Меня зовут Галина. Мне 47 лет. И я хочу рассказать вам то, о чём молчу уже четыре года.
Не для жалости. Нет.Для того, чтобы вы посмотрели на своих детей сегодня вечером. Внимательно.
Мой сын был самым обычным мальчиком.
Вот что самое страшное в этой истории. Не было никаких знаков, которые я игнорировала. Не было криков, битой посуды, приводов в полицию. Костя был — немного тихим, немного замкнутым, любил компьютер, любил пиццу с грибами, смешно смеялся над тупыми видео на ютубе.
Отец ушёл, когда Косте было одиннадцать. Не с грохотом — тихо ушёл, к другой женщине, в другой район. Алименты платил, иногда брал сына на выходные. Костя возвращался молчаливый, я не спрашивала — думала, переходный возраст, пройдёт.
Не спросила. Первая моя ошибка.
В шестнадцать он начал пропадать.
Не надолго — на вечер, на ночь. Говорил: у друга ночую. Я знала этого друга — Лёша, нормальный парень, мама работала в школе. Я успокаивала себя этим.
Потом появились деньги. Небольшие, но откуда-то. Я спросила один раз — он сказал, что помогал кому-то с переездом. Я кивнула.
Поверила. Вторая ошибка.
В семнадцать он бросил одиннадцатый класс за два месяца до конца. Просто перестал ходить. Я узнала от классной руководительницы — не от него.
Мы поругались тогда страшно. Он кричал, что я ничего не понимаю, что школа — это тюрьма, что у него есть планы. Я кричала про аттестат, про будущее, про то, что я надрываюсь на двух работах ради него.
Он хлопнул дверью и ушёл.
Вернулся через три дня — как ни в чём не бывало, сел есть суп. Я промолчала. Побоялась снова его потерять.
Это третья моя ошибка.
В восемнадцать он стал чужим.
Не злым, не грубым — просто чужим. Приходил поздно, уходил рано. На вопросы отвечал односложно. Иногда я слышала, как он смеётся в своей комнате — в телефон, с кем-то. Я стояла за дверью и радовалась, что ему хорошо.
Я не знала с кем он смеётся.
Не спросила. Не зашла. Думала — взрослый, имеет право на личное.
Имеет. Но я имела право и должна была всё знать.
Звонок был в шесть утра.
Я сразу поняла, что что-то случилось — нормальные люди в шесть утра не звонят. Незнакомый мужской голос сказал, что он следователь. Что Константин Морозов задержан. Что мне нужно приехать.
Я помню, как сидела на кровати и смотрела на свои тапочки. Долго смотрела. Потом встала, умылась, оделась. Зачем-то накрасила губы.
В коридоре увидела его кроссовки у двери. Старые, со сбитым носком. Я купила ему новые ещё в августе, он так и не начал носить.
Вот тут я заплакала.
Что он сделал?
Они с двумя знакомыми парнями грабили людей. Не с оружием — просто окружали, угрожали, отбирали телефоны. Семь эпизодов за четыре месяца. Костя был не организатором — просто шёл вместе. «Просто стоял рядом», как он потом говорил.
Суд это не волновало.
Четыре года. Ему было девятнадцать.
На суде я смотрела на него и искала своего мальчика.
Он сидел прямо, не плакал. Только один раз посмотрел на меня — быстро, почти случайно — и отвернулся. В этом взгляде было что-то, что я не могу описать словами до сих пор.
Может, стыд. Может, просьба о прощении. Может, он просто проверял — здесь ли я.
Я была здесь. Я всегда была здесь.
Вот только где я была, когда он выбирал?
Я езжу на свидания раз в месяц.
Три часа на электричке, потом автобус. Беру передачу — сладкое, он любит халву. Мы сидим за столом, разговариваем про ерунду. Про погоду. Про книги, которые ему разрешают читать. Про то, как я. Про то, как он.
Про главное — молчим. Не умеем пока.
Но в прошлый раз, уже перед концом свидания, он вдруг сказал:
— Мам, ты не виновата.Не вини себя.
Я кивнула. Улыбнулась. Подождала пока выйду за ворота.
И разревелась так, что охранник на проходной спросил, всё ли в порядке.
Я не знаю, виновата я или нет.
Наверное, это вопрос, на который нет честного ответа.
Я знаю другое: есть момент — он у каждого родителя есть — когда ребёнок ещё не сломался, но уже идёт к этому. И в этот момент нужно не бояться быть неудобной. Задать вопрос, даже если не хочет отвечать. Войти в комнату, даже если закрыта. Поругаться, даже если страшно потерять.
Потерять можно по-разному.
Я думала, что сохраняю его — давала пространство, не давила, доверяла.
Оказалось, просто не смотрела правде в глаза.
Костя выйдет через полтора года. Ему будет двадцать три.
Я уже купила новые кроссовки. Его размер. Сорок третий.
Они стоят в коридоре.
Ждут.
Посмотрите сегодня на своих детей. Не в телефон — на них.