Я никогда не была из тех женщин, которые проверяют телефоны мужей. Не потому что наивная или слепая — просто считала, что если человек хочет соврать, он соврёт так, что никакой телефон не поможет. Двенадцать лет прожили с Витей, и я никогда не рылась в его вещах, не перезванивала по незнакомым номерам, не читала переписки. Гордилась этим даже — вот, мол, доверие, вот уважение.
Теперь думаю, что это была просто удобная слепота. Которую я сама себе разрешила.
Началось всё с пустяка, как оно обычно и бывает. В мае Витя стал задерживаться на работе — сначала раз в неделю, потом через день, потом почти каждый вечер. Объяснял по-разному: квартал закрывают, новый объект, начальник требует присутствия. Я не спорила. Грела ужин, оставляла на плите, ложилась спать. Он приходил тихо, не будил.
Потом у него сменился одеколон. Это была ерунда, конечно, — мало ли. Но тот старый, которым он пользовался лет восемь, мне нравился. А новый был другим — слишком сладким, не его совсем. Я спросила как-то — откуда. Он сказал, что купил в торговом центре, старый кончился. Я кивнула.
Потом он перестал брать телефон в душ. Это было уже серьёзнее, потому что раньше он с ним не расставался вообще нигде — мылся, и телефон на полочке. Теперь оставлял в комнате. Перевёрнутым экраном вниз.
Я всё это складывала и не складывала. Нарочно не складывала.
В июле позвонила моя подруга Ира.
— Лен, ты не обидишься, если я скажу кое-что?
Когда так начинают — уже понятно, что обидишься.
— Говори.
— Я видела Витю в кафе на Садовой. Он был не один. С женщиной. Молодая такая, лет тридцати, может. Они сидели... ну, ты понимаешь, как сидят.
Я понимала.
— Спасибо, Ир, — сказала я. — Я разберусь.
— Ты как?
— Нормально. Спасибо.
Я положила трубку и долго сидела на кухне. За окном шумела улица, кто-то внизу смеялся, пахло жареным — соседи снизу готовили что-то с луком. Всё было обычным, как всегда, а у меня внутри что-то тихо переставало работать — не сразу, не сразу, а вот так, постепенно, как гаснет лампочка, когда уходит ток.
Выяснять я не пошла. Не устраивала сцен, не требовала объяснений. Ждала.
Однажды в середине августа Витя сказал, что едет к другу Лёше на дачу — на выходные, с ночёвкой. Я сказала — хорошо, езжай. Проводила. Закрыла дверь.
Постояла в прихожей минуту. Потом взяла сумку и поехала к Ире.
Ира жила недалеко от той Садовой улицы. Мы выпили чаю, поговорили ни о чём, и уже перед уходом я сказала:
— Покажи мне то кафе.
— Лен...
— Просто покажи.
Она показала. Небольшое место, стеклянный фасад, внутри столики с красными скатертями. Ничего особенного. Я постояла напротив, посмотрела и пошла домой.
Адрес я нашла сама — совершенно случайно, что бывает иногда именно тогда, когда уже почти перестала искать. В кармане Витиной куртки, когда отдавала её в химчистку, оказался чек из цветочного магазина. На чеке был адрес магазина — улица Лесная, и на обороте рукой написано: «Светлана, д. 14, кв. 38». Чужим почерком.
Светлана. Значит, Светлана.
Я долго смотрела на этот чек. Потом положила его обратно в карман.
В сентябре Витя снова поехал на дачу к Лёше. Я дождалась, пока за ним закроется дверь, и вызвала такси.
Улица Лесная оказалась тихой — деревья вдоль тротуара, старые пятиэтажки, детская площадка с облупленной горкой. Четырнадцатый дом — крайний, с жёлтыми стенами. Я вошла в подъезд, поднялась на третий этаж, нашла тридцать восьмую квартиру и позвонила в дверь.
Открыли не сразу. Потом щёлкнул замок.
Она была симпатичная. Лет тридцати двух, не больше. Тёмные волосы, халат с цветочным принтом, в руке кружка с кофе. Она смотрела на меня с удивлением — не испуганным, а скорее раздражённым, как смотрят на незнакомых людей, которые пришли не вовремя.
За её спиной в глубине прихожей стояли мужские ботинки. Витины. Я эти ботинки знала хорошо — сама покупала в прошлом году.
— Вы к кому? — спросила она.
— К вам, — сказала я. — Вы Светлана?
— Да. А вы кто?
— Жена Виктора Соколова. Лена.
Она чуть изменилась в лице. Не растерялась, нет — что-то другое. Что-то насмешливое, что мне сразу не понравилось.
— А, — сказала она. — Приехала.
И тут из комнаты донёсся голос — Витин, узнаваемый до боли:
— Свет, кто там?
Она обернулась и крикнула в комнату:
— Коза твоя приперлась! — И засмеялась. Весело так, без злости даже — просто весело, как смеются над чем-то заранее смешным.
В прихожей стало очень тихо. Я слышала, как в комнате стихло, как прошуршали шаги, как он вышел. Он стоял в дверях комнаты в домашних брюках и смотрел на меня с таким лицом, какого я у него никогда не видела — смесь страха, стыда и чего-то ещё, чему я не подбирала названия.
Я стояла и смотрела на него. Потом перевела взгляд на неё.
— Коза, значит, — сказала я ровно.
Она всё ещё улыбалась — чуть снисходительно, как улыбаются люди, которые считают, что им принадлежит ситуация.
— Ну не обижайся, — сказала она. — Пришла ведь.
— Пришла, — согласилась я. — Посмотреть пришла. Теперь посмотрела. — Я повернулась к Вите: — Вещи заберёшь в понедельник. Ключи оставь в почтовом ящике.
— Лена, — сказал он. — Подожди.
— Не буду ждать.
— Лена, давай поговорим, я...
— Витя. — Я произнесла его имя спокойно — не зло, не с дрожью, а именно спокойно, и, кажется, это его испугало больше всего. — Не здесь.
Я повернулась и пошла к лестнице. Он вышел за мной в коридор, Светлана осталась в дверях квартиры.
— Лена, послушай, — он говорил тихо и быстро, — это всё не то, что ты думаешь...
— Это ровно то, что я думаю, — сказала я, не останавливаясь. — Вещи в понедельник. Ключи в ящик.
Я спустилась по лестнице. За спиной хлопнула дверь квартиры — Светлана, видимо, устала стоять в коридоре.
На улице я остановилась у скамейки, достала телефон и вызвала такси. Пока ждала, смотрела на жёлтые деревья вдоль тротуара. Листья почти все уже опали — только несколько держались на ветках, сухие и упрямые.
Такси приехало быстро. Я села, назвала адрес и всю дорогу смотрела в окно.
Дома первым делом заварила чай — крепкий, с мятой. Села на кухне. Пила медленно и думала о том, что не плачу, и это странно, и одновременно совсем не странно. Просто что-то, что долго держалось на одном месте, наконец сдвинулось. Стало на своё место. Или, наоборот, встало с того места, где ему не надо было стоять.
Витя позвонил поздно вечером. Я не взяла трубку. Потом написал — длинно, с извинениями, с объяснениями. Я прочитала один раз и убрала телефон.
На следующее утро он приехал сам — в половине десятого, когда я ещё пила кофе. Позвонил снизу по домофону.
— Лена, открой. Нам надо поговорить.
— Говори.
— Я не могу так — через домофон.
— Можешь. Говори.
Пауза.
— Лена, прости меня. Пожалуйста. Я... это была ошибка. Ты мне важна. Ты важнее всего. Я был дурак, я не понимал, что творю. Прости.
Я держала трубку домофона и слушала его голос — знакомый, тот же самый, с которым он говорил мне другие слова двенадцать лет подряд. И думала о том, что голос тот же, а что-то в нём уже не то. Что-то, чего больше не вернуть, сколько ни проси.
— Ключи в ящик, Витя, — сказала я. — Вещи в понедельник.
— Лена...
— Всё.
Я положила трубку.
Он стоял внизу ещё долго — я видела его из окна. Потом ушёл.
Ира позвонила днём — узнала как-то, она всегда узнаёт.
— Ленка, как ты?
— Нормально.
— Правда нормально или говоришь так?
— Правда. Странно — но правда.
— Ты не жалеешь?
Я подумала немного. Посмотрела в окно. Осень была рыжей и тихой, и деревья во дворе стояли красивые — такие, какими они бывают только в начале сентября, когда ещё не облетели до конца.
— Нет, — сказала я. — Не жалею.
— Он будет ещё просить.
— Наверное.
— И что?
— Ничего, Ир. Коза ушла.
Она засмеялась — немного растерянно. Я засмеялась тоже. Первый раз за несколько дней — по-настоящему, не через силу.
Это было странное чувство. Не лёгкость — лёгкости не было. Было что-то другое, без имени пока. Как будто долго несла что-то тяжёлое и наконец поставила на землю. Руки ещё помнят тяжесть, плечи болят — но идти теперь можно. И, главное, — в свою сторону.