Пахло деревом, старой фанерой и еще чем-то сытным, чуть кисловатым — так пахнет зерно, амбар, будущий хлеб. В нашей кладовке, в углу, стояла она — огромная оцинкованная ванна. Не наша, не домашняя, а та, доверху заполненая ржаной мукой. Серой, чуть зернистой, пахнущей полем и предназначенной вовсе не для пирогов, а для домашнего скота.
Но нам с братом не было дела до скота. Для нас эта ванна была целым миром.
Мне года три, брату пять. Мы оба светловолосые , глаза у нас, как вишни — карие, с поволокой. В тот день родители хлопотали во дворе: к дому пристраивали новую веранду, и там стучали топорами трое мужиков-работников. Их голоса доносились с улицы вместе с запахом стружки и махорки.
А мы улизнули в кладовку.
Я помню этот миг, когда мы, кряхтя, перевалились через край оцинкованной ванны и ухнули в муку. Ноги по щиколотку провалились в прохладную, сыпучую мякоть. Брат зачерпнул горсть, посмотрел на меня серьёзно, а потом дунул — и серое облако взметнулось в воздух, осев мне на ресницы.
— А ну, держись! — крикнул он, и началось.
Мы кидались мукой друг в друга. Сначала робко, потом всё сильнее, всё веселее. Я зачерпывала полные пригоршни и швыряла в брата, он отвечал мне тем же, и скоро в ванне не осталось ни одного не белого места. Мука скрипела на зубах, забивалась в уши, щекотала нос, заставляя чихать и хохотать одновременно. Мы зарывались в неё с головой, вставали на четвереньки и трясли головами, как собаки после купания. В мутном свете, падавшем из маленького окошка, кружились миллионы пылинок. Мы были не детьми — мы были двумя духами, двумя мучными демонами, которым не было никакого дела до того, что эта мука — для скота, и что скоро нам влетит.
А потом игра кончилась сама собой. Мы просто выдохлись и, тяжело дыша, переглянулись. Брат был бел, как привидение, только глаза — две карие смородины — блестели на белом лице. Я, наверное, выглядела так же.
Мы вылезли из ванны, оставляя на полу серые следы, и вышли в сени, к большому зеркалу. Мы хотели посмотреть, насколько мы страшные.
И замерли.
Из зеркала на нас смотрели не мы. Оттуда глядели два чужих человека. Белые, как стена, с тёмными провалами ртов и огромными, шальными, карими глазищами. Я не узнала себя. Брат не узнал себя. Мы стояли, разглядывая этих незнакомцев, и, наверное, в этот миг впервые ощутили себя кем-то другим — не просто детьми, а персонажами какой-то невероятной истории.
И тут же раздался грохот.
На пороге стояли те самые трое строителей. Они, видимо, зашли за инструментом и застали всю картину. Один из них, молодой ещё мужик, согнулся пополам, держась за колено и сотрясаясь от хохота. Второй, усатый, вытирал глаза рукавом, показывая на нас пальцем. Третий просто сипло выдыхал: «Ну, ребятам. ну, дают!» Они ржали так, что, казалось, стены сейчас затрясутся. И в их смехе не было злости — только дикое, искреннее веселье от того, что посреди рабочего дня им встретились два мучных чертёнка.
Я смотрела на них, потом снова в зеркало, и вдруг мне самой стало невероятно смешно. Брат тоже заулыбался, сверкнув карими глазами на белом лице.
Тут прибежала мама. Увидела нас, увидела мужиков, увидела мучные дорожки на полу и... не заругалась. Только охнула, покачала головой и как-то странно, сквозь слёзы (то ли смеха, то ли отчаяния), выдохнула:
— Ой, робяты... ну вы даёте...
А вечером нас ждала табуретка и отцовская машинка для стрижки.
Я сидела и терпела , как машинка кусает мои волосы , как падают на землю мои светлые пряди, смешиваясь с серой мучной пылью, которую так и не смогли вычесать до конца. Брат сидел рядом, такой же стриженый, и в наших карих глазах плясали смешинки. Мы были наказаны, но внутри нас всё ещё стоял тот грохочущий, добрый хохот строителей, и кружилась в воздухе та самая, пахнущая детством, ржаная мука.