Он был из тех, кого бабушки у подъезда принимают за хорошего мальчика, высокий, худой, с ясными глазами и негромким голосом. Женщины на съёмочных площадках влюблялись в него поголовно. Режиссёры, увидев первые дубли, говорили Гений.
Но потом этот «хороший мальчик» срывал съёмки, уходил из театров, не попрощавшись, и бросал спектакли за неделю до премьеры.
Пять театров за восемнадцать лет, и отовсюду его либо выгоняли, либо он уходил сам, хлопнув дверью так, что штукатурка сыпалась.
Но начнём мы не с дверей и не со штукатурки. Начнём со свадьбы.
Двадцать первого октября 1963 года в московской квартире режиссёра Александра Бурдонского (внука Сталина, между прочим) гуляли свадьбу. Женился двадцатидвухлетний актёр «Современника» Олег Даль на своей коллеге Нине Дорошиной, которая была старше жениха на семь лет. Последние деньги молодые истратили на обручальные кольца, а на застолье позвали всю труппу.
Ефремов в списке гостей не значился. У его законной жены Покровской на носу были роды, и звать худрука на чужое торжество никто не собирался. Он заявился без приглашения, к тому же навеселе. Дальнейшее сестра Даля, Ираида Ивановна, описывала как сцену, которой позавидовал бы Островский.
Ефремов подтянул невесту к себе, усадил на колени, и при полном зале, не понижая голоса, выдал:
«А любишь ты, лапуля, всё равно меня».
Родня жениха поднялась из-за стола и вышла, не проронив ни слова, а сам Олег, по свидетельству Козакова, попросту исчез. На сколько? Козаков говорил, что на три-четыре дня. Другие вспоминали, что на все две недели. Без скандала, без рукоприкладства, без выяснения отношений. Просто растворился в московской ночи вместе с бутылкой.
Читатель, конечно, спросит, зачем Дорошина вообще согласилась? Она потом и сама жалела.
«Не нужно ничего делать назло другим» - так объясняла эту историю через много лет.
Получалось, что вышла замуж назло Ефремову, а покалечила мальчишку, который её боготворил. Брак продержался считанные недели.
Вот только самое интересное начнётся позже.
Люблино в сорок первом году ещё не вошло в Москву, оставаясь рабочим пригородом за чертой столицы. Здесь 25 мая, за месяц до немецкого вторжения, в семье путейского инженера и школьной учительницы появился на свет второй ребёнок.
Мальчишка рос баскетболистом, бредил авиацией и к выпускному классу твёрдо решил стать военным лётчиком. Медкомиссия этот план зарубила одной строчкой в карточке, порок сердца, и летать запретили.
Тогда Олег пересмотрел маршрут. Где-то в восьмом или девятом классе он проглотил лермонтовского «Героя нашего времени» и загорелся. Если нельзя в кабину истребителя, значит, можно на сцену, а там когда-нибудь сыграть Печорина.
С этой идеей (родители крутили пальцем у виска, потому что парень ко всему ещё и картавил) он в 1959-м переступил порог Щепкинского училища.
Экзаменаторы колебались, но Гоголь и Лермонтов сделали своё дело. Монолог Ноздрёва Даль разыграл с таким куражом, что комиссия забыла и про картавость, и про отсутствие актёрской династии. Его взяли на курс профессора Анненкова, где соседями по аудитории оказались будущие звёзды Виталий Соломин и Михаил Кононов. Анненков потом сокрушался не без иронии:
«Учить мне его, собственно, не пришлось, потому что он с утра до ночи пропадал на съёмочных площадках».
И ведь не привирал. Ещё до получения диплома, в 1962-м, двадцатилетний студент засветился в картине Зархи «Мой младший брат» рядом с Мироновым и Збруевым (все трое ещё зелёные, все трое через несколько лет будут греметь на всю страну).
В 1963-м Даль получил «корочку», и перед ним распахнулся ефремовский «Современник», главный театр оттепели.
Но до свободы Далю было примерно как от Москвы до Луны пешком.
Пять лет он отстоял на вторых ролях и слова не сказал поперёк. Всё изменилось в шестьдесят восьмом, когда в постановке «На дне» ему отдали Ваську Пепла. Козаков вспоминал потом, что Даль на сцене в этой роли будто полыхал изнутри, а Вертинская выразилась ещё жёстче, сказав, что после его ухода из спектакля роль Пепла просто перестала существовать.
В кино тоже дело сдвинулось. военная лента Бирмана «Хроника пикирующего бомбардировщика» 1967 года вынесла его физиономию на экраны всех кинотеатров Союза (забавно, что мечтавший о небе мальчик из Люблино всё-таки сыграл лётчика, пусть и стрелка-радиста).
А читатель, вероятно, уже заметил, что если у Даля всё складывалось, то ненадолго.
Как раз между «Хроникой» и Пеплом он умудрился разругаться с руководством театра. Укатил к Мотылю на съёмки «Жени, Женечки и "Катюши"», не оформив отпуска и не спросив разрешения. Когда спохватился и написал повинное письмо, худсовет «Современника» собрался в составе девяти человек, и только Ефремов с Евстигнеевым да ещё Сергачёв подняли руку, чтобы его вернуть. Шестеро были против, приняли его обратно скрипя зубами.
А в семидесятом, едва Ефремов перешёл во МХАТ, Далю стало нечем дышать в обновлённом «Современнике», и он рванул в Ленинград. Два года промыкался в Театре Ленинского комсомола. Вернулся в Москву, снова прибился к «Современнику» (уже в третий раз!), и опять не ужился.
Девятого марта 1976-го написал заявление об уходе, а в дневнике зафиксировал:
«Сегодня ушёл из театра "Современник". И ничего в душе не отозвалось».
В другом месте дневника он назвал этот театр «террариумом единомышленников» (формулировка стоит аплодисментов, согласитесь).
Анатолий Эфрос позвал его к себе на Малую Бронную в 1977-м. Режиссёр знал, с кем имеет дело, и всё же рискнул. Для тургеневского «Месяца в деревне» ему нужен был Беляев, молодой студент, врывающийся в затхлую усадебную тишину, и Даль, по признанию Эфроса, был на эту роль будто рождён.
Поначалу всё шло хорошо. Эфрос ценил в нём то, что плёнка и сцена одинаково ловили, то есть умение каждый жест наполнить смыслом, прожить секунду так, будто в ней вся жизнь.
Но тот же Эфрос, знавший Даля ещё со Щепкинского (он преподавал там, когда Олег был студентом), предупреждал коллег:
«Замкнут, нервен, нетерпелив. Остроумен до жестокости и непредсказуем».
Невыносимость выражалась, к примеру, в том, что посреди серьёзной сцены Даль мог внезапно снять ботинок и начать гоняться за воображаемой бабочкой, хлопая по стене на глазах у зрителей. Остановить его было невозможно.
Когда же дошло до «Продолжения Дон Жуана» по Радзинскому (Далю отдали заглавную роль, Любшин репетировал Лепорелло), произошло то, что происходило с Далем раз за разом. Однажды утром он просто не явился на репетицию, и на следующее утро тоже, и потом тоже. Без единого слова, без записки и без звонка.
Миронова выдернули на замену в пожарном порядке, Дурова кинули на роль Любшина.
Дуров, не склонный к сантиментам, подвёл итог коротко: «Колючий злюка. Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл».
Веселого во всем этом было мало.
Между тем в кино Даль делал вещи, от которых у людей перехватывало горло. В 1975-м сбылось то, ради чего он когда-то пошёл в актёры. Эфрос позвал его на Печорина в телеверсии лермонтовского романа. Пятнадцать лет мечты, и вот, пожалуйста, камера, мотор.
Через четыре года, в 1979-м, будет снят его Флоризель, ироничный авантюрист из стивенсоновского «Клуба самоубийц», которого страна растащит на цитаты. Но главное случилось в том же году на «Ленфильме», где Виталий Мельников взялся за вампиловскую «Утиную охоту» и переименовал её в «Отпуск в сентябре».
По воспоминаниям Мельникова, в Петрозаводске, где снимали натуру, Даль не выходил из роли круглые сутки. Елизавета, его третья жена (монтажёр, с которой они сошлись ещё на козинцевском «Короле Лире» и были вместе почти десять лет), неотступно ходила за ним по пятам, следя, чтобы он ел, спал, не сорвался.
Мельников потом признавался, что торопился снимать дубль за дублем, боясь спугнуть то, что Даль выдавал перед камерой, потому что плёнка фиксировала нечто куда более глубокое, чем режиссёрские указания.
Фильм приняли в Останкино с комплиментами и тут же положили на полку.
«Момент сейчас неудачный, и международное положение тоже», - объясняли чиновники.
Удобного момента ждали восемь лет, до перестройки. Даль этой премьеры не дождался.
Не скрою от читателя, что актёр тяжело это переживал. Зилов был для него не просто ролью. Человек, задыхающийся от пошлости и вранья, пьющий от бессилия что-либо изменить, мечтающий только об утиной охоте (единственном, что ещё вызывает живое чувство), и это был автопортрет, и Даль это знал. В одном из последних интервью Елизавета Даль называла мужа «человеком без кожи».
Двадцать пятого июля 1980 года не стало Высоцкого. Их связывало многое, и прежде всего общая болезнь.
Оба бежали от тоски в бутылку и вшивали торпеды, оба срывались снова и снова.
Восемь лет назад они вместе провели несколько месяцев в Крыму на съёмках хейфицевского «Плохого хорошего человека» по чеховской «Дуэли» (Даль был Лаевским, рефлексирующим слабаком; Высоцкий, маленький и жилистый, играл антипода фон Корена).
С тех пор дружили. Близкие говорили, что Высоцкий служил для Даля чем-то вроде нравственного ориентира, что ли, камертона.
Когда провожали Высоцкого, Олег стоял среди тысячной толпы на Таганке, а потом вышел покурить с Покровской и Лавровой. Затянулся, нервно усмехнулся и обронил: «Ну, следующим буду я».
Покровская отмахнулась, мол, мрачная далевская шутка, привычное дело. Через полгода, в январе восемьдесят первого, он посвятит Высоцкому стихи и напишет сверху: «Брату».
Дневник Даля за последний год жизни читается как история человека, который не то чтобы торопит конец, но перестал от него прятаться.
В октябрьской записи 1980 года он выводит:
«Стал думать часто о конце. Удручает никчемность. Но хочется драться. Жестоко. Если уж уходить, то уходить в неистовой драке. Изо всех сил стараться сказать всё, о чём думал и думаю. Главное - сделать».
А в конце февраля восемьдесят первого, ночью, на нескольких листках подбил счёт прожитому. Двадцать лет на сцене и перед камерой. Полноценных ролей, за которые не стыдно, набралось двенадцать.
Двенадцать. За двадцать лет на сцене и в кадре.
К этому моменту, читатель, нам пора ответить на вопрос, заданный в заголовке. За что Олег Даль платил такую цену, обходясь без званий, без наград, без покоя, без здоровья?
Где-то в провинции, на очередном творческом вечере, конферансье торжественно объявил его народным артистом. Даль, не моргнув, поднялся на сцену и произнёс свою знаменитую фразу:
«Я вообще-то не народный. У меня нет званий. Я скорее артист инородный».
Публика аплодировала стоя. Функционеры из министерства, напротив, сделали пометку: подобные выступления больше не согласовывать.
Гафт, автор ядовитых эпиграмм на полтеатральной Москвы, и тут не промахнулся: «Все театры Далю надоели…» Но он же потом сокрушался, что с Олегом вышло страшнее некуда, потому что актёр масштаба Гамлета оказался заперт во времени, которому Гамлет был не нужен.
Козаков объяснял иначе: Даль однажды вдохнул воздух раннего ефремовского «Современника», когда театр был живой и свободный, а потом всю жизнь пытался найти что-то похожее и не мог.
Елизавета говорила проще: он не умел притворяться. Ни перед зрителем, ни перед худсоветом, да и перед зеркалом тоже, а когда все вокруг играют в одну игру, и на партсобрании, и в буфете Дома актёра, такая честность обходится дорого.
Под Новый, 1981-й, год Лиза стояла у лифта, ждала мужа. Двери разъехались, и Олег буквально вывалился из кабины, не держась на ногах. Она разворачивалась и уходила от него не один раз за эти десять лет. Но тут ушла окончательно.
В феврале ему позвонили с киевской студии и позвали на пробы к картине «Яблоко на ладони». Первого марта он сел в поезд. Приятелю, встретившему его на вокзале, бросил: «Приехал к тебе умирать».
Утром третьего марта он спустился в гостиничный буфет, перекусил и столкнулся в коридоре с Леонидом Марковым.
«Пойду к себе», - сказал ему Даль будничным тоном и повторил ту же фразу, что на вокзале.
Марков усмехнулся, как усмехался всякий, кто привык к далевскому чёрному юмору. К вечеру дверь номера пришлось ломать. Олега не стало, ему было тридцать девять лет.
Когда об уходе актёра коротко сообщила «Вечерняя Москва» (больше ни одна газета не напечатала ни строчки), на площади перед Малым театром собрались тысячи людей.
Приехали со всей страны прощаться с актёром, у которого не было ни единого звания. Последнее пристанище покупали в складчину, он было самое дешёвое, красное, с оборочками, из которых торчали нитки. Актриса Ирина Алферова запомнила эти нитки на всю жизнь.
На Ваганьковском, где прошло прощание, землекопы наткнулись на чужое захоронение, на удивление хорошо сохранившееся. Там покоилась балерина, тоже ушедшая молодой, тридцати лет от роду. Трогать её не стали, а для Даля вырыли место рядом, в той же ограде.
Памятники ему и Высоцкому, лежащему по соседству, поставили в один и тот же день.