Людмила стояла посреди кухни с тазиком в руках и считала: третий раз за эту весну. Труба за стеной опять хлестала, Сергей опять обещал вызвать сантехника, а на счету до зарплаты оставалось четыре тысячи двести рублей. На сантехника не хватало.
- Серёж, там опять потекло, - крикнула она в комнату, откуда доносился звук телевизора.
- Подставь тазик, я сейчас, - ответил муж таким тоном, будто она ему сообщила прогноз на завтра.
Людмила тазик уже подставила, потому что ждать Сергея означало залить весь пол. Она присела на корточки, подтянула ведро поближе и подумала, что год назад в такой ситуации просто позвонила бы мастеру и не задумалась. Год назад у неё была нормальная зарплата — пятьдесят восемь тысяч, бухгалтер в тверской строительной фирме. Сейчас тридцать восемь, потому что фирма сократила штат, и Людмилу взяли обратно только на полставки.
***
Год назад они жили в нормальной двушке в Твери. Не хоромы, конечно, но своё, обжитое, с ремонтом, который Людмила по копейке собирала четыре года. Кухонный гарнитур из «Леруа», плитка в ванной, которую она сама выбирала по каталогу, даже натяжной потолок в зале — маленькие радости, из которых состояла стабильная жизнь.
А потом Сергей пришёл домой и сказал, что нужно продавать квартиру.
- В каком смысле — продавать? - Людмила тогда даже не сразу поняла, о чём речь.
- У Лёхи Звонарёва проблемы, я за него поручителем был по кредиту, помнишь? Он не платит уже четвёртый месяц, банк на меня вышел. Если мы сами не закроем — через суд заберут, продадут ниже рынка, и разница всё равно на нас останется.
Людмила помнила. Два года назад Сергей подписал поручительство, потому что Лёха был его другом с армии, и отказать ему означало «не по-мужски». Она тогда говорила, что это плохая идея. Сергей отмахивался и повторял, что Лёха надёжный, у него бизнес, и вообще — «ты в этом ничего не понимаешь».
- Сколько? - спросила она тогда.
- Миллион восемьсот.
Людмила села на табуретку и молча просидела минуты три, пока Сергей объяснял, торопился, сбивался.
- А Лёха? - только и смогла она спросить.
- Лёха в Краснодар уехал, трубку не берёт, - развёл руками Сергей. - Я пытался до него дозвониться, но он, похоже, номер сменил.
Квартиру продали за три миллиона двести. Быстро, потому что покупатель нашёлся через знакомого риелтора и ждать не собирался. Миллион восемьсот ушло в банк, остальное Сергей обещал сохранить на съём жилья и первый взнос за новую квартиру когда-нибудь потом.
- Поживём пока на даче, это временно, - сказал он, загружая вещи в «Газель». - Весна, лето переждём, к осени что-нибудь придумаем.
Дача досталась Людмиле от матери — старый деревянный дом в посёлке Медное, тридцать километров от Твери. Шесть соток, яблони, покосившийся забор и удобства, которые местные называли «все на улице». Правда, мать в последние годы провела воду в дом и поставила газовый котёл, но всё остальное требовало вложений, которых не было.
***
К апрелю второго года их дачной жизни Людмила научилась многому: перекрывать воду в подвале за сорок секунд, разжигать котёл, когда он капризничал после ночных заморозков, торговаться на рынке в Медном за картошку и морковь, и не плакать, когда дочь Настя спрашивала по телефону, как дела.
- Мам, вы там как вообще? - Настя звонила каждое воскресенье ровно в одиннадцать.
- Нормально, Насть, живём.
- Это не ответ. Папа работу нашёл?
- Подрабатывает. Помогает соседу Виктору Палычу с ремонтами, тот берёт заказы по посёлку.
- Подрабатывает, - повторила Настя с такой интонацией, что Людмила поняла: дочь сейчас закипит.
- Не начинай.
- Мам, ему пятьдесят пять лет, он здоровый мужик с инженерным образованием. Подработки у соседа — это не работа, это имитация деятельности.
Людмила не стала спорить, потому что дочь была права. Сергей после продажи квартиры как будто выключился. Ходил к Виктору Палычу три-четыре раза в неделю, получал за это копейки, а остальное время сидел перед телевизором и смотрел канал про рыбалку. Удочки у него, к слову, не было.
***
Деньги заканчивались быстрее, чем Людмила рассчитывала. Из тех миллиона четырёхсот, что остались после выплаты банку, она рассчитывала протянуть хотя бы два года — если экономить. Но через полгода на счёте оставалось меньше пятисот тысяч, и Людмила никак не могла понять, куда ушла разница.
- Серёж, я не понимаю. У нас было миллион четыреста, мы потратили за полгода почти девятьсот тысяч? На что?
- Ну ты же сама видела — крыша, котёл, забор, материалы, - загибал пальцы Сергей. - Переезд опять же, «Газель» не бесплатно ездит.
- Крыша — сто двадцать тысяч, котёл — сорок, забор — Виктор Палыч за тридцатку сделал. Даже с переездом и материалами — это триста максимум. Куда делись остальные шестьсот?
Сергей замолчал и стал очень внимательно изучать свои ботинки.
- Серёж.
- Я Лёхе двести тысяч отдал, - наконец сказал он. - Ему нужно было в Краснодаре на ноги встать, он обещал вернуть через три месяца.
- Лёхе. Тому Лёхе, из-за которого мы квартиру продали.
- Он мой друг.
- Он тебя кинул на миллион восемьсот и сбежал в Краснодар, а ты ему ещё двести отправил.
- Он обещал вернуть.
- И вернул?
- Пока нет, но ситуация сложная, у него там тоже не всё гладко.
Людмила встала, молча вышла на крыльцо и простояла там минут десять. Вернулась и спросила:
- А остальные четыреста?
Сергей снова замолчал. На этот раз молчание длилось дольше.
- Я вложил в одно дело. Мне знакомый предложил, быстрая прибыль, за три месяца удвоение.
- Удвоение.
- Ну да. Там схема нормальная была, просто не повезло.
- Четыреста тысяч. Ты четыреста тысяч отдал какому-то знакомому в «дело». А мне сказал, что на крышу и забор ушло.
- Я хотел заработать и вернуть всё назад, - Сергей смотрел на неё так, будто ждал понимания.
Людмила понимание не выдала. Она села на стул, достала калькулятор — обычный, кнопочный, ещё материнский — и стала считать вслух.
- Значит, из миллиона четырёхсот у нас осталось четыреста восемьдесят. Минус то, что мы уже потратили на жизнь за последний месяц. Итого — около четырёхсот пятидесяти тысяч. На эти деньги мы должны прожить неизвестно сколько.
- Это временно, - привычно начал Сергей.
- Если ты ещё раз скажешь «это временно», я этим калькулятором в тебя кину.
***
Настя приехала через две недели — без предупреждения, на «Ласточке» из Москвы до Твери, потом на автобусе до Медного. Людмила увидела дочь у калитки и сразу поняла: она знает.
- Папа мне всё рассказал, - с порога сказала Настя, ставя сумку на пол. - Я ему позвонила, наорала, он раскололся.
- Всё — это что именно?
- Про Лёху, про четыреста тысяч в «дело», про то, что денег на полгода осталось, если повезёт.
Людмила поставила чайник, достала из шкафа две чашки и банку варенья — смородиновое, ещё мать закатывала.
- Мам, я не понимаю, почему ты молчишь.
- А что я должна сказать? Ну наору, ну поплачу — деньги от этого обратно не придут.
- Можно подать в суд на этого Лёху.
- Настя, папа сам поручителем подписался. По закону он обязан платить, если основной заёмщик не платит. А Лёха формально должен деньги банку, не нам. Двести тысяч, которые папа ему перевёл — на карту, без расписки, без договора. Что тут судить?
Настя сидела, обхватив чашку обеими руками, и молчала. Людмила смотрела на дочь и думала, что год назад Настя выглядела иначе — легче, что ли. Сейчас у неё под глазами круги, на лице та самая усталость, которая бывает не от недосыпа, а от переживаний за чужие проблемы.
- Мам, может вам переехать к нам? У нас однокомнатная, конечно, тесно будет, но хотя бы в городе, хотя бы нормальные условия.
- В однокомнатную вчетвером? Ты с Димой в комнате, мы с отцом — на раскладушке на кухне?
- Ну ненадолго.
- Настя, ненадолго — это слово из папиного словаря, я его больше слышать не могу.
***
Соседка Зинаида Петровна, которую все звали баба Зина, заходила к Людмиле через день. Ей было семьдесят три, жила одна, кошек держала штук пять, и знала про всех в посёлке абсолютно всё.
- Людмил, я тебе так скажу: ты зря на мужика-то дуешься, - начинала она, усаживаясь на кухне. - Мужики, они все такие, мой покойный Василий тоже однажды корову продал и деньги в карты проиграл. Я его потом полгода кочергой гоняла, но корову-то уже не вернёшь.
- Баба Зин, у нас не корова. У нас квартира.
- Квартира, корова — суть одна. Мужик набедокурил, баба расхлёбывает. Мужик без присмотра — это стихийное бедствие, только МЧС не выезжает.
Людмила не хотела смеяться, но рот дёрнулся сам. Баба Зина обладала талантом говорить страшные вещи таким тоном, что они звучали как анекдот.
- Тут другое дело, - продолжала соседка, понизив голос. - Ко мне вчера Андрюша заходил, ну этот, из Москвы, который участки скупает. Спрашивал про твой.
- Про мой участок?
- Ну да. Он уже у Ковалёвых купил, у Тимохиных, и к Сидоровым подъезжает. Говорит, хотят тут базу отдыха строить, или что-то в этом роде. Предлагает хорошие деньги.
- Это мамин дом, баба Зин.
- Мамин-то мамин, только мама бы первая сказала: продай и не мучайся. Галина Степановна женщина практичная была, ты в неё пошла.
Вечером Людмила рассказала Сергею про покупателя участков. Реакция мужа была предсказуемой.
- Сколько предлагают? - оживился он моментально, как будто кто-то рубильник повернул.
- Я не узнавала, потому что продавать не собираюсь.
- Ну ты хотя бы цену послушай. Если нормально дадут — можно снять квартиру в Твери, вернуться к нормальной жизни.
- Серёж, это единственное, что у нас осталось. Единственное. Ты уже продал квартиру, отдал деньги Лёхе, вложил в какую-то аферу. Теперь хочешь и дом продать?
- Я ради семьи стараюсь.
- Ты ради семьи квартиру продал, и мы теперь с лопнувшей трубой живём.
- Скажи спасибо, что вообще есть где жить — другие по вокзалам ночуют, - огрызнулся Сергей и вышел на крыльцо, хлопнув дверью.
***
Андрей, скупщик участков, оказался мужчиной лет сорока в чистенькой куртке и с планшетом подмышкой. Пришёл сам, без приглашения, постучал в калитку в субботу утром.
- Людмила Павловна? Меня зовут Андрей, я представляю компанию «ТверьИнвест». Можно пару минут?
- Я не продаю.
- Я понимаю, но позвольте хотя бы озвучить предложение. Мы даём за шесть соток с домом два миллиона восемьсот.
Людмила замерла. Два миллиона восемьсот — это была почти та сумма, за которую они продали квартиру. На эти деньги можно было бы внести первоначальный взнос за однушку в Твери, или снять жильё на несколько лет, или хотя бы перестать считать каждую тысячу.
- Я подумаю, - сказала она, хотя собиралась сказать «нет».
- Конечно, только имейте в виду: предложение действует до конца мая. После этого мы формируем окончательный план участка, и те, кто не продал, останутся жить посреди стройки. Неудобно будет.
Людмила закрыла калитку и прислонилась к забору. Два восемьсот. Это ж можно жизнь заново собрать. Или хотя бы попытаться. Только вот Сергею об этих деньгах знать нельзя, потому что он их либо «вложит», либо отдаст очередному другу из армии.
***
А потом позвонила Настя и сообщила новость, которую Людмила ждала и боялась одновременно.
- Мам, у меня двенадцать недель. Мы с Димой тебе хотели на дне рождения сказать, но я не могу больше молчать.
Людмила села на табуретку. Потом встала. Потом снова села.
- Ты уверена?
- Мам, я два теста сделала и на УЗИ сходила. Уверена.
- Настенька.
- Ты рада?
- Я очень рада. Очень-очень.
- Тогда почему голос такой?
Потому что Людмила в этот момент оглядела кухню, в которой ей предстояло принимать внуков: потолок с пятнами, кран, перемотанный изолентой, половицы, которые скрипели так, что ночью невозможно было встать за водой без того, чтобы разбудить весь дом.
- Всё хорошо, Насть. Просто новость слишком хорошая, вот и теряюсь.
***
Сергей узнал про беременность дочери и отреагировал странно — не обрадовался, а как-то посерьёзнел.
- Значит, внуки скоро будут, - сказал он вечером. - А мы тут как пенсионеры в деревне.
- Мы и есть почти пенсионеры в деревне.
- Люд, может, правильно будет продать и вернуться в город? Не ради меня — ради Настьки. Ей помощь нужна будет, кто с ребёнком сидеть будет?
- Ты мне материнскими чувствами не дави, - Людмила поставила чашку на стол чуть резче, чем хотела. - Я и без тебя думаю об этом каждый день. Только если мы продадим и ты эти деньги опять куда-нибудь денешь, я тебе не просто калькулятором кину.
- Ну хватит, Люда. Я ошибся, признаю. Но не могу же я теперь всю жизнь за это расплачиваться.
- А я, значит, могу?
Сергей замолчал. Встал, налил себе воды из фильтра, сел обратно.
- Я работу ищу. Нормальную. В Твери. Резюме разослал.
- Когда?
- Вчера. Два отклика уже есть. Одно — на производство, прорабом. Второе — в управляющую компанию, инженером.
Людмила посмотрела на мужа и не поняла, что она чувствует. То ли облегчение, то ли раздражение от того, что для этого потребовался год и известие о внуке.
- Хорошо. Сходи на оба. А про дом — я сама решу.
- Что значит «сама решу»? Это наш общий дом.
- Дом в моей собственности, по наследству от матери. И решать буду я.
Сергей посмотрел на неё так, будто увидел впервые.
***
Баба Зина пришла на следующий день с банкой огурцов и новостями.
- Людмил, Ивановых дом купили за три миллиона. Три. У них, правда, участок побольше, восемь соток, и дом кирпичный. Но всё равно — цены растут.
- Баба Зин, вы специально мне это говорите?
- Я информирую, - невозмутимо ответила соседка. - Тимохины продали и на вырученные деньги сынку ипотеку погасили. А Ковалёвы — те купили квартиру в Твери, маленькую, но свою. Все довольны.
- А вы?
- А я никуда отсюда не уеду, меня отсюда только вперёд ногами вынесут, - отрезала баба Зина. - Но мне семьдесят три года, у меня пенсия и кошки. А тебе пятьдесят два, и у тебя скоро внуки. Разные ситуации, Людмил.
Людмила убрала огурцы в холодильник и подумала, что баба Зина, при всей своей деревенской простоте, иногда формулирует точнее любого финансового консультанта.
***
В мае Сергей устроился на работу. Прорабом на производство, как и говорил. Зарплату обещали сорок пять тысяч, с возможностью роста. Он уезжал утром на автобусе в Тверь, возвращался вечером, уставший, но какой-то другой — не тот, что полгода сидел и смотрел рыбалку по телевизору.
- Начальник нормальный, бригада тоже, - рассказывал он. - Работа не сахар, но руки есть, голова тоже вроде на месте.
Людмила слушала и кивала. Радоваться не получалось, но и злиться уже не хотелось. Устала злиться. Год — это много.
Она по-прежнему работала бухгалтером в тверской фирме, ездила на электричке. В восемь утра — туда, в шесть вечера — обратно. Дорога отнимала полтора часа в каждую сторону. В электричке она научилась дремать сидя и просыпаться за одну остановку до своей, как будто внутренний будильник завели.
Зарплата Людмилы — тридцать восемь тысяч. Плюс Сергеевы сорок пять. Итого восемьдесят три на двоих. Минус электричка, минус автобус, минус коммуналка, минус продукты. Оставалось немного, но оставалось. Впервые за год они не тратили накопления, а жили на заработанное.
***
Андрей из «ТверьИнвеста» позвонил в середине мая. Голос был деловой, вежливый и слегка нетерпеливый.
- Людмила Павловна, напоминаю: до конца мая нужно принять решение. Мы готовы повысить до трёх миллионов, учитывая расположение вашего участка.
- Три миллиона, - повторила Людмила.
- Три миллиона чистыми. Документы оформим за неделю, деньги на счёт в течение десяти рабочих дней. Простая сделка.
Людмила поблагодарила и положила трубку. Три миллиона. На первоначальный взнос за двушку в Твери нужно миллион двести — миллион пятьсот. Остальное — на ремонт и запас. Можно было бы жить нормально. Ну, почти нормально.
Она набрала Настю.
- Насть, если бы у меня было три миллиона, ты бы на что их потратила?
- Мам, ты лотерею выиграла?
- Нет. Просто вопрос.
- Ну, я бы первый взнос за квартиру сделала. А что?
- Просто думаю.
- Мам, это из-за тех скупщиков участков? Папа мне говорил.
- Он-то откуда знает? Я ему про три миллиона не говорила.
- Он слышал, как ты с бабой Зиной обсуждала. Мам, стены-то в доме тонкие.
Людмила мысленно пообещала себе впредь важные разговоры вести на улице.
***
В конце мая случилось то, чего Людмила не ожидала. Пришло письмо от судебных приставов. Оказалось, что Лёха Звонарёв не платил ещё по одному кредиту — старому, оформленному ещё до того, как он уехал в Краснодар. И по этому кредиту поручителем тоже числился Сергей.
- Как? - Людмила перечитала письмо дважды. - Как ты мог ещё раз подписать поручительство?
- Это было три года назад, Люд. Я забыл. Он тогда два кредита брал, в один день подписывали.
- Ты забыл, что в один день подписал два поручительства.
- Ну а что такого, документы были одинаковые, я думал, это копия.
- На триста пятьдесят тысяч.
- Люд, ну я же не юрист.
Сергей стоял в дверях, и впервые за всё время Людмила увидела на его лице не растерянность, а настоящий страх.
- Люд, они же не могут дом забрать? Он на тебя оформлен.
- На мне дом. Но твою зарплату могут взыскивать — до пятидесяти процентов. И если на общем счёте деньги лежат, тоже заберут.
Людмила позвонила знакомой юристке, с которой работала в прежней конторе. Та объяснила: дом — единственное жильё, его не тронут. Зарплату Сергея — да, могут списывать до половины. Счета на его имя — арестуют. А ещё, если Людмила продаст дом и деньги окажутся на общем счёте, приставы могут обратить взыскание на долю мужа — потому что они в браке.
А потом юристка сказала кое-что, от чего у Людмилы онемели руки.
- Слушай, Люда, а ту вашу тверскую двушку — вы же не по ипотеке покупали?
- Нет, копили десять лет. Своя была, без обременения.
- Так вот, если она была единственным жильём и не в залоге — по закону её и не могли забрать за долги мужа-поручителя. Единственное жильё защищено. Вы могли её не продавать.
Людмила молча стояла с телефоном в руке. Юристка что-то ещё говорила, но слова доходили как через вату. Могли не продавать. Их натяжной потолок, их плитка, их кухонный гарнитур. Могли остаться.
- Серёж, - позвала она вечером. Голос был ровный, спокойный. Сергей потом говорил, что именно от этого спокойствия ему стало по-настоящему не по себе. - Я сегодня с юристом разговаривала. Ту квартиру мы могли не продавать. Единственное жильё не забирают за долги.
- Откуда я мог знать, - начал он.
- Из любой бесплатной юридической консультации. Из интернета. Из звонка любому адвокату. Ты даже не попытался разобраться, Серёж. Тебе позвонили из банка, ты испугался и побежал продавать.
- Мне сказали, что заберут через суд.
- Тебе из банка сказали. Из банка, которому выгодно, чтобы ты заплатил. И ты поверил.
Сергей сел на табуретку — на ту самую, на которой Людмила год назад сидела, когда узнала про миллион восемьсот. Обхватил голову руками и ничего не сказал.
Людмила тоже молчала. Говорить было нечего. Квартиры уже не существовало — там давно жили другие люди, наверное, переклеили обои и выкинули её плитку из ванной.
***
- Значит, так, - сказала она на следующий день. - Долг — триста пятьдесят тысяч. Ты будешь его гасить из своей зарплаты. Я переведу свои деньги на отдельный счёт — долг твой, моих накоплений приставы не тронут. Дом мы не продаём, потому что это единственное, что защищено. И ты больше никогда в жизни не подпишешь ни одну бумагу без моего ведома.
- Люд, я понимаю.
- Нет, Серёж, ты не понимаешь. Ты третий раз подставляешь семью. Третий. Поручительство — раз. Деньги Лёхе и в «дело» — два. Второе поручительство — три. Четвёртого раза не будет, потому что я просто уйду.
- Куда уйдёшь?
- К Насте. На раскладушку на кухню. Мне уже всё равно.
***
Сергей платил. Первую зарплату получил, половину отдал по исполнительному листу, из оставшегося привёз продукты и отдал Людмиле на хозяйство. Молча, без комментариев, без своего привычного «это временно». Людмила взяла деньги и тоже ничего не сказала.
Жизнь пошла дальше — без хороших новостей, но и без новых катастроф. Людмила работала, Сергей работал, по выходным он что-то чинил в доме, и делал это молча и основательно, не как раньше — изолентой и «авось простоит».
Трубу заменили. На нормальную, полипропиленовую. Сергей сам спаял, ездил в Тверь за паяльником, смотрел видео на телефоне и три часа возился в подвале. Когда закончил — позвал Людмилу, показал и сказал:
- Вот эта не лопнет.
Она кивнула. Ничего не добавила.
***
Настя приехала в начале июня — уже с заметно округлившимся животом и коробкой, в которой лежала детская одежда.
- Мне подруга отдала, её малой уже вырос. Тут всё от нуля до полугода, чистенькое, - Настя раскладывала ползунки на кровати, и Людмила смотрела на эти крошечные штанишки и не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала что-то кроме усталости и раздражения.
- Мам, я тебе кое-что скажу, только не перебивай, - Настя сложила вещи обратно в коробку и села напротив. - Мы с Димой решили: когда малыш родится, мне нужна будет помощь. Мы хотим, чтобы ты жила у нас хотя бы первые месяцы.
- А отец?
- Папа пусть живёт здесь. Ему отсюда до работы нормально добираться. А тебе одной мотаться в электричке с работы, потом сюда, потом ко мне — ты просто не выдержишь.
- Настя, я с вами и младенцем в однокомнатной — это цирк.
- Мам, мы двушку берём. Ипотеку одобрили. Дима кредитную историю чистую имеет, зарплату белую получает, нам дали. Там будет маленькая комната — твоя. Временно.
- Опять «временно».
- Мам. Ну правда.
***
В последнее воскресенье июня Людмила сидела на крыльце с бабой Зиной. Сергей был на работе — вызвали на подмену, доплата за выходной.
- Я тебе так скажу, Людмил, - баба Зина гладила рыжего кота, который развалился у неё на коленях. - Я тут пятьдесят лет живу. Видала, как дома строили, как разваливались, как люди приезжали и уезжали. Твоя мама сюда девчонкой приехала. Тебя тут в корыте купали.
- Баба Зин, не начинайте.
- Не начинаю, заканчиваю. Этот дом — не метры и не деньги. Это место. Единственное место, которое у тебя осталось и которое никакой Лёха не отнимет.
Людмила промолчала. Кот на коленях у бабы Зины зевнул и перевернулся на спину.
***
Андрей из «ТверьИнвеста» позвонил первого июля.
- Людмила Павловна, срок истёк. Мы начинаем строительство на соседних участках. Ваш выкупить готовы, но цена теперь два с половиной. Через полгода будет два. Дальше — только по кадастровой.
- Я не продаю.
- Вы понимаете, что рядом с вами будет стройка? Техника, шум, грязь.
- Понимаю.
- И вас это не смущает?
- Меня много что смущает, Андрей. Лопнувшие трубы, приставы, муж, который подписывает всё подряд. Стройка — это мелочи.
Андрей попрощался вежливо и больше не звонил.
***
В августе Настя с Димой оформили ипотеку и получили ключи от двушки в Москве. Людмила помогала выбирать обои по телефону — Настя присылала фотографии из магазина, а Людмила отвергала один вариант за другим, пока дочь не взмолилась.
- Мам, мы тут уже час стоим, определись.
- Те, с ромашками. Нет, без ромашек. Бежевые. Хотя бежевый — это скучно. Возьми серо-голубые, как у нас в старой квартире были.
- Мам.
- Серо-голубые. Точно.
Сергей, который слышал весь разговор из соседней комнаты, вечером сказал:
- Я могу помочь с ремонтом. У нас на производстве ребята дают материалы по себестоимости. Ламинат, плинтуса, розетки — всё в два раза дешевле, чем в магазине.
- С чего такая щедрость?
- Люд, это для дочери. Для внука. Или внучки. Я хочу, чтобы у них всё было нормально.
- Ты много чего хочешь. Вопрос, что из этого получается.
Сергей не обиделся. Или обиделся, но не показал.
***
Людмила так и не переехала к Насте. Подумала, прикинула, посчитала — и решила по-другому. Она нашла работу в Медном — бухгалтером в сельхозкооперативе, зарплата на семь тысяч меньше, зато без электрички. Свободное время потратила на огород. Не потому что любила копаться в земле, а потому что картошка, морковь и кабачки — это экономия пяти-шести тысяч в месяц на продуктах.
Сергей гасил долг. Осталось около ста тысяч. При его темпах — ещё четыре-пять месяцев. Людмила следила за платежами через приложение банка — молча, внимательно, без лишних эмоций.
Иногда она ловила себя на мысли, что привыкла. К скрипучим полам, к запаху старого дерева, к тому, как утром кричит петух у бабы Зины, к тому, как Виктор Палыч здоровается через забор и предлагает яйца от своих кур. Привыкла и к тому, что это не временно.
Настя звонила каждое воскресенье. Живот рос, роды ожидались в ноябре. Людмила откладывала деньги на подарки для внука — УЗИ показало мальчика. Сергей ходил молчаливый, по выходным строгал что-то в сарае, и когда Людмила заглянула, увидела детскую кроватку — грубоватую, из обычных досок, но аккуратную.
- Это что?
- Кроватка. Для Настьки. Ну, для малого.
- Ты же не умеешь работать с деревом.
- Научился. У Палыча инструменты взял, в интернете посмотрел. Тут ничего сложного, если руками делать, а не языком.
Людмила потрогала гладкий бортик. Дерево было отшлифовано до мягкости, ни одной занозы. Она вспомнила, как мать рассказывала, что отец тоже сколотил для неё кроватку, когда Людмила родилась. Здесь, в этом же доме. На этом же верстаке.
Она вышла из сарая и пошла на кухню ставить чайник. Чашку достала одну, потом помедлила и достала вторую.