Чайник свистел уже вторую минуту. Я стояла у окна, вглядываясь в серый двор, и чувствовала, как пальцы намертво вцепились в подоконник. Пятый этаж. Внизу — пустой асфальт и иномарка мужа, которая должна была уехать еще в семь утра.
Щелчок замка прозвучал как выстрел. Я даже не вздрогнула. Мама всегда входила так, будто у нее есть полное право.
— Опять окна не мыла? — её голос, скрипучий, как старая половица, врезался в тишину.
Она прошла вглубь квартиры, не разуваясь. Сразу в спальню. Я не успела даже развернуться, как услышала короткий вдох.
На кровати, прямо поверх покрывала, лежала папка. Синяя. С документами, которые я два часа назад перепрятала из сейфа, чтобы успеть дочитать до прихода Андрея.
Мама стояла над кроватью. Её пальцы, унизанные дешевыми кольцами, уже касались края папки.
— Что это? — спросила она. Голос стал тише, почти вкрадчивым.
— Не трогай, мам. Уходи.
— Лида, — она медленно повернулась. В глазах — то самое выражение, которое я ненавидела с детства: смесь жалости и превосходства. — Пять лет. Ты пять лет водишь его за нос. Ты думаешь, он слепой?
Я почувствовала, как к горлу подкатывает холод.
— Он не знает. И не узнает.
— Он уже знает.
Она бросила папку на пол. Листы разлетелись веером. Фотографии, справки, выписки из банковских счетов — всё то, что я собирала по крупицам, скрывая свою «вторую жизнь», свои долги перед чужими людьми, которые были намного страшнее любого кредита.
— Откуда? — мой голос сорвался на шепот.
Мама усмехнулась. Села на край кровати, поправляя юбку.
— Вчера вечером я встретила его в магазине. Он выглядел... иначе. Знаешь, как человек, который перестал верить в сказки? Он спросил меня про твоего отца. Про то, где на самом деле оказались деньги с продажи бабушкиной квартиры.
Я замерла. Вся моя выстроенная за пять лет башня из лжи пошатнулась. Я думала, он следит за моей верностью, за моим графиком, за моими звонками. Но он пошел по другому пути. Он начал копать в мое прошлое.
— Где он сейчас? — спросила я.
— Где-то рядом, — она посмотрела на часы. — Скоро будет здесь. Сказал, что хочет завершить этот «спектакль».
Я бросилась к окну. Машина. Опять машина. Андрей медленно выходил из неё, не глядя на окна. В руках — небольшая спортивная сумка. Не для вещей. Для... чего-то другого.
— Он не уйдет, Лида, — сказала мать за спиной. — Он пришел за тем, что ты украла у него. И дело не в деньгах.
Я обернулась. Мама сидела, сложив руки на коленях, как будто мы обсуждали погоду. Она достала из кармана свой телефон и положила на тумбочку.
— Я всё рассказала ему сама, — добавила она, глядя в окно. — Позавчера. За хороший процент от того, что ты спрятала.
В двери повернулся ключ. Тяжело, с натугой.
Я поняла: меня предали не ради справедливости. Меня продали за цену, которой хватило бы на ремонт её дачи.
— Привет, — голос Андрея раздался из прихожей. Спокойный, ровный, мертвый.
Он вошел в спальню. Посмотрел на разбросанные бумаги. Потом на меня. Потом на мою мать.
— Ну что, Лида, — он снял куртку и аккуратно повесил её на спинку стула. — Будем играть честно или продолжим делать вид, что мы семья?
Я посмотрела на них двоих. В этот момент в комнате пахло не чаем, а сырой штукатуркой и страхом. Я поняла, что у меня нет выхода.
Я просто села на пол и начала собирать листы.
— Деньги в ячейке, — сказала я, глядя в одну точку. — Ключ у тебя в кармане куртки. Ты его уже забрал, когда я была в душе, правда?
Андрей улыбнулся. Это была не улыбка мужа. Это была улыбка кредитора.
— Умница, — ответил он. — Собирайся. Нам нужно съездить в банк.
Мама встала, поправила прическу и пошла к выходу.
— Я подожду в машине, — бросила она, не оглядываясь. — Лида, не забудь запереть дверь.
Я осталась одна в комнате. Тишина давила на уши. Я посмотрела на пустую кровать. Пять лет лжи стоили того, чтобы хотя бы раз почувствовать себя свободной от их ожиданий. Даже если эта свобода теперь означала полный ноль на счету и пустую квартиру.
Я встала, взяла сумочку и пошла к двери. В коридоре было темно. Андрей стоял у порога, ожидая.
— Идем? — спросил он.
Я просто кивнула. Сказка закончилась. Началась реальность, в которой я наконец-то перестала быть той, кем они меня хотели видеть.
