За то, что не говорила. Боялась быть в тягость.
Надя не нашлась что ответить сразу. Просто стояла и держала руку свекрови, маленькую, в старческих пятнышках, с узловатыми суставами.
Виктор позвонил Алле в тот же день, вечером. Надя была рядом, слышала разговор.
- Алл, мы у мамы. Ей операцию на глаза делать будут, во вторник. Приехала бы.
Алла что-то ответила. Виктор чуть нахмурился.
- Какой Серёжа, Алл? При чем здесь Серёжа?
Серёжа был гражданский муж Аллы. Не работал уже несколько лет, что-то искал, что-то планировал, но пока жил за счет Аллы и того, что Алла умудрялась вытащить у брата.
- Алл, я не прошу Серёжу. Я прошу тебя, ты дочь. Маме нужна операция.
Еще слова с той стороны. Надя видела, как у Виктора напрягается скула.
- Хорошо, - сказал он наконец. - Как хочешь.
Он убрал телефон.
- Говорит, не может. У Серёжи что-то там с документами, надо куда-то ехать, она не может оставить.
Надя промолчала. Что тут говорить. Все, как она и думала.
Но Алла все-таки приехала. Только не во вторник, когда была операция. И не в среду, когда Антонина Петровна отходила от наркоза и лежала с повязкой на глазу, тихая, послушная, пила куриный бульон с ложки, потому что нагибаться нельзя. Алла приехала в пятницу, через три дня после операции, когда уже было ясно, что все прошло хорошо.
Надя открыла дверь и увидела ее. Алла была в синтетической куртке с блестящими пуговицами, накрашенная, с большой сумкой на плече. Лицо недовольное, глаза чуть прищурены.
- Виктор дома? - спросила она, не здороваясь с Надей.
- Проходи, - сказала Надя.
Антонина Петровна сидела в зале в кресле, с повязкой на правом глазу. Левый уже видел лучше, чем раньше, это было заметно по тому, как она сразу повернулась на звук шагов.
- Аллочка пришла, - сказала она.
- Мама, - сказала Алла и подошла, чмокнула ее в щеку. - Как ты?
- Хорошо, дочка. Витя с Надей привезли, операцию сделали, вот теперь отдыхаю.
- Хорошо, - сказала Алла и выпрямилась. Оглянулась на Надю. - Виктор где?
- В магазин вышел, - сказала Надя.
Алла прошла на кухню, поставила сумку, достала что-то завернутое в бумагу. Торт, судя по форме. Надя стояла в дверях.
- Надь, - сказала Алла, не оборачиваясь. - Ты зачем трубку вырвала тогда?
- Когда?
- В прошлый раз. Витя звонил, ты трубку взяла и сказала «нет».
- Потому что нет, - сказала Надя просто.
Алла обернулась. В глазах что-то нехорошее.
- Это не твое дело, между прочим. Это мой брат. Наша семья.
- Алла, - сказала Надя ровно, - я Витина жена двадцать девять лет. Я думаю, это моя семья тоже.
- Не надо тут умничать.
- Я не умничаю. - Надя прошла к столу, села, потому что стоять стало как-то тяжело. - Алла, ты знаешь, сколько стоит операция на один глаз? Сорок три тысячи. Два глаза, значит, восемьдесят шесть тысяч. Мы с Витей потратили почти все, что у нас было отложено. Это деньги, которые я три года собирала с пирогов и с шитья. По пятьсот рублей, по тысяче. Ты знаешь, почему я их откладывала молча, никуда не тратила?
Алла молчала.
- Потому что каждый раз, когда у нас появлялись деньги, ты их просила. И Витя давал. Всегда давал, потому что жалел тебя. А ты привыкла.
- Я всегда возвращала, - сказала Алла, и голос у нее стал чуть выше.
- Нет, - сказала Надя. - Не возвращала. Ни разу. Я помню каждый раз. Курсы маникюра. Труба. Зубы. Теперь тетя Зина. Но тетя Зина не при чем, Алла. Ты это знаешь, и я знаю.
Алла покраснела.
- Ты что, следишь за мной?
- Нет. Я просто не глупая.
Тут хлопнула входная дверь, пришел Виктор. С пакетом, откуда торчала зелень и батон. Он увидел Аллу, остановился.
- А, приехала, - сказал он. Голос у него был нейтральный. Ни радостный, ни холодный.
- Витя, - сказала Алла и сразу другим тоном, тем самым, который Надя знала наизусть. Мягким, чуть беспомощным. - Витя, ну ты что. Ты на меня обиделся, что ли?
- Нет, - сказал Виктор. Прошел на кухню, поставил пакет.
- Витя, ну вот ты понимаешь, у меня правда было невозможно приехать. Серёжа...
- Алл. - Виктор повернулся к ней. - Мы маму в больницу везли. Операция, наркоз. Я не знал, как все пройдет. Ей семьдесят восемь лет.
- Ну так все же хорошо прошло.
- Да. Прошло хорошо. Слава богу. Но ты не знала, как пройдет, когда решила не ехать.
Алла молчала. Потом:
- Вить, слушай. Ты не давал мне договорить тогда. Насчет двадцати тысяч. Там реально тетя Зина, у нее серьезно.
- Алла, - сказал Виктор. И сел. И посмотрел на сестру каким-то новым взглядом, который Надя за все эти годы видела у него впервые. - Деньги на маму ушли. Я не могу тебе дать двадцать тысяч.
- Ну потом. Не сейчас.
- И потом не могу.
Алла моргнула.
- Как это?
- Вот так. - Виктор взял из пакета хлеб, положил на стол. - Я не дам тебе денег. Ни сейчас, ни через месяц. Алл, мы с Надей живем небогато. У меня завод, у Нади заказы на дому. Мы копим на маму, на себя, на черный день. Я не могу больше давать деньги, которые не возвращаются.
- Я возвращала!
- Нет, - сказал Виктор просто. - Не возвращала.
Алла стояла и смотрела на брата. Потом посмотрела на Надю. В глазах уже не было мягкости, была злость.
- Это ты его настроила, - сказала она Наде.
- Алла, - сказала Надя, - никто никого не настраивал. Это взрослый мужик, твой брат, он сам думает.
- Да ладно. Раньше он всегда помогал. Пока ты не влезла.
- Раньше я молчала, - сказала Надя. - Теперь не молчу. Это разница.
Алла взяла сумку. Торт так и остался стоять на столе.
- Маме скажешь, что я уехала, - бросила она Виктору.
- Сама скажи, - ответил он.
Алла зашла в зал, что-то сказала матери, Надя не слышала что. Потом прошла в прихожую, надела куртку. Дверь не хлопнула, закрылась тихо. Это почему-то было неприятнее, чем если бы хлопнула.
Виктор сидел за столом, смотрел на хлеб. Потом сказал:
- Вот и все.
- Вот и все, - согласилась Надя.
Из зала послышался голос Антонины Петровны:
- Витенька, Надюша, вы где? Идите чай пить, я пряники нашла в шкафу, сухие немного, но вкусные.
Они переглянулись. Виктор слабо улыбнулся. Надя встала.
Те несколько дней в Гаврилов-Яме стали для Нади какими-то особенными. Она не ожидала этого. Думала: поможем, сделаем дело, уедем. Но получилось иначе. Антонина Петровна оказалась интересным человеком, только очень давно молчавшим.
По вечерам они сидели втроем на кухне. Свекровь рассказывала про молодость, про то, как работала на ткацкой фабрике, как встретила мужа, как рожала Витю, потом Аллу. Как жили в коммуналке, как потом получили квартиру. Смешные были истории, и горькие тоже. Виктор слушал и иногда говорил: «Мам, а я не знал». Антонина Петровна говорила: «А ты и не спрашивал».
Надя слушала и думала: вот она, живая история семьи. Не та, которая в праздники за столом, с тостами и пожеланиями здоровья. А настоящая, которая в обычных словах, в воспоминаниях, в том, как человек подливает тебе чай и рассказывает, не торопясь, потому что торопиться уже некуда.
Во вторник утром они привезли Антонину Петровну в клинику. Операция длилась меньше часа. Надя сидела в коридоре на жестком стуле, читала журнал, который взяла со столика у входа. Виктор ходил, не мог сидеть. Когда врач вышла и сказала «всё хорошо», Надя увидела, как у Виктора задрожала нижняя губа. Он отвернулся быстро. Надя сделала вид, что не заметила.
После операции Антонина Петровна лежала на кушетке, с повязкой, маленькая и тихая. Надя сидела рядом, держала ее руку.
- Не болит? - спросила тихо.
- Нет, - сказала свекровь. - Только темно.
- Это пройдет. Завтра снимут повязку, увидите.
- Думаешь?
- Уверена.
Они помолчали. Потом Антонина Петровна сказала, совсем тихо, будто самой себе:
- Надюша, я все слышала. Что вы с Аллой говорили на кухне.
Надя не ответила сразу.
- Я притворилась, что сплю, - продолжала свекровь. - Стыдно, конечно. Но слышала.
- Антонина Петровна...
- Нет, ты послушай. Я знаю, что Алла такая. Я сама виновата, наверное. Баловала ее. Витю всегда просила: помоги сестре, она слабенькая. Вот он и привык. - Свекровь вздохнула. - А что она деньги не возвращает, я тоже знала. Он мне не говорил, но я чувствовала. Матери всегда чувствуют.
- Зачем вы мне это говорите?
- Чтобы ты знала: я не слепая была. Даже когда видела хорошо. - Антонина Петровна пожала ее руку. - Спасибо тебе. Что не смолчала.
Надя почувствовала что-то в горле. Не заплакала, но было близко.
На следующий день повязку сняли. Врач светила фонариком, проверяла. Антонина Петровна щурилась, моргала, потом сказала неуверенно:
- Я... вижу. Вот окно. Вот вы стоите.
- Это нормально, пока нечетко, - сказал врач. - Через неделю будет значительно лучше.
Они вышли на улицу. Был ясный октябрьский день, солнечный, с холодным воздухом. Антонина Петровна остановилась на крыльце клиники и просто стояла. Смотрела куда-то вверх. Надя не сразу поняла, что она смотрит на небо.
- Вот оно, - сказала свекровь тихо. - Голубое. Я уже почти не помнила, какое оно.
Виктор стоял рядом, и Надя видела, что он не знает, куда девать руки. Потом просто приобнял мать за плечи, неловко, по-мужски. Та прислонилась к нему чуть-чуть, совсем немного.
Они пробыли еще два дня. Надя убралась в доме, перестирала занавески, нашла в кладовке старые зимние сапоги свекрови и пошила их немного, потому что разошелся шов. Мелочи, но такие мелочи, за которыми старые люди, живущие в одиночестве, уже не успевают.
Уезжали в воскресенье. Антонина Петровна вышла на крыльцо, смотрела, как они грузят сумки в машину. Правым глазом видела уже хорошо, левым пока хуже, но уже несравнимо лучше, чем было.
- Приедете на второй глаз? - спросила она.
- Через месяц, - сказал Виктор. - Запись уже есть.
- Хорошо, - сказала Антонина Петровна. И помолчала. - Витя.
- Что, мам?
- Хорошая у тебя жена. Ты это знаешь?
Виктор глянул на Надю. Та сделала вид, что застегивает молнию на куртке.
- Знаю, - сказал Виктор.
Дорога назад шла под пасмурным небом. Надя дремала на переднем сиденье. Виктор вел машину, изредка включал дворники, дождь начинался и переставал. За окнами тянулись поля, темные перелески, редкие деревни.
Где-то через час Виктор сказал:
- Надь.
- Что? - Она открыла глаза.
- Алла больше не позвонит. Или позвонит, но я скажу то же самое, что уже сказал.
Надя помолчала.
- Ты сам решил?
- Сам. - Он помолчал тоже. - Я понял там кое-что. Пока сидел в коридоре и ждал. Думал: вдруг что-то пойдет не так. Ей же семьдесят восемь. Вдруг сердце не выдержит, вдруг что. И я думал: если что-то случится, я не успел. Я за семь месяцев ни разу не приехал. А Алла вообще когда последний раз была? Два года назад, на Новый год, на три часа.
Надя слушала.
- Мама никогда не просила, - сказал Виктор. - Она вообще никогда не просила. Всю жизнь сама справлялась. А Алла всю жизнь только просила. И я всю жизнь отдавал Алле, а про маму думал: да ладно, она же справляется. - Он покачал головой. - Вот идиот.
- Ты не идиот, - сказала Надя. - Ты просто привык думать, что кричащий требует больше внимания.
- Умно сказала.
- Я три года думала эту мысль. Вот и сформулировала.
Он усмехнулся. Первый раз за эти дни нормально усмехнулся, без тяжести.
Ярославль встретил их пробками. Обычный воскресный вечер, машины, светофоры, запах сырого асфальта. Надя смотрела на знакомые улицы, на свою пятиэтажку, которую узнала еще из-за угла по выбитой плитке на козырьке подъезда. Дома.
Поднялись, разобрали сумки. Виктор поставил чайник, Надя достала из холодильника сыр и масло, нарезала хлеб. Простой ужин после дороги, ничего особенного. Но Надя поймала себя на том, что это особенное. Вот эта тишина в кухне, без тревожного ожидания звонка. Вот этот обычный ужин, который никто не испортит.
Телефон лежал на столе. Надя смотрела на него и ждала чего-то. Не дождалась. Алла не позвонила ни в тот вечер, ни на следующий день, ни через неделю.
Прошел месяц. Они снова съездили в Гаврилов-Ям, уже на второй глаз. Операция прошла так же хорошо. Антонина Петровна теперь видела нормально, читала, смотрела телевизор, снова взялась за огород. Немного, по силам, но взялась. Голос у нее стал другим. Громче, что ли. Живее.
В ноябре Надя взяла крупный заказ. Юбилей у одной женщины из соседнего района, та заказала шесть порций сложного слоеного торта и четыре вида пирогов. Хорошие деньги, Надя работала три дня. Виктор помогал мыть посуду, не жалуясь. Это было непривычно и приятно.
Алла позвонила в декабре. Надя взяла трубку.
- Надь, - сказал голос Аллы. Не злой, не мягкий, просто нейтральный. - Как мама?
- Хорошо, - сказала Надя. - Видит. Звоните ей, она рада будет.
Пауза.
- Витя дома?
- На работе.
- Ладно.
Алла не спросила ни про долг, ни про тетю Зину. Просто повесила трубку. Может, позвонила потом матери, может, нет. Надя не стала спрашивать.
В канун Нового года Антонина Петровна приехала к ним в Ярославль. Сама, на автобусе. Позвонила заранее, сказала: хочу у вас встретить, если можно. Надя сказала: конечно можно, приезжайте.
Они накрыли стол, как полагается. Надя напекла, нажарила, приготовила все то, что умела. Оливье, холодец, пироги, маленькие слоеные штучки с сыром, которые все называли по-разному, но съедали первыми. Свекровь сидела во главе стола в новой блузе, которую Надя ей сшила в подарок. Синяя, с небольшим воротником, очень ей шла.
Дочь Вика приехала с мужем и с маленькой Машей, которой было три года. Маша немедленно залезла к прабабушке на колени и потребовала рассказать сказку. Антонина Петровна обняла ее, поправила бант на голове и начала рассказывать что-то про лису и зайца, не торопясь, с голосами.
Надя стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле, слышала этот голос из зала и думала ни о чем конкретном. Просто думала. Смотрела, как пар поднимается над кастрюлей, как за окном начинается снег, первый нормальный снег той зимой.
Виктор вошел на кухню, встал рядом.
- Всё готово?
- Почти.
Он взял с тарелки маленький пирожок, откусил. Надя не одернула, хотя стол еще не накрыт. Пусть.
- Надь, - сказал он, дожевывая.
- Что?
- Ты злишься еще? Ну, на меня. За всё то.
Надя подумала. По-честному подумала.
- Нет, - сказала она. - Злилась. Долго злилась. Сейчас нет.
- Хорошо, - сказал он просто.
Из зала донесся Машин смех. Антонина Петровна, видимо, изобразила лису, у нее это хорошо получалось. Виктор улыбнулся, не видя ничего, просто услышав смех.
- Пойдем к ним, - сказал он.
- Иди, - сказала Надя. - Я сейчас.
Она осталась на минуту одна на кухне. Помешала, убавила огонь, накрыла крышкой. Сняла фартук, повесила на крючок. Посмотрела на телефон, который лежал на подоконнике. Тихий, темный экран.
Потом пошла в зал, где Маша рассказывала прабабушке, что хочет на Новый год велосипед, а Виктор открывал бутылку, а дочь Вика говорила что-то мужу вполголоса, и они оба смеялись.
Антонина Петровна увидела Надю в дверях и протянула руку. Не сказала ничего. Просто протянула.
И Надя подошла.
***
Через полгода Антонина Петровна сказала по телефону, что снова взялась читать книги. Зрение после операции у пожилых людей не возвращается к молодому, но видеть достаточно, чтобы жить нормально. Она говорила: «Я теперь снова вижу, что у меня за окном растет. Думала, куст облепихи высох. А он живой, оказывается. Просто я не видела».
Надя слушала и думала, что это про многое можно сказать. Что многое кажется высохшим, когда просто не видишь хорошо.
Алла больше не звонила с просьбами. Может, нашла другой источник, может, Серёжа наконец устроился куда-то. Надя не знала и не проверяла. Один раз видела ее имя на экране телефона, в марте, сердце привычно дернулось. Но звонок сбросился сам, то ли Алла передумала, то ли просто ошиблась. Надя подождала немного. Перезванивать не стала.
Виктор в том же марте отработал на заводе «Прометалл» двадцать лет. Ему дали грамоту и небольшую премию. Он принес деньги домой, положил на стол.
- Вот, - сказал он. - На зуб тебе. Ты ведь говорила, что надо менять.
Надя посмотрела на деньги. Потом на него.
- Ты помнишь про зуб?
- Ты говорила в тот вечер. Что откладывала на зуб, а потом на холодильник. - Он пожал плечами. - Помню.
Надя взяла деньги. Холодильник, кстати, они тоже купили. Новый, с морозилкой снизу, как она всегда хотела. Гудел тихо, почти не слышно. Совсем другое дело.
- Витя, - сказала Надя.
- Что?
- Ничего. Просто Витя.
Он немного постоял, потом пошел на кухню ставить чайник. Надя слышала, как льется вода, как чиркнула конфорка.
За окном шел снег. Нет, уже март, значит, дождь. Мокрый, весенний, по стеклу текли кривые дорожки.
Телефон тихо лежал на подоконнике. Экран не светился.