— Катюш, я тут подумала — поживу у вас пока. Временно. Ремонт у меня, сама понимаешь.
Катя стояла в дверях собственной квартиры с пакетом из магазина в руках. Вчера была свадьба. Вчера. Конфетти ещё не успели вымести из прихожей.
За спиной свекрови — два огромных баула, клетчатых, таких, с которыми ездят на рынок. И чемодан на колёсиках. И Нина Георгиевна — свекровь — уже протискивалась мимо неё в коридор, не дожидаясь ответа.
— Серёж! — крикнула Катя. — Серёжа, иди сюда.
Муж вышел из кухни с бутербродом в руке. Увидел мать — просиял.
— Мам! Приехала? Давно ждём.
— Давно ждёте? — Катя повернулась к нему. — Это когда мы успели?
— Ну, я говорил тебе.
— Ты не говорил мне ничего.
— Говорил. Ты просто не слушала, — он уже обнимал мать, помогал тащить баул в коридор. — Мам, давай я уберу вещи в комнату.
— В какую комнату? — Катя не сдвинулась с места. — У нас однушка, Серёжа. Одна. Комната.
Нина Георгиевна выпрямилась. Оглядела невестку сверху вниз — медленно, как оценщик на рынке.
— Катюша, милая, мы же семья теперь. Потеснимся как-нибудь. Я не привередливая.
— Вы не привередливая. — Катя поставила пакет на пол. — А диван в зале — он мой, между прочим. Я его покупала.
— Ой, ну что за счёты сразу. Серёж, скажи ей.
Серёжа дожевал бутерброд.
— Кать, ну мама же. Не чужой человек.
— Понятно.
Катя взяла пакет и пошла на кухню. Поставила продукты в холодильник — медленно, по одному. Молоко. Хлеб. Творог. Руки двигались сами, а в голове было тихо и очень ясно.
Вчера они расписались. Вчера она думала — вот оно, начало. Маленькая квартира, своя жизнь, можно наконец выдохнуть. Она три года копила на этот диван. Три года откладывала с зарплаты, отказывалась от курортов и новых пальто. Диван был её — первая вещь в первом своём доме.
С кухни было слышно, как Нина Георгиевна командует в коридоре:
— Серёжа, баул вот сюда поставь. И чемодан не тащи по полу — колёсики поцарапают.
— Мам, тут линолеум.
— Ну и что, линолеум тоже царапается. Катя, у вас тряпочка есть протереть?
Катя закрыла холодильник.
— Серёж, — сказала она негромко, выйдя в коридор, — можно тебя на минуту?
— Да, сейчас, — он не обернулся, — мам, давай я этот баул в угол...
— Сейчас, Серёжа.
Что-то в её голосе заставило его повернуться. Нина Георгиевна тоже замолчала.
— Ты знал, что она приедет? — спросила Катя.
— Ну... в общем, да. Мы с мамой договорились ещё до свадьбы. Пока у неё ремонт.
— До свадьбы. — Катя кивнула. — До нашей свадьбы вы договорились, что твоя мать переедет к нам. И мне не сказал.
— Катюш, ну ты бы начала нервничать...
— Конечно, я бы начала нервничать! — голос всё-таки поднялся, она не удержала. — Это нормально — нервничать, когда тебя не спрашивают про твой собственный дом!
— Это мой дом тоже.
— Пока мы не расписались — ты жил у мамы. Я купила эту квартиру сама.
Нина Георгиевна вздохнула — громко, с чувством.
— Вот оно как. Значит, это твоя квартира, а Серёжа тут так, погостить?
— Я этого не говорила.
— Ты именно это и сказала, девочка.
— Нина Георгиевна, — Катя стояла прямо, — я прошу вас не называть меня девочкой. Мне тридцать один год. И я прошу вас — уважительно — объяснить мне, сколько продлится ремонт.
Свекровь переглянулась с сыном.
— Ну... месяца три, наверное.
Три месяца. В однушке. Вчера они расписались.
Катя вышла на балкон. Прикрыла дверь.
За стеклом Нина Георгиевна уже разворачивала баул — деловито, по-хозяйски, как будто приехала не в гости, а насовсем. Серёжа помогал, что-то говорил матери вполголоса, та кивала.
Катя достала телефон. Набрала маму.
— Мам, ты дома?
— Дома, а что случилось? Голос у тебя...
— Всё нормально. Я просто спрашиваю.
— Катя.
— Ну что — Катя.
— Не ври мне. Что случилось?
Катя смотрела через стекло, как свекровь достаёт из баула какие-то кастрюли. Кастрюли. Свои кастрюли привезла.
— Мам, она привезла кастрюли.
Пауза.
— Кто привёз кастрюли?
— Нина Георгиевна. Свекровь. Приехала сегодня утром. С баулами. Серёжа, оказывается, знал. До свадьбы договорились. Мне не сказал.
Мама на том конце помолчала. Потом:
— На сколько приехала?
— На три месяца. У неё ремонт.
— Ясно. — Голос у мамы стал ровным, как перед серьёзным разговором. — И Серёжа молчал.
— Молчал.
— Та-а-ак.
В комнате Нина Георгиевна нашла место для кастрюль — прямо на кухонном подоконнике. Поставила рядком. Три штуки. Катя купила этот подоконник. Точнее, квартиру с этим подоконником.
— Мам, я не знаю, что делать.
— Знаешь.
— Мам...
— Катя, ты знаешь. Просто не хочешь это признавать, потому что вчера была свадьба и жалко.
Катя провела пальцем по перилам балкона. Краска слегка отслоилась — давно собиралась покрасить, руки не доходили.
— Он мог сказать мне. Просто сказать — мама приедет, как ты к этому относишься? Я бы, может, нашла решение. Сняли бы ей комнату рядом, помогали. Но он не спросил. Он решил. За нас двоих.
— За тебя одну, — поправила мама. — За себя он как раз спросил.
За стеклом Серёжа смеялся над чем-то, что говорила мать. Легко так смеялся. Беззаботно.
Катя убрала телефон.
Обед Нина Георгиевна взялась готовить сама.
Катя стояла в дверях кухни и смотрела, как свекровь переставляет её сковородки, заглядывает в шкафчики, передвигает специи.
— Тут у тебя не по уму расставлено, — сообщила Нина Георгиевна, не оборачиваясь. — Соль должна быть у плиты, а не у окна. И масло растительное — зачем ты его в холодильник убрала?
— Я так привыкла.
— Привычки надо менять. — Свекровь достала из баула свою сковороду — огромную, чугунную, советскую. Водрузила на плиту. — Вот на этой жарить надо. А не на твоих тефлоновых. На тефлоновом — одна химия.
— Нина Георгиевна, я сама приготовлю обед.
— Ты? — свекровь оглянулась с искренним удивлением. — Серёжа говорил, ты не особо готовишь.
Катя взяла со стола чашку. Поставила обратно.
— Что значит — не особо?
— Ну, не умеешь особо. По-домашнему. Борщ там, котлеты.
— Серёжа так сказал?
— Ну а кто же. — Нина Георгиевна уже резала лук — быстро, уверенно, на катиной доске. — Он у меня вырос на домашнем. Привык. Я думала, научу тебя кое-чему, пока поживу.
Катя вышла из кухни.
Серёжа сидел на диване с телефоном. На её диване. Катя встала перед ним.
— Ты сказал маме, что я не умею готовить?
Он поднял глаза.
— Ну... я сказал, что ты не любишь особо.
— Это разные вещи.
— Кать, да ладно тебе. Она просто хочет помочь.
— Она переставила мои специи. Принесла свою сковороду. Объяснила мне, как правильно хранить масло. — Катя говорила тихо, но очень чётко. — Мы женаты один день, Серёжа.
— Ну и что.
— Ничего. Просто констатирую.
Он вернулся к телефону.
Катя зашла в ванную. Закрыла дверь на щеколду. Здесь было тихо — только капала вода из крана, которую она давно собиралась починить. Она открыла кран сильнее, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало.
Вчера в этом зеркале было платье. Фата. Она поправляла помаду и думала: вот оно.
Сегодня — джинсы, старая футболка и чужие кастрюли на её подоконнике.
Из кухни донеслось:
— Серёжа! Серёжа, иди попробуй бульон! Как у меня всегда, правда?
И Серёжин голос в ответ — довольный, сытый:
— Мам, объедение. Вот это борщ, не то что...
Он замолчал. Видимо, вспомнил, что Катя где-то рядом.
Она открыла кран ещё сильнее. Вода шумела, и сквозь этот шум ничего не было слышно.
За ужином Нина Георгиевна рассказывала про соседку Веру, которая неправильно воспитала детей, и про племянницу Оксану, которая бросила мужа из-за пустяков, и про современных девушек вообще — избалованных, нетерпеливых, не умеющих строить семью.
Катя ела борщ. Борщ был хорошим.
Это было обидней всего.
Ночью Катя не спала.
Нина Георгиевна устроилась на диване — разложила, постелила бельё, своё, из баула, с голубыми цветочками. Серёжа уснул быстро, как всегда, повернулся к стене и затих. А Катя лежала и слушала, как в соседней комнате скрипит её диван под чужим человеком.
В три ночи она встала. Прошла на кухню, налила воды. Села на табуретку.
На подоконнике стояли три чужие кастрюли.
Катя смотрела на них долго. Потом встала, взяла все три, аккуратно поставила на пол у стены. Вернула на подоконник свою — одну, синюю, с белой крышкой. Купила три года назад, в первый месяц после того, как въехала сюда.
Легла обратно. Закрыла глаза.
Утром Нина Георгиевна нашла кастрюли на полу.
— Катя, ты зачем переставила?
— Мне нужен подоконник.
— Для чего?
— Для моих вещей.
Нина Георгиевна поджала... нет — она резко выдохнула через нос. Взяла кастрюли. Поставила обратно на подоконник, прямо рядом с синей.
— Тут места всем хватит.
Катя убрала три чужие кастрюли снова. Молча.
Нина Георгиевна повернулась к сыну, который пил чай и делал вид, что читает телефон.
— Серёжа, ты видишь?
— Мам, ну...
— Нет, ты видишь, что происходит?! Я приехала помочь, а она...
— Нина Георгиевна, — Катя стояла у раковины, — вы приехали жить. Это не одно и то же.
— Я приехала к сыну!
— Ваш сын живёт в моей квартире. — Голос был ровным. — Я купила её сама. Пять лет откладывала. Здесь каждая вещь — моя. И я не обязана освобождать место для чужих кастрюль на своём подоконнике.
— Чужих! — Нина Георгиевна всплеснула руками. — Серёжа, ты слышишь — чужих! Я твоя мать, между прочим!
— Вы его мать, — согласилась Катя. — Не моя.
Серёжа поставил чашку.
— Катя, хватит.
— Что — хватит?
— Грубить маме.
— Я не грублю. Я говорю факты.
— Ты выставляешь её чужой в нашем доме!
— Серёжа, — Катя повернулась к нему, — вчера ночью я лежала и слушала, как скрипит мой диван. Тот, который я купила на свои деньги, откладывая три года. Я молчала. Сегодня утром я просто убрала чужие вещи со своего подоконника. Ты называешь это грубостью?
— Ты могла поговорить нормально!
— Я разговариваю нормально. Это единственный нормальный разговор за двое суток, который ты вообще замечаешь. Остальное тебя устраивало.
Нина Георгиевна села на стул. Прижала руку к груди — театрально, но Катя уже не раздражалась. Просто смотрела.
— Значит, так, — сказал Серёжа, — раз тебе так трудно принять мою мать...
— Я её приняла. Я не выгоняю её. Я прошу уважать мои вещи.
— ...то, может, это ты поживёшь у своей мамы, пока не успокоишься?
Тишина.
Катя услышала, как за окном проехала машина. Потом ещё одна. Где-то хлопнула дверь в подъезде.
— Повтори, — сказала она тихо.
— Я говорю — поезжай к маме, остынь. Мы потом поговорим спокойно.
— Хорошо, — Катя кивнула. — Хорошо.
Она пошла в комнату. Достала сумку — дорожную, синюю, ту, с которой ездила в командировки. Открыла шкаф. Стала складывать — спокойно, аккуратно, без суеты. Джинсы. Свитер. Зарядка. Документы — они лежали в её тумбочке, она забрала все.
Серёжа появился в дверях.
— Ты что делаешь?
— Еду к маме. Ты сам предложил.
— Я имел в виду на пару дней...
— Я знаю, что ты имел в виду. — Катя застегнула сумку. — Ты имел в виду, что я уеду, успокоюсь, вернусь и буду терпеть. Как терпела вчера. И позавчера, когда ты не сказал мне про мать. И год назад, когда ты в первый раз сказал ей про мои котлеты.
— Про какие котлеты?
— Неважно. — Она подняла сумку. — Я еду к маме, Серёжа. Когда буду готова поговорить — позвоню.
Нина Георгиевна стояла в коридоре.
— Вот так вот, — сказала она негромко. — Бросает мужа через день после свадьбы. Что скажут люди.
Катя надела куртку.
— Люди скажут разное, Нина Георгиевна. Это их право.
Она взяла ключи. И вышла.
Мама открыла дверь раньше, чем Катя позвонила. Видимо, смотрела в окно.
Ничего не спросила. Просто отступила, пропуская в коридор. Забрала сумку. Поставила чайник.
Катя села на кухне — на своё старое место, у окна, где всегда сидела в детстве. Табуретка была та же. Клеёнка на столе — другая, новая, в мелкий горошек.
— Есть будешь? — спросила мама.
— Не хочу.
— Тогда просто сиди.
Мама поставила перед ней чашку. Чай был крепкий, с мятой — она всегда так заваривала, с тех самых пор. Катя обхватила чашку ладонями. Сидела.
За окном шёл снег — мелкий, неуверенный, ноябрьский. Ложился на подоконник и сразу таял.
— Он позвонит, — сказала мама. Не спросила — сказала.
— Может.
— Что скажешь?
Катя подумала.
— Не знаю ещё. Зависит от того, что он скажет первым.
Мама кивнула. Налила себе чай. Они сидели молча — хорошо так, без лишних слов, как умеют только самые близкие люди.
Телефон завибрировал через сорок минут. Катя посмотрела на экран. Серёжа.
Она не взяла трубку.
Через минуту — снова. Потом ещё раз. Потом сообщение: Катя, ну хватит. Приезжай.
Она отложила телефон экраном вниз.
— Не берёшь? — мама не осуждала. Просто спрашивала.
— Не сейчас.
— Правильно.
Снег за окном погустел. Мама встала, включила свет — на улице уже смеркалось. Кухня стала тёплой, жёлтой, домашней.
— Мам, — сказала Катя, — можно я поживу пока?
— Комната твоя стоит. Я там ничего не меняла.
Катя кивнула. Взяла чашку, сделала глоток.
За окном таял снег. В чашке был мятный чай. Где-то в её квартире стояли три чужие кастрюли на её подоконнике.
Она решит это. Не сегодня — но решит.
А пока — чай. Мама рядом. Табуретка у окна, где всегда.
Этого было достаточно.