Лизавета, сестра Алены Ивановны, шла по пыльной улице, погруженная в свои нехитрые мысли. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, но ей, казалось, не было до этого дела. День выдался суматошным, и теперь, когда последние дела были сделаны, она с облегчением вздохнула, надеясь хоть ненадолго обрести покой.
И вдруг, словно из-под земли, перед ней возник юноша. Незнакомый, но какой-то смутно знакомый, словно тень из прошлого. Он двигался как-то отрывисто, неуверенно, и тут она заметила – он ужасно худ. Худоба его была не просто недостатком веса, а каким-то болезненным, изнуряющим состоянием, словно сама жизнь вытягивала из него последние силы.
Ее сердце сжалось. Она повидала немало страданий на своем веку, видела и голод, и болезни, но в этом юноше было что-то особенное. Какая-то глубокая, непостижимая печаль, затаившаяся в его глазах, заставляла ее забыть обо всем. Он казался таким хрупким, таким беззащитным, что ей захотелось протянуть ему руку, утешить, обогреть.
«Господи, как же ты изможден-то, батюшка!» – прошептала она, перекрестившись. В ее голосе звучало искреннее сострадание. Она видела в нем не просто незнакомца, а душу, заблудшую в лабиринтах жизни, ищущую выход, но не находящую его. Ее сердце, привыкшее к боли, отозвалось на боль другого, и на мгновение, в этой встрече на пыльной улице, мир вокруг перестал существовать. Остались только два одиноких сердца, почуявших родственное тепло в безжалостном потоке бытия.
