Я стояла перед обитой коричневым дерматином дверью и слушала, как за ней гремит музыка. Дурацкая попса, от которой у меня всегда начинала болеть голова. В руках тяжеленный торт, который я пекла с четырёх утра, пока младший не проснулся. Три коржа, крем из сметаны, который она любит. Любит же? Или делала вид, что любит, когда мы ещё общались?
Игорь уговаривал меня приехать три дня.
– Мама просто погорячилась, – твердил он, глядя в сторону. – Ну не позвала, мало ли. Ты приди, внуков покажи, она сменит гнев на милость.
Я смотрела на него и думала: он правда в это верит или просто боится признать, что его мать меня ненавидит? За то, что я не та, за то, что родила двойню, а не одного, за то, что мы живём в съёмной двушке, а не в купленной ею квартире.
– Ладно, – сказала я тогда. – Приду.
Глупая. Надо было слушать своё нутро, которое выло сиреной.
В подъезде пахло жареной курицей и чужим праздником. Я переложила торт в другую руку, букет хризантем зажала под мышкой. Позвонила.
Музыка за дверью стихла. Послышались шаги, женский смех, звон бокалов. Щелчок замка.
Дверь распахнулась.
Тамара Петровна стояла на пороге в красном платье, которое я видела в прошлом году в витрине дорогого бутика. Тогда она сказала Игорю: вот бы маме такое на день рождения, денег жалко. Игорь занял у Серёги, мы потом полгода отдавали. Платье сидело идеально, подчёркивало фигуру, которой в пятьдесят пять может позавидовать любая тридцатилетняя. Волосы уложены, макияж вечерний. В руке бокал с шампанским.
За её спиной я увидела гостей. Человек десять. Стол ломился. Красная рыба, какие-то салаты в хрустале, бутылки дорогие.
– Мам, с юбилеем, – выдохнула я, улыбнувшись как можно шире. – Вот, испекла ваш любимый...
Она даже не дала мне договорить.
Её лицо, только что расслабленное и улыбчивое, превратилось в злую маску. Она сощурилась, окинула меня взглядом с головы до ног. Я знала, что она видит: старые джинсы, потому что после двойни ни одни брюки нормально не застегиваются, куртку, купленную три года назад на распродаже, и эти дурацкие разношенные балетки, в которых я бегаю в магазин за хлебом.
– А ты куда припёрлась? – спросила она негромко, но так, что я услышала каждую букву. – Я тебя не приглашала на мой юбилей. Ты что, слепая? Или дура?
– Тамара Петровна, я только поздравить...
– Кого поздравить? Меня? С чем? С тем, что мой сыночек связался с такой, как ты? – она повысила голос, явно для гостей. Им должно быть слышно.
Из-за её спины кто-то хихикнул.
– Мам, ну я же Игоря жена, – голос мой дрогнул. – Дети ваши внуки, они дома с папой, хотели передать...
Я протянула торт.
Она посмотрела на коробку, перевязанную белой лентой, которую я так старательно завязывала бантиком. Потом перевела взгляд на хризантемы.
– Это что? – спросила она брезгливо.
– Цветы. Ваши любимые, вы же говорили...
– Я говорила? – она усмехнулась и обернулась к гостям. – Девки, вы слышите? Она говорит, я ей что-то говорила. Да я с тобой, мымра, разговаривать не хочу, не то что цветы от тебя принимать.
Она шагнула вперёд, почти вплотную. От неё пахло дорогими духами и злостью.
– Тортик, значит, испекла? – она ткнула пальцем в коробку. – А не отравить меня решила? Я твою стряпню помню. Ты ещё на свадьбе салат оливье делала, так майонез старый взяла, все гости потом животом маялись. Позор на мою голову.
Я молчала. Я не брала старый майонез. Это она сказала тогда, чтобы меня унизить перед своими родственниками. Я всё помнила.
– Мои дети, – продолжала она, и голос её звенел, – мои внуки, между прочим, не будут жрать твою стряпню. Я им нормальную еду покупаю, когда они у меня бывают. А бывают они у меня, между прочим, чаще, чем ты их приводишь. Потому что нормальная мать должна детей к бабушке водить, а не прятать по углам.
– Я не прячу, – прошептала я. – Они маленькие ещё, болеют часто...
– Болеют, потому что ты за ними не смотришь! – перебила она. – Орава у тебя, а ты ни работы нормальной, ни образования. Игорь на тебя пашет, как лошадь, а ты только рожать горазда.
Я сглотнула ком в горле. Хризантемы задрожали в руке.
– Тамара Петровна, я просто поздравить пришла. Если не хотите торт, я его домой заберу, детям отдам. Только примите поздравления, пожалуйста.
Я протянула ей цветы.
Она отшатнулась, как от прокажённой.
– Убери от меня свои веники! – заорала она. – Пошла вон отсюда, нищенка! Чтобы я тебя больше здесь не видела! И Игорю передай, чтоб бабу свою приструнил, а то я его самого на порог не пущу!
Она размахнулась и ударила по цветам. Букет вылетел у меня из рук, стебли хрустнули, белые хризантемы разлетелись по грязному полу подъезда.
Я смотрела на них, и в глазах защипало. Не от обиды даже. От какой-то дикой, всепоглощающей усталости.
– Иди, кому сказала! – Тамара Петровна шагнула назад, в квартиру. – Чтоб духу твоего здесь не было! Ты мне не сноха, ты чужой человек. И никогда своей не станешь.
Она схватилась за ручку двери.
Я подняла глаза. Хотела сказать что-то напоследок. Что-то важное, что перевернуло бы всё, заставило её задуматься. Но слов не было. Была только пустота внутри.
– Счастливого юбилея, – выдохнула я.
Она фыркнула и с силой захлопнула дверь.
Грохот ударил по ушам. Щёлкнул замок.
Я осталась одна в подъезде. Торт тяжело давил на руки. Хризантемы валялись под ногами, некоторые уже примятые, в пыли. Я присела на корточки, поставила торт на пол и начала собирать цветы. Один, второй, третий. Красивые, живые, они пахли осенью и горечью.
За дверью снова загремела музыка. Кто-то заорал: горько! И гости заржали, застучали вилками. Жизнь без меня шла своим чередом.
Я выпрямилась. В руках был жалкий букет из поломанных стеблей. Я сунула его в пакет с тopтом. Надо уходить. Надо забыть. Надо...
Лифт на площадке загудел и остановился на моём этаже. Двери разъехались.
Оттуда вышли двое. Мужчины, лет сорока, в штатском. Обычные такие, неприметные. Один в синей куртке, второй в чёрной кожаной. У того, что в кожаной, в руках была папка.
Они посмотрели на меня мельком, без интереса, и направились к двери Тамары Петровны.
Я замерла. Торт прижимала к груди, как ребёнка.
Синяя куртка нажал на звонок. Один раз, второй, третий. Музыка за дверью снова стихла. Я слышала, как внутри зашаркали, зашептались.
Дверь приоткрылась. Снова показалась Тамара Петровна, теперь уже без бокала, лицо настороженное.
– Вам кого? – спросила она уже не тем высокомерным тоном, каким говорила со мной. В её голосе сквозило любопытство и лёгкая тревога.
– Тамара Петровна Сотникова? – спросил тот, что с папкой.
– Я, – кивнула она. – А в чём дело?
– Следователи, – мужчина показал удостоверение, быстро, почти неуловимо. – Нам нужен ваш сын, Игорь Викторович Сотников. Он здесь находится?
Тамара Петровна побелела. Прямо на глазах. Красное платье стало ещё ярче на фоне этого мертвенного лица.
– Зачем? – выдохнула она. – А что случилось? Он... он дома, у себя. Мы... у нас юбилей, понимаете, гости...
Она попыталась захлопнуть дверь, инстинктивно, как делают все, когда приходит беда. Но мужчина в синей куртке уже поставил ногу в щель. Легко, почти профессионально.
– Не надо, гражданка, – сказал он спокойно. – Вы сына позовите, если он здесь. Или скажите адрес, мы сами съездим.
– Его нет! – выкрикнула Тамара Петровна истерично. – Его здесь нет, я одна живу, понятия не имею, где этот ... этот ваш Сотников!
Из-за её спины уже выглядывали гости. Женщины с любопытными глазами, мужчина с салфеткой, засунутой за ворот рубашки.
– Так, всем оставаться на местах, – повысил голос следователь с папкой. – Гражданка, не создавайте препятствий. Нам известно, что ваш сын пришёл на праздник. Мы не уйдём, пока его не увидим.
Повисла тишина. Даже музыка, которая всё ещё играла из колонок, вдруг показалась оглушительно громкой.
А потом из глубины квартиры, из-за спин гостей, вышел Игорь.
Мой муж.
Он был в той самой рубашке, которую я гладила ему вчера. Синяя, в тонкую полоску, воротник мягкий. Волосы взъерошены, в руке почему-то вилка с надкусанным куском мяса. Он смотрел мимо матери, прямо на мужчин в штатском, и лицо у него было такое, будто он сейчас упадёт.
– Я Сотников, – сказал он тихо.
Следователь с папкой шагнул к нему.
– Игорь Викторович, вы задержаны по подозрению в совершении преступления, предусмотренного частью третьей статьи сто пятьдесят восьмой Уголовного кодекса Российской Федерации. Кража, то есть тайное хищение чужого имущества, совершённая в крупном размере. Вам необходимо пройти с нами для дачи показаний.
Он говорил это ровно, будто читал вслух рецепт салата.
Игорь выронил вилку. Она со звоном упала на пол.
– Чего? – переспросил он. – Какая кража? Ребята, вы ошиблись...
– Ваши права вам разъяснят в отделении. – Следователь кивнул напарнику. Тот, в синей куртке, шагнул к Игорю и профессиональным движением завёл ему руки за спину.
– Стоять! – заверещала Тамара Петровна. – Не сметь! Вы что делаете, ироды! У меня юбилей! У меня гости! Я на вас в прокуратуру напишу!
Она бросилась на следователя с кулаками, но тот легко отстранился.
– Гражданка, прекратите, или будете привлечены за воспрепятствование.
– Мама, не надо, – тихо сказал Игорь. Его уже пристёгивали наручниками. Металл щёлкнул громко, на весь подъезд.
И тут он поднял глаза и увидел меня.
Я стояла в пяти метрах, с тортом и поломанными цветами. Бледная, наверное, как стена.
– Алина... – выдохнул он. – Алин, ты здесь?
Я кивнула. Слова застряли где-то в горле.
– Алин, это ошибка, – заговорил он быстро, глотая слова. – Я сейчас, я быстро, это недоразумение. Ты... ты не бросай меня, слышишь? Детям скажи, что папа скоро приедет. Я разберусь. Это Серёга, наверное, настучал, но я докажу, что я не виноват. Алин?
Я смотрела на него. На его руки в наручниках. На его мать, которая вдруг перестала орать и замерла с открытым ртом. На гостей, которые высыпали на лестничную клетку и таращились на всё это, как в театре.
– Всё будет хорошо, – прошептала я. Сама не знаю, зачем.
Следователи повели Игоря к лифту. Он шёл, спотыкаясь, оглядывался на меня. Тамара Петровна бросилась было за ним, но её перехватила какая-то женщина в синем халате, видимо, подруга.
– Таня, не надо, не лезь, сейчас хуже будет!
– Пусти! – рвалась свекровь. – Игорёша! Сынок! Я тебя вытащу, слышишь! Я все связи подключу!
Лифт открылся. Игоря завели внутрь. В последнюю секунду он опять посмотрел на меня. Губы шевельнулись, но слов я уже не услышала.
Двери закрылись.
На площадке стало тихо. Только гости перешёптывались и качали головами.
Тамара Петровна стояла, прижав руки к груди, и вдруг рухнула бы, если бы её не подхватили. Она перевела взгляд на меня. Глаза у неё были бешеные, дикие.
– Это ты! – заорала она, вырываясь из рук подруги. – Ты! Мразь! Ты настучала на него! Пришла, сука, поздравить меня, а сама мусоров привела!
Она рванулась ко мне, но её держали крепко.
– Я тебя уничтожу, тварь! – визжала она. – Ты у меня сгниешь в тюрьме вместе с ним! Это ты его подставила, ты с этим Серёжей спуталась, я всё знаю!
Я попятилась к лестнице. Торт выпал из рук и с глухим стуком покатился по ступенькам. Коробка раскрылась, и мои красивые, выстраданные розы из крема размазались по бетону.
– Убирайся! – орала Тамара Петровна. – Чтобы духу твоего здесь не было! И детей моих не смей мне показывать! Не смей! Я их через суд заберу, поняла? Через суд!
Я развернулась и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В ушах стучала кровь. За спиной ещё долго слышались крики и женский плач.
На улице было холодно и сыро. Моросил мелкий дождь. Я выскочила из подъезда и остановилась, хватая ртом воздух. В руках у меня был только пакет с поломанными хризантемами.
Я подняла голову и увидела, как из-за угла дома выезжает серая машина без опознавательных знаков. В ней, за тонированными стёклами, увозили моего мужа.
Я стояла под дождём и не знала, что делать дальше. Ехать домой? К детям? К Игорю? К его матери?
В кармане завибрировал телефон. Я достала его дрожащими руками. Экран светился в темноте. Звонил Сергей. Тот самый друг детства, у которого Игорь работал. Тот самый, на которого он, видимо, украл деньги.
Я ответила.
Алло, – сказала я тихо.
Алина, – голос Сергея был напряжённым, но не злым. – Ты уже знаешь?
Я промолчала.
Я заявление написал, – продолжил он после паузы. – Полмиллиона, Алина. Из кассы. Полгода вынимал понемногу. Я думал, он сам признается, но он всё врал. Я камеры поставил. Всё видно.
Я слушала и смотрела, как серая машина исчезает за поворотом.
Ты знала? – спросил Сергей жёстко. – Или это его мать опять руку приложила? Она же к нему в офис приезжала, я сам видел. Что-то обсуждали, бумаги какие-то. Думаешь, это она его надоумила?
Я закрыла глаза. Дождь стекал по лицу, смешиваясь со слезами.
Я не знаю, Серёж, – прошептала я. – Я ничего не знаю.
Я не помню, как закончился разговор с Сергеем. Кажется, я сказала что-то невнятное и нажала отбой. Телефон выскользнул из мокрых пальцев и упал в лужу. Я нагнулась, подняла, вытерла о куртку. Экран горел, значит, живой.
Дождь усиливался. Холодные капли затекали за воротник, стекали по спине. Я стояла у подъезда свекрови и смотрела на тёмное небо. Серая вата облаков висела низко, давила на плечи. Надо было двигаться. Надо было ехать домой. Там дети. Там моя мама, которая сегодня согласилась посидеть с внуками, чтобы я могла поехать на этот чёртов юбилей и получить порцию унижения.
Я пошла к остановке. Балетки промокли сразу, хлюпали при каждом шаге. В пакете жалко болтались остатки хризантем. Я выбросила их в первую попавшуюся урну. Всё равно уже ни к чему.
В маршрутке было тепло и людно. Кто-то смотрел на меня, на мои мокрые волосы, на побелевшее лицо. Мне было всё равно. Я смотрела в окно на мокрые улицы, на людей под зонтами, на автомобили, которые разбрызгивали грязную воду. Где-то там, в одной из этих машин, везли Игоря. В камеру. В допросную. Я даже не знала, в какое отделение.
Дома меня встретила мама. Она сразу всё поняла по моему лицу.
Алинка, что случилось? – спросила она тихо, чтобы не разбудить детей. – Ты чего мокрая? Где Игорь?
Я разулась, стянула куртку и повисла у неё на шее. Мама гладила меня по спине, как в детстве, когда я разбивала коленки или получала двойки. Только сейчас коленки были целы, а двойку получила вся моя жизнь.
Ма, Игоря забрали, – прошептала я. – Полиция. Наручники. Прямо у неё на юбилее.
Мама замерла. Потом отстранила меня, заглянула в глаза.
За что?
Я не знаю. Сергей сказал, кража. Полмиллиона. Из кассы.
Мама перекрестилась быстро и мелко.
Господи, спаси и сохрани. Алина, а ты? Ты знала? Ты не при делах?
Я мотнула головой и пошла на кухню. Села на табуретку, уронила голову на руки. Мама поставила чайник, хотя какой там чай.
Я ничего не знала. Он в последнее время сам не свой ходил. Мрачный, скрытный. Я думала, на работе проблемы. А оно вон как.
Мама села напротив. Помолчала, потом спросила:
А свекровь твоя? Что она?
Я подняла голову. Внутри всё сжалось от воспоминания.
Она на меня кинулась. Орала, что это я настучала. Что я с Сергеем спуталась и подставила Игоря. Детьми угрожала, сказала, что через суд заберёт.
Мама побледнела.
С ума сошла? Каким судом? На каком основании?
Она может, – я покачала головой. – Она всё может, мама. Ты же её знаешь. У неё связи, у неё деньги. А у нас что? Съёмная квартира и никакой прописки.
Я замолчала. В комнате завозились дети. Сначала закряхтел Пашка, потом засопела Аня. Скоро проснутся, захотят есть. Жизнь продолжалась, хотя рухнул весь мир.
Мама встала, поправила халат.
Ты иди в душ, переоденься. Я пока детей подниму, покормлю. Потом решать будем, что делать.
Я послушно пошла в ванную. Стояла под горячей водой и пыталась понять, что чувствую. Страх? Да. За Игоря, за себя, за детей. Обиду? На него, что втянул нас в это. На свекровь, что уничтожала меня годами. Злость? На себя, что не ушла раньше, что терпела, что верила в лучшее.
Вода стекала по лицу, и я вдруг вспомнила, как всё начиналось. Пять лет назад. Мы познакомились у друзей. Игорь был весёлый, заботливый, руки золотые. Мать свою он не прятал, но и не афишировал. Я думала, ну свекровь как свекровь, бывает хуже.
Оказалось, не бывает.
Первое время Тамара Петровна ко мне присматривалась. Приходила в гости, проверяла, как я готовлю, как убираю, как за Игорем ухаживаю. Всё было не так. Борщ жидкий, бельё не тем порошком стирано, полы плохо вымыты. Игорь отмахивался: мама просто переживает, привыкнет.
Не привыкла.
Когда я родила двойню, она приехала в роддом, посмотрела на детей и сказала: ну, теперь ты Игоря на себе верхом поедешь. Двойня – это ж какие деньги нужны. Бедный мой мальчик.
Я тогда расплакалась, а медсёстры её чуть не выгнали.
А она ещё громче: что, неправда? Рожать горазда, а кормить кто будет?
Игорь в тот день не пришёл – работал. А она пришла. Специально, видимо, чтобы испортить мне радость.
Я выключила воду и долго стояла, закутавшись в полотенце. Потом надела халат и вышла.
На кухне мама кормила детей кашей. Пашка и Аня сидели в своих стульчиках, измазанные с ног до головы, и довольно гудели. Увидели меня, заулыбались, замахали ложками.
Мама! Мама! – закричали оба.
Я подошла, поцеловала каждого в макушку. От них пахло молоком и детским шампунем. Такие маленькие, такие беззащитные. Как я их защищу, если эта женщина решит забрать?
Сядь поешь, – мама поставила передо мной тарелку с гречкой и котлетой. – Есть надо. Силы понадобятся.
Я послушно взяла вилку. Еда не лезла, но я заставляла себя жевать и глотать. Мама права. Надо быть сильной.
Телефон, оставленный в прихожей, зазвонил. Я вздрогнула, чуть не выронила вилку. Подошла, посмотрела на экран. Номер был незнакомый.
Алло.
Алина? – голос мужской, усталый. – Это следователь Ковалёв. Мы сегодня задерживали вашего мужа. Можете подъехать? Нужно побеседовать.
Когда? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Желательно сейчас. Я вам адрес скину смс. Возьмите документы свои и на мужа, если есть.
Хорошо, – ответила я. – Приеду.
Я нажала отбой и посмотрела на маму. Она всё поняла без слов.
Езжай, – сказала она. – Я с детьми. Только оденься тепло, не простудись.
Я быстро оделась. На этот раз выбрала джинсы посуше, свитер, куртку поприличнее. Взяла сумку, куда сложила паспорт свой, Игоря, свидетельства о браке и рождении детей. На всякий случай.
В дверях мама остановила меня.
Алинка, – сказала она тихо. – Ты это... если что, я с тобой. И квартира у нас есть, хоть и маленькая. И прописка для внуков всегда найдётся. Не дай бог что, мы их не отдадим.
Я обняла её крепко-крепко.
Спасибо, мам.
В отделение я приехала через час. Троллейбусы ходили плохо, пришлось долго ждать на остановке под дождём. Ковалёв оказался тем самым мужчиной в чёрной куртке, который зачитывал Игорю права. Он встретил меня в коридоре, провёл в маленький кабинет с облезлыми стенами и железным столом.
Садитесь, – кивнул он на стул. – Чай будете?
Я отказалась. Руки дрожали, и чай я бы всё равно расплескала.
Расскажите, – начал он, открыв папку. – Когда вы заметили, что муж стал приносить больше денег?
Я задумалась. Месяца три-четыре назад. Он сказал, что Сергей премию выписал, потому что работают хорошо.
А вы не интересовались, откуда именно деньги?
Интересовалась, – призналась я. – Но Игорь отмахивался. Говорил, не лезь, это мужские дела.
Ковалёв кивнул, что-то записал.
А свекровь? Тамара Петровна? Она часто бывала у вас в последнее время?
Я напряглась.
Приезжала. Где-то раз в неделю. С Игорем разговаривала, подолгу, на кухне. Меня выпроваживала. Мол, иди детьми займись, нам поговорить надо.
О чём говорили?
Я не знаю. Я уходила. Но один раз слышала обрывок. Она говорила: ты что, дурак, на таких деньгах сидеть и ничего не иметь? Сергей тебя использует, а ты молчишь. Надо своё иметь.
Ковалёв поднял на меня глаза.
То есть она подталкивала его к тому, чтобы взять деньги?
Я пожала плечами.
Я не знаю. Может быть. Она всегда хотела, чтобы Игорь был богатым. Чтобы он ей покупал всё, чего она хочет. Она говорила: я сына вырастила, теперь он мне должен.
Следователь отложил ручку.
Алина, вы понимаете, что ваш муж сознался? Частично. Говорит, что брал деньги, но не все, и хотел вернуть. А часть отдавал матери. На ремонт, на шубу, на путёвку.
У меня внутри всё оборвалось.
Отдавал матери?
Да. Он утверждает, что она просила. Говорила, что это в долг, что вернёт, когда пенсию получит. Но пенсия у неё маленькая, вы знаете.
Я знала. Я знала, что у Тамары Петровны пенсия двадцать тысяч, а шуба, которую она надела сегодня, стоит никак не меньше ста. И ремонт в её квартире сделали недавно, хороший ремонт, евростандарт. И путёвку в санаторий она весной покупала.
То есть он брал для неё, – тихо сказала я.
Для неё и для семьи, – уточнил Ковалёв. – На детей, на хозяйство. Он говорит, что вы ничего не знали, что он скрывал.
Я не знала, – твёрдо сказала я. – Если бы знала, я бы... я не знаю, что бы я сделала. Но я не знала.
Ковалёв кивнул.
Я вам верю. Пока что вы проходите как свидетель. Но есть нюанс. Тамара Петровна написала заявление.
Я похолодела.
Какое заявление?
Что вы напали на неё сегодня. Угрожали, избили, вырвали у неё какие-то документы. Она сняла побои. Есть справка из травмпункта.
Я вскочила со стула.
Это ложь! Она сама на меня набросилась! Я даже пальцем её не тронула! Я цветы уронила, когда она по ним ударила, и всё! А документы... какие документы? Я ничего не брала!
Сядьте, – спокойно сказал Ковалёв. – Я вам верю, но у неё на руках справка. И показания соседей, которые слышали, как она кричала, что вы её избиваете.
Я села. Голова кружилась.
Каких соседей? Там никого не было, только гости!
Гости – тоже свидетели. Одна женщина уже дала показания. Подруга Тамары Петровны, какая-то Валентина. Говорит, видела, как вы толкнули свекровь, и та упала.
Я вспомнила ту женщину в синем халате, которая держала Тамару Петровну, когда та рвалась ко мне.
Это ложь, – повторила я. – Всё ложь. Она меня оговорила, чтобы отомстить. Чтобы дети у неё остались.
Ковалёв вздохнул.
Алина, я вам сочувствую. Но формально у неё есть заявление, есть свидетели, есть справка о побоях. Сейчас этим займётся участковый. Могут возбудить административное дело, а могут и уголовное, если экспертиза покажет лёгкий вред здоровью.
Какой лёгкий вред? Она себе локоть разбила, когда падала? Сама разбила!
Это установит экспертиза, – повторил Ковалёв. – Я не по этому делу, я по краже. Но предупредить обязан: готовьтесь, будут вызывать.
Я вышла из отделения на ватных ногах. На улице уже стемнело, горели фонари, моросил дождь. Я села на скамейку у входа и тупо смотрела на лужи. Мысли путались.
Игорь в камере. Свекровь пишет на меня заявления. Детей хотят забрать. А я стою под дождём и не знаю, что делать дальше.
Телефон зазвонил снова. Сергей.
Алина, ты где? – спросил он обеспокоенно.
У отделения, – ответила я. – Сижу.
Сиди там, я подъеду, – сказал он и отключился.
Я не удивилась. Удивляться уже не было сил.
Через двадцать минут рядом притормозила знакомая серебристая машина. Сергей вышел, подошёл, сел рядом на мокрую скамейку, не обращая внимания на дождь.
Рассказывай, – сказал он.
И я рассказала. Всё. Про свекровь, про заявление, про угрозы забрать детей, про Игоря, который отдавал деньги матери.
Сергей слушал молча, только желваки ходили на скулах. Потом спросил:
А камеры в подъезде есть?
Я замерла.
Не знаю. Наверное, есть. У них дом новый, панельный, там обычно ставят.
Надо узнать, – сказал он. – Если есть запись, где видно, что она первая набросилась, твоё заявление развалится. Я помогу. У меня знакомые есть в управляйке.
Я посмотрела на него. В свете фонаря его лицо казалось усталым и злым одновременно.
Серёж, а ты... ты зачем помогаешь? – спросила я тихо. – Игорь же у тебя украл.
Он помолчал, потом повернулся ко мне.
Игорь – дурак, – сказал он жёстко. – Дурак и тряпка. Я его с детства знаю. Мать им вертела как хотела, и сейчас вертит. Но ты тут ни при чём. И дети ни при чём. А эта... Тамара Петровна... я её давно раскусил. Она ещё при первом моём визите пыталась меня охмурить, денег просила на какой-то бизнес. Я тогда Игорю сказал: мать у тебя та ещё штучка. Он обиделся.
Я молчала. Дождь постепенно переставал, тучи расходились, и в разрывах показались звёзды.
Поехали, – сказал Сергей, вставая. – Отвезу тебя домой. Завтра будем разбираться.
Я встала и пошла за ним. В машине было тепло, пахло его одеколоном и кофе из недопитого стаканчика.
Алина, – сказал он, когда мы тронулись. – Ты держись. Если что, я рядом. У меня юрист хороший есть, я попрошу, он посмотрит твою ситуацию. Бесплатно.
Спасибо, – прошептала я.
Всю дорогу я молчала и смотрела в окно. Дома горели окнами, люди жили своей обычной жизнью, ужинали, смотрели телевизор, ссорились и мирились. А моя жизнь разделилась на до и после. До того, как я пришла на этот чёртов юбилей. До того, как Игоря увели в наручниках. До того, как свекровь объявила мне войну.
У подъезда Сергей остановился, вышел, открыл мне дверь.
Ты это, – сказал он неуклюже. – Звони, если что. В любое время.
Я кивнула и пошла к двери. На лестнице было тихо, лампочка мигала, как будто тоже нервничала.
Дома меня ждала мама с встревоженным лицом.
Ну что? – спросила она шёпотом.
Я села на табуретку и выдохнула.
Мама, она заявление на меня написала. Что я её избила.
Мама ахнула и прижала руки к груди.
Господи, да за что ж такое? Да как же это?
Я обняла её и заплакала. Впервые за этот бесконечный день. Мама гладила меня по голове и шептала: ничего, доченька, ничего, прорвёмся, не таких обламывали.
А за стеной спали мои дети. Мои Пашка и Аня. Которых у меня хотела забрать эта женщина.
Я поклялась себе, что не отдам. Ни за что. Пусть хоть весь суд с ног собьётся.
Утром я позвоню Сергею и узнаю про камеры. А пока надо поспать. Хотя бы час. Хотя бы минуту.
Я легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня: красное платье свекрови, хруст ломающихся хризантем, щелчок наручников, крики, дождь, лицо Сергея.
Игорь, зачем ты это сделал? – прошептала я в темноту.
Но ответа не было. Только тикали часы на стене и где-то далеко лаяла собака.
Утро наступило слишком быстро. Я открыла глаза и несколько секунд лежала, глядя в потолок, пытаясь вспомнить, почему в груди такая тяжесть. А потом накатило. Игорь. Свекровь. Заявление. Дети.
Я села на диване и посмотрела на часы. Половина седьмого. За стеной уже возилась мама, слышался звон посуды и тихое бормотание. Пашка и Аня ещё спали, и это было маленьким чудом.
Я натянула халат и побрела на кухню. Мама стояла у плиты, помешивала кашу.
Проснулась? – спросила она, не оборачиваясь. – Кофе будешь?
Лучше чай, – просипела я. Горло саднило, видимо, вчера на дожде промочила.
Мама поставила передо мной кружку с крепким сладким чаем и села напротив.
Ты звонила этому... Сергею?
Ещё нет. Рано. Позвоню, когда нормальное время будет.
Мама вздохнула.
Алинка, я ночью думала. Может, адвоката надо? У нас соседка по даче говорила, у неё племянник хороший адвокат, по уголовным делам.
Я покачала головой.
Не знаю, мам. На что адвоката брать? У нас денег совсем нет. Игорь все свои доходы матери носил, а нам только на жизнь оставлял.
Мама поджала губы и ничего не сказала. Она и так знала, что зять у неё не подарок, но ради меня терпела.
В детской закричали. Сначала Пашка, потом Аня подхватила. Я пошла к ним.
Дети уже стояли в кроватках, держась за бортики, и требовали внимания. Пашка, как всегда, улыбался во весь беззубый рот, а Аня хмурилась, недовольная, что её разбудили. Я взяла обоих на руки, прижала к себе. Такие тёплые, пахнущие сном и детским кремом. Мои.
Всё хорошо, маленькие, – шептала я. – Мама рядом.
В прихожей зазвонил телефон. Я вздрогнула. Аккуратно опустила детей обратно в кроватки и пошла к телефону. Экран светился незнакомым номером.
Алло.
Алина? – голос противный, женский, с лёгкой хрипотцой. – Это Валентина, подруга Тамары Петровны. Мы вчера виделись.
Я напряглась.
Слушаю.
Ты это, – заговорила она доверительно. – Ты не думай, я не со злом. Я позвонить хотела, предупредить. Ты бы извинилась перед Тамарой, а? По-хорошему. Она женщина отходчивая, может, и заберёт заявление.
Я сжала трубку так, что побелели костяшки.
За что извиняться? Я её не трогала.
Ну как же не трогала? – голос Валентины стал удивлённым. – Я ж сама видела, как ты её толкнула. Она и упала, и локтем ударилась. Кровь была, я своими глазами видела.
Это ложь, – сказала я как можно спокойнее. – Вы всё врёте. И зачем вы это делаете?
Ах, ложь? – Валентина обиделась. – Ну смотри, девка. Я тебе добра желала, а ты... Ладно, пеняй на себя.
Она отключилась.
Я стояла в прихожей и смотрела на телефон. Руки тряслись. Мама выглянула из кухни.
Кто звонил?
Свидетелка, – ответила я. – Та, что вчера свекровь держала. Говорит, извинись, и она заявление заберёт.
Мама охнула.
Да что ж это за люди! Алинка, не вздумай извиняться! Ты не виновата.
Я и не собиралась.
Я вернулась в комнату, одела детей, покормила. Всё делала на автомате, а в голове крутилось одно: надо звонить Сергею. Только он сейчас может помочь.
Когда стрелки часов доползли до девяти, я набрала его номер.
Сергей ответил сразу, будто ждал.
Алина, привет. Как ты?
Привет. Плохо, – честно ответила я. – Мне вчера звонили, сказали, что есть заявление. И сегодня подруга свекрови звонила, советовала извиниться.
Сергей выругался сквозь зубы, но сдержался.
Слушай, я уже всё узнал. В их доме камеры есть. Дом сдан два года назад, застройщик ставил систему видеонаблюдения в каждом подъезде. Я созвонился с управляйкой, там нормальный мужик сидит. Говорит, записи хранятся две недели. Если твоя вчерашняя сцена попала на камеру, мы её достанем.
У меня сердце забилось быстрее.
А как? Нам же нужны основания? Нас не пустят просто так.
Я уже договорился, – в голосе Сергея послышалась улыбка. – Скажем, что я собственник квартиры в этом доме. У меня там знакомая живёт, она даст ключи на пару часов, и мы скажем, что я её представитель. Мужик в управляйке – мой старый приятель, он сделает вид, что поверил.
Я выдохнула.
Серёж, спасибо. Я даже не знаю...
Не благодари раньше времени. Надо съездить туда сегодня. Ты сможешь детей с мамой оставить?
Смогу. Мама посидит.
Отлично. Через час заеду за тобой. Будь готова.
Я положила трубку и посмотрела на маму. Она стояла в дверях и слушала.
Сергей поможет, – сказала я. – Камеры искать поедем.
Мама кивнула, но в глазах у неё было беспокойство.
Алинка, ты осторожнее. Что-то он слишком активно помогает. С чего бы это?
Я отмахнулась.
Мам, ему Игорь деньги должен. Он хочет, чтобы правда выяснилась. И потом, он с детства с Игорем дружит.
Дружит, – эхом отозвалась мама. – Ну смотри сама.
Через час у подъезда сигналила серебристая машина. Я выскочила, села на переднее сиденье. Сергей был сосредоточен, в руках держал планшет.
Поехали, – сказал он. – Мужика зовут Николай Иваныч, он сейчас на месте.
Мы подъехали к офису управляющей компании, который находился в соседнем доме. Сергей вышел, я за ним. Внутри пахло краской и бумагой. За столом сидел полный мужчина в очках и пил чай.
Николай Иваныч, – Сергей протянул руку. – Спасибо, что согласились.
Здравствуйте, – мужчина пожал руку, посмотрел на меня. – Это ваша знакомая?
Моя. Мы по поводу камер.
Николай Иваныч вздохнул, отставил кружку.
Пойдёмте. Только быстро, начальства нет, но оно может нагрянуть.
Мы прошли в маленькую комнату, где на стене висели мониторы, а на столе стоял компьютер. Николай Иваныч сел за клавиатуру.
Какой подъезд, какое время?
Десятый, – ответила я. – Вчера, примерно с семи до восьми вечера.
Он покопался в архиве, и через минуту на экране появилось изображение. Подъезд, лестничная клетка, дверь квартиры. Чёрно-белое, не очень чёткое, но узнаваемое.
Вот, – сказал Николай Иваныч. – Смотрим.
Мы уставились на экран. Время на записи показывало 19:23. Дверь открылась, вышла женщина в красном – Тамара Петровна. Перед ней стояла я с цветами и тортом. Звука не было, но всё было видно.
Свекровь размахивала руками, потом ткнула в цветы. Я протянула ей букет, она ударила по нему, и цветы упали на пол. Я нагнулась, собрала их. Потом дверь захлопнулась. Я осталась одна, подобрала цветы, встала.
– Стоп, – сказал Сергей. – А где момент, когда она напала?
Николай Иваныч промотал вперёд. 19:31. Из лифта вышли двое мужчин. Они подошли к двери, позвонили. Дальше всё, что мы видели вчера: дверь открылась, разговор, потом появился Игорь, наручники.
Вот! – воскликнула я. – А где сцена, когда она упала?
Мы смотрели дальше. После того как Игоря увели, из квартиры выскочила Тамара Петровна, за ней гости. Она огляделась, увидела меня на лестнице, рванулась, но её перехватила женщина в синем халате. Потом она начала кричать, размахивать руками, и вдруг упала. Сама. Споткнулась о ковровую дорожку и грохнулась на колени, а потом схватилась за локоть.
Я выдохнула.
Видите? Она сама упала! Её никто не толкал!
Николай Иваныч покачал головой.
Запись есть, – сказал он. – Можете скопировать?
Можем, – ответил Сергей. – На флешку.
Я достала из сумки флешку, протянула Николаю Иванычу. Он скопировал файл, отдал мне.
Держите. Только если что, я ничего не знаю. Меня тут не было.
Спасибо вам огромное, – я чуть не плакала от облегчения.
Мы вышли на улицу. Сергей закурил, хотя я никогда не видела, чтобы он курил.
Ну что, – сказал он. – Теперь у тебя есть козырь. Эту запись надо отнести участковому и следователю. И твоё дело развалится.
А если она скажет, что запись поддельная? – спросила я.
Экспертизу назначат. Но там видно же, что она сама упала. И потом, у неё справка из травмпункта. В травмпункте она должна была сказать, что её избили. А на записи видно, что никто её не бил. Это уже дача ложных показаний.
Я смотрела на него и думала, откуда он так хорошо знает все эти процедуры.
Серёж, а ты случайно не в органах работаешь?
Он усмехнулся.
Нет. Бизнесом занимаюсь. Но с юристами часто общаюсь, нанял бы, когда Игорь у меня тырил. Пришлось изучить матчасть.
Мы сели в машину. Сергей завёл двигатель, но не тронулся с места.
Алина, – сказал он, глядя прямо перед собой. – Я тебе помочь хочу. Но ты должна понимать: Игорь – взрослый мужик. Он сам выбрал, кому верить. Матери. Не тебе. Он тебя годами не защищал от её нападок. Ты уверена, что хочешь его вытаскивать?
Я молчала. Хороший вопрос. Я задавала его себе всю ночь. Хочу ли я вытаскивать человека, который привёл в нашу жизнь столько боли? Отца моих детей?
Я не знаю, – честно ответила я. – Но дети не должны расти с клеймом, что их отец вор и сидит в тюрьме. И я не хочу, чтобы свекровь победила. Если я сейчас отступлюсь, она заберёт всё. И детей заберёт. А я этого не допущу.
Сергей кивнул.
Понял. Тогда поехали к участковому.
Участковый пункт находился в соседнем квартале. Мы зашли внутрь, и Сергей сразу нашёл нужный кабинет. Участковым оказался молодой лейтенант с усталым лицом.
Здравствуйте, – сказал Сергей. – У нас есть заявление от гражданки Сотниковой Тамары Петровны о нанесении побоев. Мы хотим предоставить видеозапись, которая опровергает её слова.
Лейтенант оживился, взял флешку, вставил в компьютер. Просмотрел запись, потом ещё раз.
Хм, – сказал он. – Действительно, падение самостоятельное. А почему она заявление написала?
Потому что хочет отобрать у меня детей, – сказала я. – И отомстить.
Лейтенант посмотрел на меня, потом на Сергея.
Заявление уже зарегистрировано. Но с этой записью мы проведём проверку. Скорее всего, откажем в возбуждении. А гражданке Сотниковой грозит ответственность за ложный донос.
Я выдохнула.
Спасибо.
Не за что. Оставьте флешку, я сделаю копию и верну.
Мы вышли. На душе стало немного легче. Но впереди было ещё много всего. Игорь, суд, свекровь.
Сергей проводил меня до дома. У подъезда мы остановились.
Ты держись, – сказал он. – Если что, звони. Я серьёзно.
Спасибо, Серёж.
Я зашла в подъезд и тут же столкнулась лицом к лицу с Тамарой Петровной. Она стояла у лифта, держа в руках какой-то пакет. Увидела меня и оскалилась.
А, явилась, – прошипела она. – Ну что, настучала уже своему хаханю? Я всё знаю, ты с этим Серёжей крутишь, пока мой сын в тюрьме гниёт.
Я остановилась. Сердце колотилось где-то в горле.
Во-первых, он мне не хахаль. Во-вторых, Игорь сам виноват. И в-третьих, ваше заявление на меня развалится. У меня есть запись, где видно, как вы сами упали.
Тамара Петровна побледнела.
Какая запись? Врёшь!
Видеонаблюдение в подъезде. Всё заснято. Я уже отнесла участковому.
Она выронила пакет. Из него посыпались яблоки, покатились по полу.
Тварь, – выдохнула она. – Ты ещё пожалеешь.
Я обошла её и направилась к лифту. Нажала кнопку, двери открылись. Заходя в кабину, я обернулась. Тамара Петровна стояла на коленях и собирала яблоки. Спина у неё была сгорбленная, и вдруг на секунду мне стало её жаль. Всего на секунду.
Лифт поехал вверх. Я прислонилась к стенке и закрыла глаза. Один бой выигран. Сколько их ещё впереди?
Дома меня ждала мама с испуганным лицом.
Алинка, там эта... звонила.
Кто?
Свекровь твоя. Только что. Орала, что ты её опозорила, что она до конца жизни будет тебя доставать. Я трубку бросила.
Я обняла маму.
Не бойся, мам. У нас теперь есть запись. Она ничего не сделает.
Но в душе у меня скребли кошки. Тамара Петровна не из тех, кто сдаётся. Она будет бить до последнего. И следующий удар может быть страшнее.
Я прошла в комнату, села на пол возле детских кроваток. Пашка и Аня спали, раскинув руки. Такие беззащитные. Такие мои.
Я погладила Пашку по мягкой щёчке. Он во сне улыбнулся.
Никому вас не отдам, – прошептала я. – Слышите? Никому.
За окном снова начинался дождь. Капли стучали по стеклу, и мне казалось, что это время уходит сквозь пальцы. Время, которое я могла бы провести с детьми, а вместо этого трачу на войну.
Телефон пиликнул сообщением. Сергей: «Запись у них. Всё пучком. Отбой тревоги».
Я улыбнулась и написала: «Спасибо».
Потом подумала и добавила: «Ты настоящий друг».
Он ответил: «Береги себя».
Я убрала телефон и посмотрела на детей. Впереди был долгий вечер, кормление, купание, сказки. Обычная жизнь, которая сейчас казалась самым большим счастьем.
Но я знала, что это затишье перед бурей. Свекровь просто так не отступит. И завтра будет новый день. Новая битва.
Следующие три дня прошли как в тумане. Я вставала, кормила детей, убирала, готовила, ложилась. И всё это на автомате, потому что мысли были совсем в другом месте. Игорь. Свекровь. Суд. Дети.
Мама помогала, как могла. Она почти не уходила от нас, спала на раскладушке в детской, брала на себя ночные кормления, чтобы я хоть немного поспала. Я ей была благодарна, но внутри всё равно было пусто и холодно.
Сергей звонил каждый день. Узнавал, как дела, рассказывал, что удалось выяснить. Игорь сидел в СИЗО, следователь продлил задержание на 72 часа, готовил материалы в суд для избрания меры пресечения. Скорее всего, ему изберут домашний арест или подписку о невыезде, потому что у него двое маленьких детей и он ранее не судим. Но точных гарантий никто не давал.
А ты подумала про адвоката? – спросил Сергей в очередном разговоре. – Без него будет плохо.
Я подумала. Денег нет. Но мама сказала, что займёт у своей сестры, у тёти Нины. Там немного, но на первое время хватит.
Я нашла адвоката по объявлению. Молодая женщина, Елена Викторовна, с острым взглядом и быстрой речью. Она приехала ко мне домой, выслушала, изучила документы, которые у меня были, и сказала:
Ситуация не самая страшная. Муж признал вину частично, сотрудничает со следствием. Если он действительно вернул часть денег, это смягчающее обстоятельство. А что с матерью? Она же в курсе, что деньги ей отдавали?
Я покачала головой.
Не знаю. Она говорит, что ничего не брала. Что Игорь сам всё придумал.
Елена Викторовна хмыкнула.
Обычная история. Мать открещивается, сын крайним остаётся. Ладно, будем работать. Я съезжу к нему на свидание, поговорю. А вы пока держитесь и ни с кем не конфликтуйте. Особенно со свекровью.
Легко сказать – не конфликтуйте. Она сама меня находила.
На четвёртый день после ареста Игоря я вышла в магазин за продуктами. Мама осталась с детьми, я выскользнула на полчаса, чтобы просто пройтись, подышать воздухом. В сумке дребезжала мелочь, в голове был список: молоко, творог, хлеб, подгузники.
У подъезда меня ждали.
Серая машина без опознавательных знаков стояла прямо у крыльца. Из неё вышли двое. Мужчина в тёмном костюме и женщина в строгом пальто с папкой в руках.
Алина Сергеевна? – спросила женщина, оглядывая меня с ног до головы.
Я насторожилась.
Да.
Мы из отдела опеки и попечительства, – представилась она. – Вот моё удостоверение. Разрешите задать вам несколько вопросов.
У меня внутри всё оборвалось. Опека. Это она. Тамара Петровна.
Пройдёмте? – женщина кивнула в сторону подъезда. – У вас же квартира здесь? Поговорим в присутствии детей.
Я хотела сказать нет. Хотела послать их куда подальше. Но понимала: это только ухудшит дело. Опека – это серьёзно. С ними надо быть осторожной.
Хорошо, – сказала я как можно спокойнее. – Проходите.
Мы поднялись на лифте. Я открыла дверь, и в прихожую сразу выбежала мама.
Алинка, ты так быстро? Я думала, ты надолго... – она осеклась, увидев гостей.
Это из опеки, – сказала я тихо. – Поговорить пришли.
Мама побелела, но впустила их.
Проходите. Чай будете?
Мы не на долго, – ответила женщина, но в комнату прошла.
В гостиной было чисто, игрушки убраны, дети спали в своей комнате. Я специально каждый день наводила порядок, зная, что могут прийти. Интуиция не подвела.
Женщина села на диван, мужчина остался стоять у двери.
Расскажите, – начала она, – как вы справляетесь с детьми? Муж в СИЗО, как я понимаю. Вы работаете?
Я пока нет. Сижу с детьми. Они ещё маленькие, двойня, им всего по полтора года.
Кто вам помогает?
Мама, – я кивнула на маму. – Она сейчас живёт с нами.
Женщина что-то записала в блокнот.
А материальное положение? На что живёте?
У меня есть небольшие сбережения, – соврала я. – И муж обещал помогать, когда выйдет. А пока мама помогает.
Женщина поджала губы.
Мы получили сигнал, что дети находятся в опасности. Что вы злоупотребляете, оставляете их одних, не кормите, не следите за ними. Есть свидетельские показания.
Я чуть не задохнулась от злости.
Какие показания? Кто свидетель?
Женщина в пальто посмотрела на меня холодно.
Фамилию называть не имею права. Но источник надёжный.
Тамара Петровна, – сказала я вслух. – Её фамилия Сотникова. Моя свекровь. Она хочет забрать у меня детей. Это ложь от начала до конца.
Женщина переглянулась с мужчиной.
Мы обязаны проверить любой сигнал. Пройдёмте в детскую.
Я повела их в комнату. Пашка и Аня спали в своих кроватках, розовые, упитанные, в чистых пижамках. На тумбочке стояла бутылочка с водой, лежали влажные салфетки. В комнате пахло детским кремом и чистотой.
Женщина подошла, посмотрела на детей, потрогала пелёнку, заглянула в шкаф, где лежали вещи.
Холодильник покажете? – спросил мужчина впервые за всё время.
Я провела их на кухню. Холодильник был полный. Мама вчера ездила на рынок, закупила продукты на неделю. Молоко, творог, мясо, овощи, фрукты. Детское питание стояло отдельной полкой.
Женщина осмотрела, кивнула.
Документы на детей можете предоставить?
Я принесла свидетельства о рождении, свой паспорт, снилсы, медицинские полисы. Всё было в порядке.
Они изучали бумаги минут десять. Потом женщина закрыла папку.
Пока нарушений не вижу. Но мы обязаны провести полную проверку. Можем прийти ещё. И предупреждаю: если информация подтвердится, детей могут изъять временно, пока вы не докажете обратное.
Я сжала кулаки.
Она не подтвердится. Это клевета.
Посмотрим, – женщина встала. – До свидания.
Я закрыла за ними дверь и прислонилась к ней спиной. Мама стояла бледная, прижимая руки к груди.
Господи, Алинка, что ж это делается? Она что, правда может забрать?
Не знаю, мам. Не знаю.
Я прошла в комнату, села на пол возле детских кроваток и заплакала. Впервые за эти дни. Тихо, чтобы не разбудить детей.
Пашка во сне пошевелился, что-то пробормотал. Аня вздохнула. Они были такие беззащитные, такие мои. И кто-то хотел отнять их у меня. Просто потому что я не угодила свекрови.
Телефон зазвонил. Я посмотрела на экран – Сергей.
Алло, – ответила я, пытаясь, чтобы голос звучал нормально.
Алина, что случилось? – спросил он сразу. – У тебя голос странный.
Я не выдержала и рассказала всё. Про опеку, про проверку, про угрозы.
Сергей выслушал молча. Потом сказал:
Слушай, это серьёзно. Опека просто так не приходит. У них должно быть заявление. И твоя свекровь его написала. Надо действовать.
Как?
Во-первых, собери все документы, которые подтверждают, что вы нормально живёте. Чеки на продукты, справки от врача, что дети здоровы, характеристики от соседей. Во-вторых, надо, чтобы кто-то из авторитетных людей подтвердил, что ты хорошая мать. Например, педиатр из поликлиники.
У нас есть педиатр, она нас с рождения ведёт. Хорошая женщина.
Отлично. Попроси у неё справку, что дети под наблюдением, что прививки есть, что развитие нормальное. И ещё: надо заручиться поддержкой участкового. Он может дать характеристику, что жалоб от соседей не поступало.
Я слушала и записывала в блокнот.
Серёж, откуда ты всё это знаешь?
У меня сестра в похожей ситуации была, – ответил он коротко. – Прошли через это. Поэтому знаю.
Я поблагодарила его и положила трубку. На душе стало немного легче. Теперь был план.
Следующие два дня я носилась как угорелая. Сходила в поликлинику, взяла справку у педиатра. Сходила к участковому, рассказала ситуацию. Участковый, тот самый молодой лейтенант, который занимался моим делом о побоях, оказался понятливым. Он позвонил соседям, собрал подписи, что жалоб на меня нет, что дети не кричат по ночам, что я нормальная мать. Соседи подписывали охотно – меня в доме знали, я со всеми здоровалась, никогда не скандалила.
Я собрала чеки из магазинов за последний месяц. Сфотографировала полный холодильник, детские кроватки, игрушки, чистую квартиру. Распечатала фотографии, сложила в папку.
Через три дня опека пришла снова. На этот раз женщина была одна, и выглядела она менее сурово.
Здравствуйте, – сказала я и сразу протянула ей папку. – Вот, собрала документы. И справка от педиатра, и характеристика от участкового, и от соседей. И фотографии.
Она села за стол и долго изучала бумаги. Потом посмотрела на меня.
Алина Сергеевна, признаюсь, обычно люди так не готовятся. Вы молодец. Но проверка есть проверка. Я должна убедиться лично.
Она прошла по комнатам, заглянула в холодильник, в шкафы. Поговорила с мамой. Посмотрела, как я кормлю детей обедом. Аня капризничала, не хотела есть брокколи, я терпеливо уговаривала, показывала, как ложечка летает. Пашка уже всё съел и довольно гугукал.
Женщина наблюдала, и в глазах у неё появилось что-то похожее на уважение.
Знаете, – сказала она на прощание, – у нас много разных сигналов. Часто ложных. Но мы обязаны проверять. Я вижу, что дети в порядке. Ваше заявление мы закроем. Свекрови вашей скажем, что оснований нет.
Я выдохнула.
Спасибо вам большое.
Не за что. Это моя работа.
Когда она ушла, я обняла маму и разрыдалась. В этот раз от облегчения.
Но радовалась я рано. Вечером позвонил Сергей.
Алина, плохие новости, – сказал он. – Игорю избрали меру пресечения. Содержание под стражей.
У меня сердце упало.
Как? Почему? У него же дети, он не судим...
Следователь сказал, что он может скрыться, оказать давление на свидетелей. И ещё... твоя свекровь дала показания против него.
Что? – я не поверила ушам.
Да. Она сказала, что Игорь сам всё придумал, что она ничего не знала, что он её обманывал. И что он опасен, может сбежать. Судья принял это во внимание.
Я села на табуретку. Голова кружилась.
Она же его мать. Как она может?
Может, – горько сказал Сергей. – Ей важно сохранить себя. Если признается, что брала деньги, её тоже привлекут. А так она чистая, а Игорь – вор. Она же его и сдала, получается.
Я молчала. Мысли путались. Свекровь сдала родного сына. Чтобы спасти свою шкуру.
А что теперь будет? – спросила я.
Адвокат будет подавать апелляцию. Но пока он в СИЗО. Может, через пару месяцев выпустят под домашний арест, если докажут, что не скроется. Но это не быстро.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Мама подошла, обняла за плечи.
Что там?
Посадили, мам. Игоря посадили. А свекровь на него показания дала.
Мама перекрестилась.
Господи, да что ж это за мать такая? Волчица.
Я встала и пошла к детям. Они уже спали, посапывали в своих кроватках. Я смотрела на них и думала: а что, если я ошибаюсь? Что, если Игорь действительно виноват не только перед Сергеем, но и перед детьми? Что, если он сам выбрал свою мать, а не нас?
Я не знала ответов. Но знала одно: я не позволю свекрови разрушить жизнь моих детей. И свою собственную.
Завтра пойду на свидание к Игорю. Поговорю с ним. Узнаю правду. Хотя бы ту, которую он готов рассказать.
А пока надо спать. Завтра новый день. Новая битва.
Следующие два дня я жила как на иголках. Ждала звонка от адвоката, от следователя, от кого угодно, кто мог бы сказать, что Игоря выпустят. Но вместо хороших новостей пришла повестка на свидание. Разрешили тридцать минут. В СИЗО.
Мама уговаривала меня не ехать.
Алинка, зачем тебе это? Он там сидит, мать его против него показания дала, а ты поедешь? Что ты ему скажешь?
Я сама не знала. Но чувствовала, что должна. Должна посмотреть ему в глаза. Должна понять, что у него в голове. И ещё – передать передачу. Курево, чай, сгущёнку. Женщины на форумах писали, что это самое нужное.
Сергей вызвался отвезти. Сказал, что у него как раз дела в той стороне, но я понимала: он просто хочет поддержать. Я согласилась. Одна я бы, наверное, не доехала – руки тряслись, мысли путались.
Утром мы выехали пораньше. Я сидела на пассажирском сиденье, сжимая в руках пакет с передачей. Сергей молча вёл машину, только иногда поглядывал на меня.
Боишься? – спросил он наконец.
Не знаю. Наверное.
Зря. Ты сильная. Справлялась и не с таким.
Я покачала головой. Справлялась. Но сколько можно?
СИЗО встретило серыми стенами и очередями. Я оставила передачу в окошке, заполнила бланки, прошла через металлоискатель. Сергей ждал в машине, сказал: если что – звони.
Комната свиданий была разделена стеклом. По ту сторону сидели люди в одинаковых серых робах. Я села на стул, взяла трубку. Ждала.
Игорь вышел не сразу. Когда он появился, я его сначала не узнала. Осунувшийся, бледный, с синяками под глазами. Роба висела мешком. Он увидел меня, сел напротив, поднял трубку.
Привет, – сказал он тихо.
Привет.
Повисло молчание. Я смотрела на него и не знала, что говорить. Этот человек – отец моих детей. Но сейчас он казался чужим.
Как там дети? – спросил он.
Нормально. Скучают.
Ты им говорила, что я...
Нет. Что я им скажу? Папа в тюрьме? Они маленькие ещё.
Он кивнул, опустил глаза.
Алина, я... ты извини меня. За всё.
Я молчала. Слова извинения были пустыми. Слишком много всего случилось.
За что именно? – спросила я жёстко. – За то, что ты брал деньги? За то, что врал мне? Или за то, что позволил своей матери уничтожать нашу семью годами?
Он поднял глаза. В них было что-то похожее на боль.
Я не знал, что она такая. Я думал, она меня любит.
Любит? – я усмехнулась. – Она на тебя показания дала. Следователю сказала, что ты её обманывал, что она ничего не знала. Ты поэтому здесь сидишь. Из-за неё.
Игорь побледнел ещё сильнее.
Я знаю. Мне адвокат сказала. Я не верил сначала, думал, может, ошибка. А потом понял. Она же мне звонила... через день после ареста.
Звонила? – удивилась я. – И что сказала?
Сказала, чтобы я молчал. Что она меня вытащит, только если я никого не сдам. Я думал, она про Сергея имела в виду. А она про себя. Чтобы я не говорил, что деньги ей отдавал.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается злость. На него. На неё. На всю эту ситуацию.
И ты молчал?
Молчал. Думал, мать же, как я на неё покажу? А теперь... теперь поздно. Я уже дал показания, что деньги брал один. А она вышла сухой.
Я закрыла глаза. Глупость. Преданность той, кто этого не заслуживает. Игорь, Игорь...
Что теперь будет? – спросила я.
Адвокат говорит, статья тяжёлая. Если крупный размер, могут дать до шести лет. Я надеюсь на условный. Верну деньги Сергею, он обещал ходатайствовать.
Ты вернёшь? Откуда?
Мать обещала продать дачу. Если не врёт.
Я покачала головой. Свекровь и дача. Она ни за что не продаст дачу. Это её любимое место.
Игорь, – сказала я тихо. – Она тебя предала. Зачем ты ей веришь?
Он молчал долго. Потом поднял на меня глаза, и я увидела в них слёзы.
Алина, я дурак. Я всю жизнь был дураком. Мать мной вертела как хотела. А ты терпела. Прости меня. Если выйду, я всё исправлю. Обещаю.
Я не ответила. Обещания Игоря я слышала много раз. Всегда одно и то же.
Время вышло. За стеклом замаячил конвоир.
Игорь встал, прижал трубку к уху.
Алина, не бросай меня. Пожалуйста. Детей береги. Я тебя люблю.
Я положила трубку, не сказав ни слова. Смотрела, как его уводят. Серая роба, сгорбленная спина. Жалкий, сломленный человек.
На улице я села в машину и долго молчала. Сергей не приставал с вопросами, просто завёл мотор и повёз обратно.
Ну как? – спросил он уже на подъезде к дому.
Нормально, – ответила я. – Увидела, что он живой. И что он наконец понял про мать.
Сергей усмехнулся.
Понял. Поздно, конечно, но хоть так.
Мы подъехали к моему дому. Я уже собралась выходить, как Сергей остановил меня.
Алина, постой. Я хочу тебе кое-что сказать.
Я замерла.
Я понимаю, что сейчас не время и не место. Но я... я с тобой. В смысле, помогать буду. И если что, я рядом. Только ты не думай, что я из-за Игоря. Я из-за тебя.
Я посмотрела на него. Сергей был серьёзен. Очень серьёзен.
Спасибо, – сказала я тихо. – Я ценю.
И вышла из машины.
Дома меня ждала новость. Мама встретила меня в коридоре с испуганным лицом.
Алинка, звонила эта... Валентина, подруга свекрови. Сказала, что Тамара Петровна собрала какие-то документы и подала в суд. На установление порядка общения с внуками.
Я села на табуретку. Сил не было даже удивляться.
Что значит – порядок общения? Она хочет видеть детей?
Да. Говорит, что ты препятствуешь, что она бабушка и имеет право. У них там, в законе, вроде есть такое.
Я вспомнила. Действительно, бабушки имеют право на общение с внуками. Если родители препятствуют, можно через суд. И если она докажет, что я не даю видеться, суд может установить график.
А она его и не видела почти. Она же сама не хотела. Всегда говорила: везите, показывайте, а я посмотрю. Но чтобы прийти, понянчиться – никогда.
Мама вздохнула.
Теперь захочет. Назло тебе.
Я встала и прошла в комнату. Дети играли на ковре, строили башню из кубиков. Пашка увидел меня, заулыбался и протянул ручки. Аня сосредоточенно ставила кубик на кубик.
Я села рядом, обняла их. Такие маленькие, такие беззащитные. И эта женщина хочет ворваться в их жизнь, чтобы досадить мне.
Телефон зазвонил. Незнакомый номер.
Алло.
Алина Сергеевна? – голос официальный, женский. – Вас беспокоят из районного суда. По заявлению Сотниковой Тамары Петровны об установлении порядка общения с внуками. Вам необходимо явиться на предварительное слушание в пятницу, в десять утра. Повестку пришлют почтой, но я звоню для информации.
Я слушала и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
Хорошо, – сказала я. – Я приду.
Положила трубку. Мама смотрела вопросительно.
Суд в пятницу, – сказала я. – Она подала.
Мама перекрестилась.
Господи, да что ж это за наказание? Алинка, у тебя адвокат есть?
Есть, по Игорю. Но это другое дело. Надо другого, по гражданским.
Я набрала Елену Викторовну, адвоката Игоря. Коротко объяснила ситуацию. Она выслушала и сказала:
Это отдельная категория. Я могу подключить коллегу, по семейным делам. Но боюсь, что на пятницу уже не успеть. Придётся вам идти самой. Попробуйте попросить отложение, чтобы подготовиться. Скажите, что вам нужно время для сбора доказательств, что вы не препятствуете общению, а свекровь сама не проявляла интереса.
Я записала. Потом сидела и думала. Суд. Опять. Сколько можно?
Вечером позвонил Сергей. Я рассказала про суд. Он помолчал, потом сказал:
Я поговорю со своим юристом. У него есть знакомые адвокаты по семейным делам. Может, возьмётся быстро. Не переживай, не одна ты.
Я поблагодарила. Положила трубку и долго смотрела в потолок.
Мама уже уложила детей. В квартире было тихо. Только часы тикали на стене. Я думала о том, как быстро всё изменилось. Ещё неделю назад у нас была обычная жизнь. Ссоры, недомолвки, усталость. Но обычная. А теперь – тюрьма, опека, суд, война со свекровью.
И в центре всего этого – двое маленьких людей, которые ни в чём не виноваты.
Я подошла к детской кроватке. Пашка спал на боку, подложив ладошку под щёку. Аня раскинулась звёздочкой, свесив ногу. Я поправила одеяло, поцеловала каждого в тёплую макушку.
Никому не отдам, – прошептала я. – Ни за что.
За окном догорал закат. Красные полосы на небе, как предупреждение. Завтра будет новый день. И новая битва.
Я легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза. Надо поспать. Завтра начну готовиться к суду. Собирать характеристики, свидетельства, доказывать, что я хорошая мать. Снова.
Но теперь у меня была запись с камеры. И поддержка. И вера, что правда победит.
Хотя бы в этот раз.
Пятница наступила слишком быстро. Я не спала всю ночь, ворочалась на диване, прокручивала в голове возможные вопросы судьи и свои ответы. Мама несколько раз вставала, приносила воду, гладила по голове, но это не помогало. Внутри был холодный комок страха.
Утром я оделась строго: тёмная юбка, светлая блузка, минимум косметики. Мама одобрительно кивнула. Детей она обещала покормить и уложить спать, чтобы я не отвлекалась.
Выходила я за полтора часа, чтобы точно не опоздать. Сергей предлагал отвезти, но я отказалась. Сказала, что справлюсь сама. На самом деле просто боялась, что если он будет рядом, я разрыдаюсь прямо в машине. А мне нужна была холодная голова.
Здание суда встретило меня очередями и усталыми людьми. Я нашла нужный кабинет, села на скамейку в коридоре. Рядом сидели какие-то женщины, обсуждали алименты, разводы, дележку квартир. Обычные человеческие драмы. Теперь и моя драма стала частью этого списка.
За десять минут до начала появилась Тамара Петровна. Она шла по коридору, цокая каблуками, в новом пальто и с укладкой. Рядом с ней семенила Валентина, та самая подруга, что звонила мне с советами извиниться. Увидев меня, свекровь скривилась, но прошла мимо, сделав вид, что не заметила.
В зал заседаний мы заходили порознь. Я села на скамейку слева, Тамара Петровна с Валентиной – справа. Судья, женщина лет сорока с усталыми глазами, вошла ровно в десять. Все встали.
Слушается дело по иску Сотниковой Тамары Петровны к Сотниковой Алине Сергеевне об установлении порядка общения с несовершеннолетними внуками, – объявила секретарь. – Стороны, прошу садиться.
Судья пролистала бумаги, подняла глаза.
Истица, Тамара Петровна, изложите суть требований.
Тамара Петровна встала, поправила воротник и заговорила уверенным, громким голосом:
Я бабушка. У меня есть внуки, двойня, Павел и Анна. Их мать, вот эта женщина, – она ткнула в меня пальцем, – препятствует моему общению с ними. Я хочу видеть детей, забирать их к себе, водить в парк, заниматься их воспитанием. Но невестка меня на порог не пускает. Оскорбляет, унижает, а недавно вообще на меня набросилась с кулаками. У меня справка из травмпункта есть!
Судья подняла бровь.
Это уже рассматривалось в другом деле?
Я встала.
Разрешите, ваша честь?
Говорите.
Это заявление о побоях уже проверялось участковым. У меня есть видеозапись, доказывающая, что Тамара Петровна упала сама, и постановление об отказе в возбуждении дела. Я могу предоставить.
Судья кивнула секретарю, та подошла и взяла у меня копии документов.
Тамара Петровна побагровела.
Это она подделала! Видео ненастоящее!
Судья строго посмотрела на неё.
Гражданка Сотникова, в суде прошу без голословных обвинений. У нас будут изучены все материалы. Продолжайте.
Свекровь продолжила, но уверенности в голосе поубавилось. Она говорила, как она любит внуков, как покупает им подарки, как хочет участвовать в их жизни. А я, невестка, всё это рушу, настраиваю детей против неё, не даю даже видеться.
Я слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Всё было ложью. Она не покупала подарки, она вообще ни разу не пришла просто так, понянчиться. Ей всегда было нужно, чтобы везли, показывали, отчитывались.
Когда она закончила, судья посмотрела на меня.
Ответчица, ваше слово.
Я встала. Сердце колотилось где-то в горле.
Ваша честь, я не препятствую общению бабушки с внуками. Напротив, я всегда была готова к нормальным отношениям. Но Тамара Петровна сама не проявляла интереса к детям. За полтора года она видела их от силы раз пять. Всегда требовала, чтобы мы приезжали к ней, но когда я предлагала прийти ей, находились отговорки. То здоровье, то дела, то усталость.
Я положила на стол распечатку звонков и сообщений.
Вот переписка. Здесь видно, что я писала, предлагала встречи, а она отвечала отказом или игнорировала. А после того как её сына арестовали, она вдруг вспомнила о внуках. Но не для того, чтобы помогать, а чтобы подать в суд.
Судья взяла распечатки, внимательно изучила.
У вас есть свидетели?
Да. Моя мама, которая постоянно находится с детьми и может подтвердить, что никаких попыток общения со стороны истицы не было. И соседи, которые видели, что свекровь не приходит.
Судья вызвала маму. Она вышла, волнуясь, но говорила твёрдо.
Я каждый день у дочери. Помогаю с внуками. Ни разу Тамара Петровна не пришла просто так. Ни разу не предложила помощь. А после ареста сына стала звонить, требовать, угрожать. Какое уж тут общение?
Тамара Петровна вскочила.
Это ложь! Вы с дочерью сговорились!
Судья постучала молоточком.
Тишина в зале! Истица, сядьте. Следующий свидетель.
Я вызвала соседку тётю Галю с третьего этажа. Она часто видела нас во дворе, иногда помогала с коляской.
Что могу сказать, – тётя Галя говорила просто, без выкрутасов. – Алина хорошая мать, всегда с детьми, гуляет, кормит. А эту бабушку я ни разу не видела. Ни во дворе, ни в подъезде. Только в тот день, когда шум был, она там орала на весь дом.
Тамара Петровна сидела красная, сжимая кулаки. Валентина рядом что-то шептала ей на ухо.
Судья изучила ещё мои документы: характеристики, справки, фотографии. Потом задала вопрос свекрови:
У вас есть доказательства ваших попыток общаться с внуками? Звонки, сообщения, показания свидетелей?
Тамара Петровна растерянно оглянулась на Валентину. Та встала.
Я свидетель, Валентина Ивановна. Могу подтвердить, что Тамара Петровна хотела видеть внуков, но невестка не пускала.
Судья кивнула.
Расскажите подробно. Когда именно Тамара Петровна пыталась увидеть детей, и при каких обстоятельствах невестка ей отказала?
Валентина замялась.
Ну... она звонила, говорила...
Конкретнее. Даты, время, способ связи.
Валентина явно не ожидала таких вопросов. Она начала путаться, говорить, что точно не помнит, но Тамара Петровна точно хотела.
Судья слушала, потом перевела взгляд на меня.
У вас есть вопросы к свидетелю?
Я встала.
Да. Валентина Ивановна, вы та самая женщина, которая давала показания участковому, что я избила свекровь?
Валентина побледнела.
Ну... я видела, как вы её толкнули.
А видеозапись, которую я предоставила, вы видели? Где видно, что Тамара Петровна упала сама?
Валентина молчала. Судья строго посмотрела на неё.
Отвечайте на вопрос.
Я... я не знаю. Может, камера плохо сняла.
Судья записала что-то в блокнот и объявила перерыв на полчаса.
Я вышла в коридор на ватных ногах. Мама обняла меня.
Ты молодец, дочка. Хорошо говорила.
Сергей, оказывается, тоже приехал. Сидел в конце коридора на скамейке. Увидел меня, подошёл.
Ну как?
Не знаю. Жду решения.
Он кивнул и остался стоять рядом. Я была благодарна за это молчаливое присутствие.
Через полчаса нас снова пригласили в зал. Судья вошла, все встали.
Оглашается решение.
Я затаила дыхание.
Исковые требования Сотниковой Тамары Петровны к Сотниковой Алине Сергеевне об установлении порядка общения с внуками оставить без удовлетворения. Суд не нашёл подтверждений тому, что ответчица препятствует общению. Напротив, представленные доказательства свидетельствуют о том, что истица сама не проявляла должного интереса к детям. Кроме того, учитывая конфликтные отношения между сторонами, общение с бабушкой в настоящий момент может нанести психологическую травму несовершеннолетним. Решение может быть обжаловано в течение месяца.
Тамара Петровна вскочила.
Это безобразие! Я буду жаловаться! Вы все куплены!
Судья даже не посмотрела на неё.
Заседание окончено.
Я вышла в коридор, и только там до меня дошло – я выиграла. Мама плакала и обнимала меня. Тётя Галя хлопала по плечу. Сергей улыбался.
А потом я увидела Тамару Петровну. Она стояла у выхода, бледная, с трясущимися губами. Рядом никого не было – Валентина куда-то исчезла. Свекровь смотрела на меня, и в её глазах была такая ненависть, что мне стало страшно.
Она подошла ближе. Мама напряглась, Сергей шагнул вперёд.
Не подходи, – тихо сказал он.
Тамара Петровна остановилась, но взгляд не отвела.
Думаешь, победила? – прошипела она. – Рано радуешься. У меня ещё сын есть. Он выйдет и всё поставит на место.
Я посмотрела на неё. На эту женщину, которая сдала родного сына, которая лгала в суде, которая хотела отобрать у меня детей. И вдруг поняла – она жалкая. Одинокая, злая, никому не нужная. Даже её подруга сбежала.
Игорь вам не поможет, – сказала я спокойно. – Он знает, что вы его предали. Вы на него показания дали.
Она дёрнулась, как от пощёчины.
Я... я не давала. Это он сам...
Давали. Мне следователь показал. И Игорю адвокат сказала. Так что не надо.
Тамара Петровна открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Потом развернулась и почти побежала к выходу.
Мы вышли на улицу. Светило солнце, хотя было холодно. Сергей предложил подвезти, и я согласилась.
В машине мама сидела сзади, я спереди. Молчали. Потом Сергей спросил:
Что дальше?
Не знаю, – честно ответила я. – Игорь сидит. Свекровь, надеюсь, отстанет. Детям расти. Жить как-то надо.
Он кивнул.
Работу не ищешь?
Я покачала головой.
Куда я с двумя? Садик не берут, мест нет. Мама помогает, но ей тяжело. Да и денег нет на няню.
Сергей помолчал, потом сказал:
У меня в фирме бухгалтер нужен на полдня. Можно удалённо. Если научишься, справишься. Я помогу.
Я посмотрела на него. Он был серьёзен.
Серёж, зачем тебе это?
Он усмехнулся.
Алина, я уже говорил. Не из-за Игоря. Из-за тебя. И не думай ничего плохого, я не предлагаю... просто помочь хочу. Ты сильная, справишься. А работа тебе не помешает.
Я молчала. Предложение было неожиданным, но заманчивым. Свои деньги, пусть небольшие, но свои.
Спасибо, – сказала я. – Я подумаю.
Он кивнул и остановился у моего дома.
Я зашла в подъезд, поднялась на лифте. Дома было тихо – дети спали. Я прошла в комнату, села на пол возле кроваток и долго смотрела на них. Пашка сопел, подложив ладошку под щёку. Аня улыбалась во сне.
Мы справились, маленькие, – прошептала я. – Мама вас никому не отдала.
Телефон пиликнул. Сергей прислал сообщение: «Ты молодец. Горжусь. По работе – завтра позвоню, расскажу подробнее. Отдыхай».
Я улыбнулась и убрала телефон.
Подошла мама, села рядом на корточки.
Ну что, дочка, жить будем?
Будем, мам. Обязательно будем.
За окном смеркалось. В городе зажигались огни. Жизнь продолжалась. Трудная, непредсказуемая, но наша.
Игорь... что с ним будет – покажет время. Может, выйдет, может, нет. Может, захочет вернуться, может, поймёт, что потерял. Но это уже не моя забота. Моя забота – вот они, в этих кроватках. Мои Пашка и Аня.
Я встала, поправила одеяла и вышла из комнаты.
Завтра будет новый день. И я готова его встретить.