Летом 1945 года американская бомба превратила Хиросиму в пепел. Но мало кто знает, что тремя годами ранее подобная судьба могла постигнуть какой-нибудь советский или британский город — если бы Германия успела первой. И она была очень близко к этому. Куда ближе, чем принято думать.
Импульс к созданию германского ядерного оружия исходил не от Гитлера и не от военного командования. Весной 1939 года, когда война ещё не началась, гамбургский физик направил в военное ведомство письмо с ключевым тезисом: страна, которая первой освоит взрывчатку на ядерных принципах, получит над любым противником превосходство, не оставляющее шансов. Берлин воспринял это серьёзно. Осенью 1939 года ведущие ядерные физики страны были собраны на секретное совещание, после которого все исследования в области расщепления атомного ядра стали государственной тайной высшего уровня. Программа получила название «Урановый проект» и объединила под своей эгидой двадцать два немецких университета.
Главным центром стал Физико-химический институт Лейпцигского университета. Руководить ключевым направлением поставили Вернера Гейзенберга — нобелевского лауреата, одного из создателей квантовой механики, человека с мировым именем в физике. Перед ним стояла практическая задача: доказать, что энергию ядерного распада можно направить не только в мирный реактор, но и в оружие. Немецкое физическое сообщество в тот момент по праву считалось сильнейшим в мире. Стартовые позиции у Германии были лучше, чем у кого-либо.
Урановая машина
Обещанная военным бомба «в течение года» так и не появилась. Цепная реакция не давалась: конец 1940-го прошёл в расчётах и неудачных опытах. Только через год кропотливой работы нейтроны в реакторе наконец начали размножаться — первый неоспоримый признак того, что ядерный процесс пошёл. К февралю 1942 года в Лейпциге была собрана полноценная установка, названная «урановой машиной».
Конструктивно она представляла собой две алюминиевые полусферы, плотно подогнанные друг к другу — металлическое яйцо около метра в поперечнике. Внутри: 572 килограмма уранового порошка, 140 килограммов тяжёлой воды в качестве замедлителя нейтронов и радий-бериллиевый источник в сердцевине для запуска реакции. По расчётам, при достижении нужной критической массы процесс деления ядер должен был стать самоподдерживающимся — и это открывало дорогу и к реактору, и к бомбе.
Здесь важна одна деталь, которую редко упоминают в популярных изложениях этой истории. Знаменитый чикагский реактор Энрико Ферми, который принято считать первым работающим ядерным реактором в мире, был запущен в декабре 1942 года — на четыре месяца позже немецкой «урановой машины». Технически в начале 1942 года Германия опережала «Манхэттенский проект». Немецкие физики стояли в шаге от прорыва, который мог изменить всё.
Роковой день
23 июня 1942 года в лейпцигской лаборатории проходил плановый эксперимент по проверке герметичности системы. На уплотнительной прокладке, изолирующей внутреннюю полость реактора от внешней среды, обнаружились микроскопические пузырьки воздуха. Инженеры приняли решение вскрыть установку для устранения дефекта. Это решение оказалось роковым.
Как только герметичность была нарушена, внутрь сферы хлынул кислород. Урановый порошок воспламенился мгновенно — он реагирует с воздухом именно так, подобно магнию. Тепловыделение оказалось настолько интенсивным, что охлаждающая вода в рубашке реактора испарилась в секунды. Давление стремительно выросло до критического. Раздался тяжёлый хлопок — и раскалённая урановая пыль фонтаном ударила в потолок, образовав огненный столб высотой с трёхэтажный дом. Лаборатория выгорела полностью. Учёные чудом уцелели.
Гейзенберга срочно вызвали к месту аварии. Спасать было нечего. Несколько лет работы превратились в радиоактивный пепел и обгоревший металл. Физик в полной мере осознал, насколько тонкая грань отделяла управляемый эксперимент от неуправляемой катастрофы — и его роль в проекте после этого дня резко изменилась. Активного участия в дальнейших работах он фактически не принимал.
«Урановый проект» формально не был закрыт. Работы продолжались в других лабораториях, велись теоретические исследования. Но самое ценное в условиях войны — время — было потеряно безвозвратно. Пока немцы восстанавливали разрушенное и пытались начать заново, американская программа стремительно набирала ход, вкладывая ресурсы, которые Германия не могла себе позволить, и привлекая европейских физиков-эмигрантов — многие из которых бежали именно от нацистского режима.
Июньский пожар 1942 года в Лейпциге — одна из тех случайностей, которые меняют историю. Германия располагала умами, инфраструктурой и задатками для создания ядерного оружия. Не хватило одного: удержать кислород за пределами реактора в нужный момент. Этот технический просчёт стал, вероятно, самой дорогостоящей ошибкой Третьего рейха — и одновременно самой счастливой случайностью для всего остального мира.
Было интересно? Если да, то не забудьте поставить "лайк" и подписаться на канал. Это поможет алгоритмам Дзена поднять эту публикацию повыше, чтобы еще больше людей могли ознакомиться с этой важной историей.
Спасибо за внимание, и до новых встреч!