Глава 40
Морозов напрягся, глаза сжались в щелочки, губы что-то шепчут. Он встал, снова сел, снял фуражку, снова надел. Лейтенант готов был броситься в морг и в квартиру преступника прямо сейчас, увидеть документы собственными глазами, идти с уликой на завод, искать скупщика. Володя почувствовал такой прилив сил, которого хватило бы еще на целый рабочий день.
Ему казалось, что если сейчас не пойти, не побежать, не ломать двери, не трясти людей за грудки, — он просто взорвется изнутри. Так редко в работе все вдруг складывалось в ясную, почти идеальную цепочку.
Но холодная логика службы напомнила: нельзя действовать самовольно. Нужен ордер, распоряжение начальства — иначе дело превратится в хаос, а все усилия Варвары — прахом.
Закон сейчас был не помощником, а препятствием. Он ненавидел это состояние — когда правда уже почти в руках, а дотянуться до нее нельзя. Когда ты знаешь, куда идти и что искать, но обязан стоять и ждать, словно на поводке. Но Морозов стоял, он слишком хорошо знал цену незаконной спешки.
Лейтенант тяжело выдохнул, плечи опустились. Варя внимательно смотрела на него, читала в его глазах бурю эмоций, пыталась словом поддержать, но слова застряли где-то между страхом и невозможностью повлиять на солнце, которое уже зашло за горизонт, показывая, что день закончен. И теперь все дела только завтра. И это было самое мучительное — не темнота, не усталость, а осознание, что справедливость сегодня откладывается. Пусть всего на ночь. Но иногда и ночь — слишком долго.
— Значит… — сказал Морозов, наконец. — Завтра встретимся у отдела. Вместе пойдем… сначала в морг, а потом — на квартиру сына Софьи, к скупщику. Ты со мной?
Варя кивнула:
— Да, Володя, я пойду с тобой.
Тревога не ушла — только поменялась на напряженное ожидание. Завтра они будут действовать законно, завтра они смогут сделать все правильно. А Надя, к сожалению, проведет еще одну ночь в тюрьме.
Эта мысль больно кольнула Варю. Она ясно представила холодную камеру, железную койку и девушку, которая засыпает, не зная, услышат ли ее завтра. Поверят ли.
Варя проводила Морозова до калитки. Простились без слов. Он кивнул, быстрым шагом ушел, не оглядываясь.
Она медленно вернулась в дом, вдохнула запах тепла и чего-то вкусного, только сейчас вспомнив, что ничего не ела с утра. Дом будто нарочно дышал спокойствием — печка, чайник, тихие шаги. Как контраст к тому, что творилось у нее внутри.
Женя тихо подошла, обняла:
— Бедный ты мой ребенок!
Варя прижалась к матери, закрыла глаза, глубоко вздохнула, ощущая, как тревога сдавливает грудь.
— Мамочка, я завтра рано уйду, ты Колю предупреди.
Женя погладила дочь по голове:
— Конечно, не тревожься об этом. Я пораньше встану, завтрак тебе приготовлю. Не уходи голодная. И сейчас поешь. Нельзя так.
Внутри Вари все скрутилось узлом: доказательства, смерть, кольцо, Надя, морг, квартира сына Софьи, скупщик. Все это сейчас висело в воздухе, и от одной мысли о завтрашнем дне хотелось бежать, кричать или плакать — а можно было только сидеть в кресле и собирать себя по частям.
Все как после сильного удара: вроде цела, а внутри все разошлось, и не сразу поймешь — где ты, кто ты и за что сейчас держаться.
«Бабушка… скажи, а вдруг… опять что-то пойдет не так? Смогут ли доказать, что это он, а не Надя, задушил Софью Ивановну? И… и Надю отпустят ли из тюрьмы?»
«Смогут, Варя! Отпустят! Трудное это дело для тебя! Но не всегда все просто будет, а это твой первый раз. Тяжело все идет. Ложись и спи спокойно, внучка. Не просто, но сложится!»
Слова прозвучали как приказ и как утешение одновременно.
Утром резко прозвонил будильник — Варя подскочила. Сердце колотилось так, словно она не спала, а бежала кросс.
В комнате было серо, рассвет еще только подбирался к окну, но Варя уже на ногах: быстро натянула платье, не глядя пригладила волосы, схватила сумку и почти бегом вышла из дома.
Дорога до отдела прошла как в тумане. Ни людей, ни домов — только одно чувство: опаздываю.
Она еще не успела войти во двор, как навстречу вышел Морозов.
Лицо осунулось, взгляд тяжелый, чужой. Володя остановился прямо перед ней, медленно снял фуражку, сказал глухо, будто через вату:
— Все, Варя… Мы опоздали.
У Вари внутри что-то оборвалось. Она шагнула ближе.
— Что значит — опоздали? — тихо спросила она. — Володя… что случилось?
Морозов смотрел куда-то мимо нее или даже сквозь нее, будто она была стеклянная.
— Опять опоздали, — повторил он. — Как с Генкой опоздали… так и с Надей опоздали. Нет ее больше.
Эти слова ударили больнее камня. Варя вдруг рванулась к нему, вцепилась в китель, сжала плотную ткань в кулаках.
— Лейтенант! — закричала она, тряся его. — Что случилось?! Что случилось, Володя?!
Морозов вздрогнул. Его взгляд резко прояснился — и в тот же миг он сам схватил Варю за плечи, почти больно, наклонился к ней и закричал в лицо:
— Варя, проснись! Варя! Проснись!
Она дернулась — и резко открыла глаза. Над ней склонилась Женя. Лицо встревоженное, волосы растрепаны, руки все еще держат Варю за плечи.
— Проснулась… слава Богу, — выдохнула она. — Ты кричала во сне, Варя. Прямо громко кричала. Что тебе приснилось? Расскажи! Легче станет.
Варвара несколько секунд молчала, приходя в себя. Сердце колотилось, во рту пересохло. Она глубоко вдохнула, потом еще раз — и вдруг потянулась к матери, крепко обняла ее.
— Все в порядке, мам, — сказала она тихо. — Все хорошо. Это просто сон. Не тревожься.
Но даже прижимаясь к Жене, Варя уже знала: сон этот — не просто так.
И утро, а может быть, и весь день, да не один, будет тяжелым. Женя все еще стояла рядом, разглядывая Варю, будто проверяя — точно ли проснулась, и главное — точно ли все в порядке, как говорит.
— Завтрак готов, — сказала она уже спокойнее. — Иди умывайся, Варюша. Чай остынет.
Варя покачала головой, устало провела ладонью по лицу.
— Мам, я не буду есть. Не лезет… Мне в отдел надо. Я там… — она не договорила, только махнула рукой. — В общем, завтракайте без меня.
Женя сразу выпрямилась, глаза метнули строгий учительский взгляд.
— Не отпущу, — сказала твердо. — Ни шагу из дома без завтрака.
— Мам… — взмолилась Варя. — Я тебя прошу.
— Никаких «мам». Я уже все приготовила. И чай, и варенье, и сырники на столе. И бутерброды тебе с собой собрала — с сыром, как ты любишь. Костромской. Ты думаешь, я не вижу, какая ты? Бледная вся, руки холодные. Вчера не ела весь день. Так нельзя. Знаешь, Варя, дар даром, а о себе забывать нельзя. Иначе никому не поможешь.
Варя вздохнула. Спорить не было ни сил, ни желания. Она медленно спустила ноги с кровати, надела тапки.
— Хорошо… — тихо сказала она. — Поем.
— И бутерброды с собой.
— И бутерброды с собой, — улыбнулась Варвара.
И в этот самый момент появилась бабушка.
— Слушайся мать. Завтракай. И бутерброды бери.
Варя невольно усмехнулась — криво, устало.
— Бабушка, ну и ты туда же…
Евдокия Петровна подошла ближе, внимательно посмотрела на внучку, и взгляд ее стал строгим, совсем не бабушкиным.
— День тяжкий будет, Варя, — сказала она негромко. — На пустой желудок такие дела не делают.
Она помолчала и добавила, уже тише:
— И не одну еще ночь Наде в тюрьме провести придется. Так что силы тебе понадобятся.
Варя опустила глаза. Спор был окончен.
Татьяна Алимова
Если глава понравилась, то вы можете порадовать меня здесь