«Об этом надо опубликовать в печати», - сказала Зинаида Гавриловна, глядя на Сталина. Тот стоял в дверях спальни, за его спиной маячили Молотов и Жданов.
— «Опубликуем, что умер от разрыва сердца».
— «Никто этому не поверит».
— «Почему не поверят? Все знали, что у него больное сердце, и все поверят».
Так решилась судьба не только наркома Серго Орджоникидзе, но и его вдовы, которой предстояло молчать двадцать лет.
В общем давайте разбираться, кем вообще был человек, которого 19 февраля 1937 года оплакивала вся страна, а газеты вышли в траурных рамках.
Кутаисская губерния, 1886 год...
В селе Гореша подрастал мальчик из тех грузинских дворян, у которых от дворянства осталась только гордость: отец гнал на быках марганцевую руду по горным дорогам, матери не стало, когда он был ещё мал. Мальчика звали Григорий, но домашние с младенчества кликали его Серго, и это имя прилипло на всю жизнь.
Образование он получил скромное, всего-то сельское училище да фельдшерская школа при тифлисской Михайловской больнице (сам потом посмеивался, что вся его наука уместилась в шесть лет).
Читатель, запомните, что жандармы присвоили ему кличку «Прямой». Характер был именно такой, и эта прямота его погубила.
В 1907 году «Прямой» угодил в Баиловскую тюрьму в Баку за революционную работу, а несколькими месяцами позже, в марте 1908-го, в камеру номер 3 привели черноволосого грузина по кличке Коба - Иосифа Джугашвили, будущего Сталина.
С того дня началась дружба, которой суждено было продлиться три десятилетия и закончиться страшно. Во всём Политбюро, пожалуй, не нашлось бы другого человека, с которым Сталин говорил бы на «ты» и которому позволял бы спорить.
Когда в ноябре 1932-го Надежда Аллилуева покончила с собой, Сталин остался один в пустом доме, и всю ночь при нём дежурили только Киров да Серго. По воспоминаниям Микояна, больше никого вождь к себе не допустил. Добавлю от себя, что быть ближайшим другом человека, который держит в руках всю страну, опасно вдвойне, потому что такой человек не прощает именно близким.
Но до того дня Серго успел немало. Он бежал из сибирской ссылки, учился в ленинской партшколе в Лонжюмо под Парижем, успел поучаствовать в персидской революции. В Гражданскую комиссарствовал на Кавказе и под Царицыном, где снова сблизился со Сталиным.
Характер у него был горячий, и в 1922 году, когда грузинский коммунист Кобахидзе назвал его «сталинским ишаком», Серго ответил ему, ударив по лицу (скандал вышел громкий, разбирательство дошло до Москвы).
Серго вообще умел наживать себе врагов среди своих: горячился и лез напролом, дипломатии не признавал в принципе. Зато на Кавказе его боялись и уважали.
В 1936 году, на одном из торжественных заседаний, Сталин поднялся и при всём зале выкрикнул, обращаясь к Серго: «Привет освободителю Азербайджана!» Зал грохнул аплодисментами, потому что бакинскую нефть и каспийский берег, апрель 1920-го, когда молодой Серго первым ворвался в город, помнили все.
В 1930 году Серго возглавил ВСНХ, а затем Наркомат тяжёлой промышленности. И вот тут началось то, за что его помнят до сих пор. За несколько лет нарком сумел поднять советскую индустрию до немыслимых высот, сам мотался по стройкам и разговаривал с рабочими, вникал в каждую мелочь.
По воспоминаниям сотрудников наркомата, Серго мог орать на подчинённых так, что стёкла звенели, а через пять минут обнимал провинившегося и отправлял обедать. Вот только этот напор и эта преданность людям обернулись против него.
А тучи уже сгущались.
В сентябре 1936 года арестовали первого заместителя Серго, Георгия Пятакова, бывшего троцкиста (приговорён к расстрелу 30 января 1937 года, казнён 1 февраля). Серго тяжело переживал.
По свидетельству жены, Серго долго отказывался верить, что его заместитель мог быть шпионом и вредителем. Только когда ему принесли показания, написанные рукой Пятакова (а почерк Серго знал наизусть, они работали бок о бок несколько лет), нарком сломался.
Зинаида Гавриловна потом говорила Шатуновской:
«Вы же знаете, каков был Серго. Если он любил, то до конца, а уж если возненавидел...»
А аресты в наркомате тем временем шли полным ходом. За последние четыре месяца 1936 года сняли со своих постов десятки ответственных работников. Серго пытался защищать людей, посылал проверочные комиссии на заводы, но комиссии возвращались и докладывали, что никакого вредительства не обнаружено. Тогда арестовали и самих проверяющих (их тоже объявили вредителями, «прикрывшими» диверсантов).
Нежданно-негаданно пришёл удар и с другой стороны.
Серго отмечал пятидесятилетие в Пятигорске, 24 октября 1936 года. В зале произносились тосты, на трибуне стояли цветы, а вскоре пришла весть, что старший брат Папулия арестован. Подарочек к юбилею... Серго, по воспоминаниям жены, побледнел и вышел из зала. Потом жаловался Микояну:
«Я знаю, что без Сталина это не делается. Но ведь мы с ним друзья! Мог бы хоть позвонить...»
Нарком пытался добиться от Берии свидания с братом, требовал показать материалы дела, но Лаврентий Павлович умел тянуть резину, он обещал и кивал, а сам отговаривался незавершённым следствием. По замечанию историка Хлевнюка, для Серго, который ставил семью и дружбу выше партийной дисциплины, это был удар в самое больное место.
Февральский Пленум ЦК 1937 года приближался, и Серго назначили главным докладчиком по вопросу о вредительстве в тяжёлой промышленности. Нарком написал проект выступления мягко, без грозных слов, по существу сводя дело к хозяйственным просчётам. Сталин прочёл, взял красный карандаш и переписал формулировки так, что от прежнего текста остался скелет: шпионы и диверсанты на каждой странице.
Серго должен был выйти к микрофону и собственными губами произнести то, во что не верил. Он знал, что на заводах работают нормальные инженеры, а не японские агенты.
В эти последние дни Микоян, по его собственному признанию, несколько раз заставал Серго в состоянии, которое пугало. Нарком говорил, что не видит выхода.
«Я пробовал его отговорить, - вспоминал Микоян. - Но в последний раз он сказал так, что я понял: это не слова».
Серго выразился коротко, что ни бороться со Сталиным нет возможности, ни молча терпеть то, что творится вокруг, сил уже не осталось.
Воскресенье, 18 февраля 1937 года. Через пять дней откроется Пленум. Шатуновская пересказывает то, что слышала от Зинаиды Гавриловны: нарком в то утро не поднялся. Лежал в спальне, время от времени вставал к письменному столу (прямо в исподнем), что-то царапал на бумаге и снова заваливался на кровать. Зинаида приносила еду, уговаривала, он отмахивался.
Правда, жена Бухарина позже рассказывала иную картину: Бухарин якобы столкнулся с Серго на кремлёвской площади ближе к полудню и увидел его бодрым, собранным, готовым к разговору со Сталиным.
Эти два свидетельства плохо стыкуются между собой, и мы, видимо, уже не узнаем, какое из них ближе к правде. Известно только, что где-то в течение дня между Серго и Сталиным состоялся разговор по телефону на грузинском языке, и что именно было сказано, мы уже не узнаем.
К вечеру в кремлёвскую квартиру заехал племянник, Георгий Гвахария с Макеевского металлургического (своих детей у Серго не было, и к Георгию он относился как к сыну). Гвахария, человек практичный, предложил жене наркома поставить на стол лучшее вино, разложить закуски и объявить, что прибыл гость. По кавказским понятиям, не выйти к столу при госте означало бы смертельно оскорбить приезжего. Зинаида послушалась, накрыла стол и пошла в спальню...
А через мгновение её крик разнёсся по кремлёвской квартире.
По воспоминаниям внука Серго, Сергея Орджоникидзе, дочь наркома Этери (приёмная дочь) и зять побежали в кабинет, откуда выбежал начальник охраны, настолько не в себе, что оттолкнул девушку, и та упала (для охранника поступок немыслимый). Зинаида Гавриловна бросилась к телефону, позвонила сестре Вере и Сталину.
Вера Гавриловна примчалась первой (от её квартиры до квартиры сестры в Кремле было рукой подать). Потом она рассказывала, что влетела в спальню, увидела Серго на кровати и машинально обвела глазами комнату.
Бюро у стены стояло раскрытым, на нём лежали какие-то листки, исписанные торопливым почерком. Вера сгребла бумаги, сунула себе, но спрятать не успела. Через считаные минуты в квартиру вошёл Сталин с членами Политбюро, и первое, что он спросил, было: «Писал что-нибудь?» Вера молча протянула листки. Сталин забрал их мгновенно. Что было в тех записках, не знает никто по сей день.
Читатель уже знает, какой диалог состоялся между Зинаидой и Сталиным: «Опубликуем, что от разрыва сердца». Но Шатуновская передаёт ещё одну сцену, пострашнее. Когда все столпились у кровати, Зинаида Гавриловна не выдержала:
«Не уберегли вы Серго, ни для меня, ни для партии».
Вождь посмотрел на неё и произнёс два слова: «Замолчи, дура!»
Над телом друга, с которым тридцать лет был на «ты».
После этого квартиру вычистили с профессиональной быстротой:
за сорок минут протёрли все поверхности, убрали следы; тело к тому моменту ещё лежало на месте.
Врачи подписали заключение о параличе сердца. Нарком-де страдал тяжёлым сердечным заболеванием, жил с одной почкой после операции 1929 года, а утром 18 февраля жалоб не предъявлял. Под заключением поставили подписи четверо: нарком здравоохранения Каминский, начальник кремлёвского Лечсанупра Ходоровский, профессор-консультант Левин и дежурный врач Мец.
Каминский и Левин были расстреляны в 1938-м, Ходоровский погиб вскоре после них.
Прах Серго с почестями уложили в Кремлёвскую стену. Но не прошло и пяти дней, как на том Пленуме, где он должен был выступать с докладом, Сталин принялся бить по покойнику: ему вменяли в вину «примиренчество» и «либерализм» к врагам народа. Возразить было некому.
А машина между тем набирала обороты. Папулия был казнён в ноябре 1937-го; жену его Нину Давыдовну поначалу отправили в лагерь на десять лет, но спустя три месяца кто-то решил, что этого мало, и приговор ужесточили до высшей меры. Та же участь постигла племянника Гвахарию, который 18 февраля накрывал стол для дяди.
Арестовали братьев Ивана и Константина. В 1938 году саму Зинаиду Гавриловну приговорили к десяти годам лагерей. Вдова наркома, построившего советскую индустрию, шила рукавицы где-то в лагерном бараке (во время войны работала в госпиталях, сдавала кровь). А дома, в московской квартире, кровать Серго под покрывалом хранила следы той ночи.
Вот теперь, читатель, мы подошли к главному, к ответу на вопрос, почему Зинаида молчала двадцать лет и что заставило её нарушить молчание.
В феврале 1956 года Хрущёв поднялся на трибуну XX съезда и впервые признал, что Серго сам ушёл из жизни. Формулировка была осторожная (Хрущёв говорил, что Сталин «довёл» наркома «до такого состояния»), но суть все расслышали.
Доклад засекретили, полный текст напечатали только при Горбачёве. Пять лет спустя, на XXII съезде, Хрущёв повторил сказанное уже открыто, в заключительном слове, которое опубликовали на следующий день.
А вскоре после XX съезда к Зинаиде Гавриловне пришла Ольга Шатуновская, старая большевичка, член Комиссии партийного контроля. Зинаида подвела её к кровати Серго, откинула покрывало - на простыне остались следы, не оставлявшие сомнений.
«Это происходило в пятьдесят шестом году, - рассказывала Шатуновская. - Покончил он с собой, как вы знаете, в тридцать седьмом. И вот она двадцать лет спала рядом с кроватью, на которой он ушёл из жизни, и под покрывалом было бельё, хранившее следы случившегося».
Она хранила эту простыню как улику и доказательство, единственное вещественное свидетельство того, что произошло на самом деле, понимая, что однажды оно пригодится. Потому и не стирала, не выбрасывала девятнадцать лет.
Зинаида Гавриловна Орджоникидзе умерла в 1960 году. Мать и приёмная дочь Этери похоронены рядом на Новодевичьем кладбище, а Серго по-прежнему замурован в Кремлёвскую стену, и на Тверской стоит его бюст, мимо которого москвичи проходят, не задерживаясь. Город Орджоникидзе на Кавказе давно переименован обратно во Владикавказ.