«Обленилась совсем, делами займись», — сурово и презрительно скомандовал Борис, поправляя перед большим зеркалом в прихожей безупречно повязанный галстук. Он собирался на торжество, на пышный юбилей к дальним родственникам, куда Анну, свою законную жену, брать категорически отказался. Сослался на то, что она выглядит слишком уставшей, одета не по случаю, да и вообще — негоже показываться на людях с таким потухшим, безрадостным взглядом.
Анна молча стояла, прислонившись к дверному косяку. В груди разливалась тяжелая, свинцовая горечь, безжалостно перехватывающая дыхание. Она смотрела на мужчину, с которым прожила пятнадцать долгих лет, и с ужасом понимала, что едва узнает его. Куда бесследно исчез тот заботливый, внимательный юноша, который когда-то носил её на руках и клялся любить в горе и в радости? Сейчас перед ней стоял совершенно чужой, холодный человек, безраздельно уверенный в собственной исключительности и своем праве распоряжаться её судьбой.
Хлопнула тяжелая входная дверь. Звук этот, резкий и окончательный, словно подвел черту под долгими годами её безропотного служения. Анна осталась совершенно одна в просторной, безукоризненно чистой квартире, которую она сама же изо дня в день намывала, начищала, превращая в уютное, теплое гнездышко для них двоих. И вот теперь, в награду за все труды, ей бросают в лицо, что она обленилась.
Женщина медленно, словно во сне, прошла на кухню, опустилась на стул и закрыла лицо дрожащими руками. Слезы, которые она так старательно и мучительно сдерживала при муже, наконец-то прорвались наружу безудержным потоком. Это были слезы глубокой обиды, горького разочарования и какой-то бесконечной, беспросветной душевной усталости. Вся её жизнь в последние годы состояла исключительно из стирки, готовки, бесконечной уборки и тягостного ожидания. Ожидания того краткого мига, когда Борис соизволит обратить на неё свое драгоценное внимание, когда скажет хоть одно доброе слово, когда просто улыбнется, как раньше. Но вместо этого — лишь сухие упреки, вечное недовольство и мелочные придирки.
«Делами займись», — жестоким эхом вновь и вновь звучали в голове его прощальные слова.
Анна глубоко вздохнула, вытерла мокрые щеки краем домашнего передника и решительно поднялась. Хорошо, она действительно займется делами. Но только совершенно не теми, которых так высокомерно ждал от нее муж. Не будет она сегодня покорно гладить его рубашки, не станет натирать полы до зеркального блеска и стоять у плиты. Она займется делом, о котором забыла на долгие годы. Она займется собой.
Повинуясь внезапному, непреодолимому порыву, Анна направилась в спальню. Там, в самом дальнем и темном углу огромного дубового шкафа, хранилась её старая, давно похороненная мечта. Она встала на цыпочки и с трудом достала с верхней полки тяжелую картонную коробку, перевязанную выцветшей лентой. Сдув с нее тонкий слой пыли, Анна осторожно, словно боясь спугнуть воспоминания, открыла крышку.
Внутри аккуратными стопками лежали выкройки. Сотни бумажных выкроек, карандашных набросков, лоскутков струящейся ткани, катушек разноцветных шелковых ниток. Когда-то, в прошлой, словно вовсе не её жизни, Анна страстно мечтала шить наряды. Не просто повседневную одежду, а настоящие произведения искусства, способные преобразить любую женщину, подарить ей уверенность в своей красоте и подлинную радость. Она окончила курсы кройки и шитья с отличием, и её наставница, строгая, но мудрая женщина, пророчила способной ученице большое, светлое будущее.
Но потом в её жизни появился Борис. Сначала были красивые ухаживания, пышная свадьба, радостное обустройство совместного быта. Борис властно требовал к себе безраздельного внимания, идеального порядка, горячих ужинов из трех блюд. Ему категорически не нравилось, когда по дому были разложены отрезы ткани, его раздражал мерный стрекот швейной машинки по вечерам — он жаловался, что это мешает ему отдыхать после службы. И Анна, как любящая жена, уступила. Сложила свою прекрасную мечту в тесную картонную коробку и спрятала подальше, чтобы не злить любимого супруга.
Она трепетно достала из коробки старый эскиз — легкое, струящееся платье глубокого небесного цвета. Анна закрыла глаза, живо и ярко представляя, как этот наряд смотрелся бы в реальности, как мягко ткань облегала бы фигуру. Пальцы сами потянулись к отрезу гладкого, прохладного шелка, купленного давным-давно на отложенные копейки и так и не дождавшегося своего звездного часа.
Внезапно в тишине квартиры раздался резкий дверной звонок. Анна испуганно вздрогнула, выронив ткань. Неужели Борис вернулся? Что-то забыл? Сердце тревожно забилось, привычный, удушливый страх перед недовольством мужа ледяной хваткой сжал горло. Она поспешно сунула коробку обратно в недра шкафа, пригладила волосы и побежала открывать.
На пороге стояла нежданная, но спасительная гостья — её старшая сестра, Надежда. В отличие от тихой, мягкой и покорной Анны, Надежда всегда отличалась весьма решительным нравом, независимым характером и острым на словцо языком. Она с порога окинула младшую сестру цепким, внимательным взглядом, безошибочно считывая покрасневшие глаза и следы недавних горьких слез.
— Ну, здравствуй, пропащая душа, — звонко проговорила Надежда, уверенно проходя в квартиру. — Явилась не запылилась. Звоню тебе все утро, звоню — трубку не берешь. Что опять стряслось в вашем благородном семействе? Опять твой ненаглядный всю кровь выпил?
Анна виновато опустила глаза, не в силах вынести прямого, проницательного взгляда сестры.
— Он на торжество уехал... К родне своей, на юбилей.
— А ты почему дома кукуешь? В роли безответной золушки осталась? — Надежда решительно сняла легкий плащ и прошла прямиком на кухню, по-хозяйски ставя пузатый чайник на плиту. — А ну-ка садись и рассказывай. И только не вздумай снова выгораживать своего домашнего тирана. Я вас насквозь вижу.
И Анна, не выдержав участия, сорвалась. Она рассказала всё. Выплеснула со слезами всю ту боль, что тяжелым камнем копилась на душе долгими годами. Рассказала про обидные, ранящие в самое сердце слова, про холодное одиночество вдвоем, про то, как день за днем, капля за каплей растворялась в чужих желаниях, безвозвратно теряя саму себя. Надежда слушала очень внимательно, не перебивая, лишь изредка сурово поджимая губы и сокрушенно качая головой.
— Знаешь, сестренка, — задумчиво и как-то непривычно тихо произнесла она, когда Анна наконец закончила свой сбивчивый, полный отчаяния рассказ. — А ведь твой муженек в одном прав. Тебе действительно давно пора заняться делом.
Анна от неожиданности удивленно вскинула заплаканные глаза. Уж от кого-кого, а от свободолюбивой сестры она никак не ожидала услышать слова поддержки в адрес Бориса.
— Заняться делом, — жестко и с нажимом повторила Надежда, наливая в чашки крепкий ароматный чай. — Но только, ради всего святого, не очередной уборкой его холостяцкой берлоги! Тебе нужно срочно вспомнить, кто ты есть на самом деле. Я видела в прихожей на полу листки... Твои старые эскизы. Ты их, видимо, в панике выронила, когда бежала мне дверь открывать.
Анна густо покраснела, чувствуя себя пойманной с поличным школьницей.
— Аня, у тебя же поистине золотые руки, — голос Надежды внезапно смягчился, наполнился неподдельной теплотой. — Ты невероятно талантлива. Зачем, скажи на милость, ты добровольно зарыла свой чудесный дар в землю? И ради кого? Ради человека, который даже не способен сказать тебе элементарное «спасибо» за свежую рубашку? Хватит быть бесправной прислугой в собственном доме. Пора, девочка моя, становиться полноправной хозяйкой своей судьбы.
Слова сестры падали тяжело и веско, словно спасительные камни, пробивая широкую брешь в той глухой, непроницаемой стене отчаяния, которую Анна выстроила вокруг себя за долгие годы замужества. Женщина перевела взгляд на свои руки — тонкие, привыкшие к тяжелой домашней работе, огрубевшие от воды и чистящих средств, но все еще хранящие в кончиках пальцев память о нежности шелка и благородстве бархата.
— Но с чего же мне начать? — тихо и робко спросила она, и в её сорванном голосе впервые за очень долгое время прозвучала не привычная покорность судьбе, а живая, трепетная надежда.
— Начнем с малого, но самого главного, — решительно и безапелляционно заявила Надежда, хлопнув ладонью по столу. — Мы достанем твою старую машинку. И мы сошьем тебе платье. То самое, небесное, с эскиза. Такое платье, надев которое, ты снова почувствуешь себя настоящей королевой. А вот потом... потом мы крепко подумаем, как заставить твой талант работать на тебя, а не пылиться в шкафу.
Весь остаток этого долгого дня сестры провели за кропотливой, но упоительной работой. Тихая квартира наполнилась давно забытым, уютным и ритмичным стрекотом старенькой швейной машинки. Анна увлеченно кроила, сметала детали, ровно строчила швы. И с каждым новым стежком, с каждой готовой деталью будущего великолепного наряда, в ней словно оттаивала и просыпалась та прежняя, живая, смеющаяся и увлеченная девушка, которую она так старательно прятала от всего мира и от самой себя.
Ближе к полуночи в коридоре раздался громкий скрежет ключа в замочной скважине. Борис вернулся с торжества. Он был изрядно навеселе, от его костюма густо пахло дорогим парфюмом, чужим шумным праздником и самодовольством.
— Анна! — громко и властно позвал он из прихожей, даже не разуваясь. — Почему свет в коридоре не горит? Где мой поздний ужин? Я зверски голоден, неси все на стол!
Не дождавшись привычного суетливого ответа, он грузно прошел в гостиную и внезапно замер на пороге, словно споткнувшись о невидимую преграду. Посреди комнаты, ярко освещенной светом хрустальной люстры, стояла его жена. Но это была совершенно не та покорная, бледная, сутулая женщина, которую он с пренебрежением оставил утром.
На Анне было удивительной, завораживающей красоты платье небесного цвета, которое идеально, словно вторая кожа, подчеркивало её статную фигуру. Русые волосы были небрежно, но элегантно распущены по плечам, щеки пылали румянцем, а глаза блестели лихорадочным, но торжествующим, ярким огнем. А чуть позади, сложив руки на груди, стояла сестра Надежда, всем своим независимым видом выражая полную готовность дать решительный отпор любому слову.
— Что здесь происходит? — опешил Борис, моргая и переводя совершенно непонимающий взгляд с одной женщины на другую. Хмель мгновенно выветрился из его головы. — Что это еще за домашний маскарад?
Анна сделала ровный, уверенный шаг вперед. Впервые за многие годы совместной жизни она не опустила виновато глаза под его тяжелым, давящим взглядом.
— Я занялась делом, Борис, — абсолютно спокойно, без малейшей тени дрожи в голосе ответила она. — Как ты мне утром и велел. И знаешь... мне это очень понравилось.
Борис стоял посреди комнаты, словно громом пораженный. Привычный, устоявшийся уклад его жизни с оглушительным треском рушился прямо на глазах.
— Какое еще дело? — процедил он сквозь зубы, добела сжимая кулаки. — Тряпки кроить? Ты посмотри на себя, вырядилась, как на ярмарку! Дом не убран, ужина горячего нет, а она в шелках перед зеркалами красуется!
Надежда решительно шагнула вперед, заслоняя собой младшую сестру.
— А ну, поубавь спесь, зятек, — звонко и без тени страха одернула она мужчину. — Жена у тебя — красавица, каких еще поискать нужно, а ты из нее прислугу бесплатную сделал, слова доброго годами не скажешь.
— Не лезь в нашу семью! — рявкнул Борис, стремительно багровея от нахлынувшего гнева. — Анна, немедленно сними это шутовское платье и накрой на стол! Я устал с дороги, я есть хочу!
Анна глубоко вздохнула. Еще вчера от этого властного, не терпящего возражений окрика она бы боязливо сжалась в комок и бросилась на кухню греть тарелки. Но сейчас, чувствуя на своих плечах прохладный, струящийся шелк, созданный ее собственными руками, она ощущала невиданную прежде внутреннюю силу.
— Ужин на плите, — ровным, ледяным голосом ответила она, глядя мужу прямо в глаза. — Разогреешь сам. А платье я не сниму. Оно мне по душе.
Борис задохнулся от возмущения. Он тяжело задышал, смерил жену уничтожающим, злым взглядом, но, так и не найдя подходящих слов для ответа на подобную неслыханную дерзость, круто развернулся и ушел в спальню, с силой захлопнув за собой дубовую дверь.
Надежда ободряюще сжала дрожащую руку сестры.
— Умница, девочка моя, — горячо зашептала она. — Первый шаг сделан. Главное теперь — ни за что не отступай назад.
Той ночью Анна очень долго не могла уснуть. Она лежала на самом краю широкой кровати, напряженно вслушиваясь в тяжелое, прерывистое дыхание мужа, и с горечью думала о своей загубленной молодости. О долгих годах, бездумно потраченных на угождение человеку, который не ценил в ней ровным счетом ничего, кроме молчаливого удобства. Утром Борис встал мрачнее грозовой тучи. Он демонстративно и громко гремел посудой на кухне, всем своим видом выражая глубочайшую, смертельную обиду. Анна не проронила ни единого слова в ответ на этот немой упрек. Она спокойно выпила свой утренний чай и, дождавшись ухода мужа на службу, вновь достала из шкафа заветную коробку с выкройками.
Сегодня ей предстоял необычайно важный день. Надежда, уходя накануне, вскользь обмолвилась, что одной ее хорошей знакомой, женщине весьма обеспеченной и уважаемой в городе, срочно требуется роскошный наряд для грядущего большого торжества. Местные портнихи не брались за сложный заказ, сроки поджимали, и Надежда, недолго думая, смело предложила кандидатуру Анны.
— Ты обязательно справишься, я в тебя безгранично верю, — сказала сестра на прощание. — Это твой шанс доказать себе и всему свету, чего ты стоишь на самом деле.
Анна разложила на большом обеденном столе чистые листы бумаги. Руки привычно потянулись к грифельному карандашу, и в голове тут же начали рождаться все новые и новые прекрасные образы. Она нарисует такое платье, от которого захватит дух! К полудню в прихожей раздался заливистый звонок. На пороге стояла та самая знакомая Надежды — дородная, величественная дама с проницательным, цепким взглядом темных глаз.
— Здравствуй, милая, — певуче произнесла гостья, величественно проплывая в гостиную. — Надя мне все уши прожужжала о твоем невероятном даре. Ну, показывай, чем порадуешь немолодую женщину.
Анна с внутренним трепетом разложила перед ней свои свежие рисунки. Дама долго и невероятно придирчиво рассматривала наброски, водила по бумаге пухлым пальцем в тяжелых перстнях, задавала множество вопросов о качестве тканей и тонкостях отделки. Наконец, ее строгое, надменное лицо неожиданно озарилось теплой, искренней улыбкой.
— А знаешь, девочка, в этом определенно что-то есть. Живое, настоящее, дышащее... Совсем не то, что штампуют в этих бездушных городских мастерских. Беру не глядя! Вот тебе щедрый задаток на бархат и кружева. Справишься за одну неделю?
— Справлюсь, — твердо ответила Анна, чувствуя, как за ее спиной словно вырастают невидимые, но сильные крылья.
Всю следующую неделю их просторная квартира напоминала настоящую пошивочную мастерскую. Повсюду лежали отрезы драгоценного, тяжелого бархата цвета спелой вишни, сверкали на свету катушки шелковых ниток, непрерывно и радостно стучала стальная игла старенькой машинки. Анна совершенно забыла обо всем на свете. Она спала от силы по четыре часа в сутки, питалась на ходу сухими крохами, но при этом чувствовала себя невероятно, ослепительно счастливой. Она была до краев наполнена живительной энергией чистого творчества.
Борис приходил в настоящее бешенство. Он возвращался со службы в неубранный должным образом дом, где пахло не наваристым мясным борщом, а горячим металлом утюга и свежей, нетронутой тканью. Он устраивал громогласные, безобразные скандалы, властно требовал немедленно прекратить это "сумасбродство", грозил собственными руками вышвырнуть швейную машинку на лестничную клетку. Но Анна оставалась глуха к его угрозам. Она научилась не замечать его слепой ярости, пропускать мимо ушей ядовитые, злые упреки. Она самозабвенно шила.
И вот, наконец, наступил долгожданный день примерки. Заказчица пришла точно в назначенное время, с помощью Анны облачилась в готовый наряд и надолго замерла перед большим напольным зеркалом. Платье сидело поистине безупречно. Темно-вишневый бархат мягкими, тяжелыми складками спадал до самого пола, выгодно подчеркивая все достоинства статной фигуры и умело, деликатно скрывая возрастные недостатки. Женщина словно преобразилась изнутри, помолодела на добрый десяток лет, ее уставшие глаза засияли неподдельным, девичьим восторгом.
— Аннушка, золотая моя! — восторженно воскликнула она, всплеснув унизанными кольцами руками. — Да ты же настоящая кудесница! Я в жизни своей не носила ничего прекраснее и удобнее. Завтра же расскажу о тебе всем своим знакомым дамам. Отбоя от заказчиц у тебя не будет, помяни мое верное слово!
Щедро расплатившись и оставив богатый подарок поверх оговоренной суммы, дама упорхнула, оставив Анну наедине со своим первым, настоящим жизненным триумфом. Женщина сидела на краешке дивана, бережно сжимая в огрубевших ладонях заработанные деньги — самые первые деньги, которые она получила за свой собственный, честный труд. Это были не просто шуршащие бумажки, это было неоспоримое доказательство ее самостоятельности, ее священного права на свою собственную, отдельную судьбу.
Вечером Борис вернулся домой в особенно скверном расположении духа. На службе у него случилась крупная размолвка с начальством, и он мстительно рассчитывал сорвать накопившуюся злость на безропотной жене. Войдя в гостиную, он ожидал увидеть привычный хаос из ниток и лоскутов, но комната встретила его идеальной чистотой. Анна сидела у распахнутого окна, удивительно спокойная, умиротворенная, с легкой, почти неуловимой улыбкой на губах. А с кухни доносился давно забытый, дразнящий аромат запеченного с пряностями мяса.
— Наконец-то взялась за ум, — самодовольно хмыкнул Борис, небрежно бросая пиджак на кресло. — Давно бы так. А то развела тут балаган. Накрывай на стол, я голоден как волк.
Анна медленно поднялась со своего места, подошла к мужу вплотную и посмотрела ему прямо в глаза. Во взгляде ее не было ни былого страха, ни привычной покорности — лишь абсолютно спокойная, холодная и непреклонная уверенность в себе.
— Ужин на столе, Борис, — ровно и четко произнесла она. — Я приготовила его в последний раз.
Борис замер, так и не донеся тяжелую серебряную вилку до рта. В просторной, безукоризненно чистой гостиной повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь мерным, равнодушным тиканьем старинных настенных часов. Слова жены прозвучали настолько обыденно и ровно, что его разум отказывался воспринимать их истинный, пугающий смысл.
— Что ты сейчас сказала? — хрипло выдавил он, наконец обретя дар речи. Вилка со звоном опустилась на фарфоровую тарелку. — В последний раз? Ты в своем уме, женщина? Устала кроить свои тряпки и решила, что можно безнаказанно дерзить мужу?
Анна не отвела взгляда. Ее глаза, в которых долгие годы плескались лишь затаенный страх и безмолвная покорность, теперь смотрели ясно, твердо и пугающе спокойно. Она плавно, с каким-то новым, незнакомым ему достоинством обошла обеденный стол и молча указала рукой в сторону темной прихожей.
Только сейчас, приглядевшись, Борис заметил у входной двери два туго набитых дорожных баула.
— Я говорю то, что должна была сказать очень давно, — голос Анны звучал на удивление звонко и чисто, словно весенний ручей, пробившийся сквозь толщу мерзлой земли. — Я ухожу от тебя, Борис.
Лицо мужчины стремительно пошло красными, некрасивыми пятнами. Жилы на шее вздулись от подступающей, удушливой ярости, смешанной с внезапным, липким страхом потери привычного удобства.
— Ты... ты бросаешь меня? Своего законного супруга? — он резко вскочил из-за стола, едва не опрокинув стул. — И ради чего? Из-за каких-то ниток и иголок? Да кому ты нужна, кроме меня! Поиграешь в портниху, изголодаешься без моего жалованья и через неделю приползешь обратно, на коленях умоляя пустить тебя на порог!
Анна лишь снисходительно, едва заметно улыбнулась. В этой жалкой, гневной тираде она услышала лишь уязвленную гордость человека, у которого внезапно отобрали любимую, безотказную игрушку.
— Посмотри на это, — она неспешно достала из кармана своего нового наряда плотный бумажный конверт и бросила его на белоснежную скатерть. Из конверта веером рассыпались крупные, хрустящие денежные купюры. — Это мое первое вознаграждение. Мой собственный, честный труд, который высоко ценят люди. И это только самое начало моего пути.
Борис ошарашенно, словно завороженный, уставился на деньги, будто они могли обжечь его взгляд. В его прищуренных глазах впервые промелькнуло не привычное высокомерное презрение, а самое настоящее, неподдельное смятение. Он всю жизнь был свято уверен, что его жена — существо слабое, никчемное, всецело зависящее от его благосклонности и его кошелька. И вдруг эта удобная, незыблемая картина мира разлетелась в мелкие дребезги прямо на его глазах.
— Я ухожу не к иголкам, Борис, — тихо, но веско произнесла Анна, поворачиваясь к выходу. — Я ухожу к самой себе. К той живой душе, которую ты едва не загубил своим холодным равнодушием. Прощай.
Она накинула на плечи легкое светлое пальто, подхватила тяжелые баулы — и искренне удивилась, какими невесомыми, почти пушинками, они ей показались. Борис так и остался стоять у накрытого стола, словно обратившись в соляной столб, не в силах произнести ни единого слова, ни единого звука на прощание. Тяжелая входная дверь гулко захлопнулась за ней, отсекая мрачное прошлое, словно острыми портновскими ножницами.
Выйдя на улицу, Анна жадно вдохнула прохладный, напоенный ароматами цветущих лип вечерний воздух. Впереди ее ждала полная неизвестность, но впервые за долгие годы в груди не было гнетущего страха. Там, словно птица в распахнутой клетке, трепетала сладкая, опьяняющая свобода.
Прошло полгода. Ранняя, звонкая весна полноправно вступила в свои права, щедро заливая улицы города теплым, золотистым светом.
Анна стояла посреди просторной, залитой солнцем светлой горницы на втором этаже старинного купеческого дома. Это была ее собственная, настоящая швейная мастерская — место, о котором она так страстно мечтала долгими, бессонными ночами. По стенам тянулись высокие дубовые полки, доверху заставленные рулонами самых невероятных, сказочных тканей. Здесь благородно, глубоко мерцал тяжелый шелк цвета ночного неба, там пенилось легчайшее, словно утренний туман, белоснежное кружево, чуть поодаль гордо переливался изумрудный, словно весенняя трава, мягкий бархат. Повсюду стояли деревянные манекены, на которых прямо сейчас, стежок за стежком, рождались новые, неповторимые наряды для самых взыскательных барышень города.
В дубовую дверь тихонько постучали, и на пороге появилась верная Надежда. В руках она бережно, словно драгоценность, держала расписной поднос с пузатым медным чайником и румяными, пышущими жаром сладкими пирогами.
— Ну как ты тут, неутомимая труженица моя? — ласково и певуче спросила старшая сестра, аккуратно ставя поднос на небольшой круглый столик, накрытый льняной скатертью. — Опять с самого раннего рассвета на ногах? Поберегла бы себя, Аннушка.
— Наденька, душа моя родная, — Анна радостно, со звонким смехом обняла сестру, отрываясь от работы. — Да я же усталости теперь совсем не ведаю! Знаешь, ко мне сегодня утром пожаловала супруга самого градоначальника! Слезно просила сшить ей особенный наряд для грядущего весеннего бала. Сказала, что в нашем обществе нынче только и разговоров, что о моих платьях.
Надежда украдкой смахнула набежавшую светлую слезу нежности и гордости, глядя на младшую сестру. Перед ней стояла совершенно преобразившаяся женщина. Не та забитая, уставшая тень с вечно потухшим взором, а настоящая красавица, цветущая, уверенная в своем даре мастерица, чье славное имя теперь с огромным уважением передавали из уст в уста самые знатные дамы. Лицо Анны светилось внутренним, теплым светом, русые волосы были уложены в красивую, высокую прическу, а на губах играла счастливая, безмятежная улыбка.
Вечером, когда последняя восторженная гостья покинула уютную мастерскую, забрав свой готовый наряд, Анна осталась совершенно одна. В комнате пахло горячим утюгом, свежезаваренным травяным чаем и едва уловимым ароматом дорогих духов, оставшимся от заказчиц.
Она неспешно подошла к большому, распахнутому настежь окну, подставив лицо свежему, вечернему ветру. Где-то вдалеке, на городской площади, тихо и проникновенно играла уличная скрипка.
Анна закрыла глаза и улыбнулась своим мыслям. Она внезапно вспомнила тот роковой, перевернувший всю ее жизнь день, когда недовольный муж бросил ей в лицо злые, обидные слова: «Обленилась совсем, делами займись».
Что ж, она вняла его суровому совету. Она действительно занялась самым важным, самым главным делом во всей своей жизни. Она взяла в руки тонкую иглу, прочную нить и сшила себе совершенно новую судьбу. Судьбу яркую, надежную, скроенную точно по ее меркам, без единого кривого или гнилого стежка. И теперь в ее возрожденной душе, некогда погруженной в беспросветный мрак, наконец-то во весь голос звучала светлая, торжествующая и прекрасная мелодия. Мелодия ее собственной, счастливой жизни.
