Солнце стояло в зените, и июльская жара плавила асфальт. На трассе, уходящей в белесое марево, не было ни души. Только стрекотание цикад и запах нагретой пыли, смешанный с горьковатым ароматом полыни, которая густо росла по обочинам. Её листья поседели от налёта — давно не было дождя.
Инна сбавила газ, когда впереди показался знак населённого пункта. Старенький скутер, одолженный у брата, недовольно фыркнул, но послушно скинул скорость. До свадьбы подруги оставалось часа полтора, и она никуда не торопилась. Мысль о том, что её собственная машина сейчас в сервисе, а на поезде неудобно, снова мелькнула и пропала. Главное — успеть к регистрации.
Она уже собиралась прибавить газу, когда из-за придорожных кустов вышел человек в форме и поднял полосатый жезл. Инна плавно нажала на тормоз и, съехав на обочину, заглушила двигатель. Скутер пару раз кашлянул и затих, наполнив воздух запахом перегретого масла и жжёной резины.
Инна сняла шлем, тряхнула головой, освобождая волосы, собранные в тугой узел. Джинсы, простая футболка с выцветшим принтом — ничего примечательного. Обычная девчонка, каких на местных дорогах сотни.
Майор Семёнов вышел из-за машины не спеша, вразвалочку, как человек, привыкший к тому, что его здесь ждут и боятся. Это был грузный мужчина лет пятидесяти с лицом цвета сырой свёклы и маленькими заплывшими глазками. Голубая форменная рубашка под мышками потемнела от пота, верхняя пуговица натянулась до предела на оплывшей шее.
— Документы, — буркнул он, даже не взглянув на Инну.
Она спокойно положила шлем на сиденье скутера и выпрямилась.
— Слышь, командир, ты бы полегче. По закону-то представиться надо сначала. И вообще, — она кивнула на зеркало заднего вида, которое майор, проходя мимо, задел толстым пальцем так, что оно жалобно звякнуло и повисло на одном болте, — зеркало вон сломал. Зачем?
Семёнов на секунду опешил. Он привык, что здесь, в тридцати километрах от райцентра, водители при виде его жезла начинали суетливо хлопать по карманам, заискивающе улыбаться и доставать документы дрожащими руками. А тут какая-то пигалица на мопеде голос подаёт, да ещё и указывает.
— Ты мне ещё про законы расскажи, — он криво усмехнулся, обнажив прокуренные зубы. — Тут закон — это я. Поняла? Почему без шлема ехала?
— Я его сняла, когда к обочине прижалась, — ровно ответила Инна.
— Да что ты? А мне показалось — за километр. И скорость... летела как на пожар. — Семёнов обернулся к патрульной машине, возле которой скучал молодой худощавый сержант. — Сержант, пиши протокол. Оформляй эту умницу по полной! Пусть посидит у нас, о жизни подумает. А то больно язык длинный.
Сержант Пашка, чей вид выражал крайнюю степень уныния от жары и начальственного тона, поплёлся к багажнику за бланками.
— Ключи от техники сюда давай, — Семёнов протянул ладонь с короткими, похожими на сосиски пальцами.
— Не дам, — Инна убрала ключи в карман джинсов. — Оснований для задержания транспорта нет. Радар где? Видеофиксация?
Майор побагровел ещё сильнее. Он резко шагнул вперёд, пытаясь схватить девушку за плечо, но Инна ловко отступила в сторону, и его рука лишь скользнула по воздуху.
— Садись в машину, — процедил он сквозь зубы. — Сама не сядешь — поможем. Неповиновение сотруднику при исполнении пришьём, там и до уголовки недалеко. Совсем девки страх потеряли.
Инна посмотрела на него в упор. В её глазах не было испуга — только холодное спокойствие. Она молча подошла к патрульному «уазику», открыла заднюю дверь и села внутрь. Семёнов довольно хмыкнул и полез на переднее сиденье.
— Поехали, Паша. В отдел. Пусть подышит свежим воздухом подвала, — бросил он сержанту, когда машина тронулась с места.
Всю дорогу майор травил байки о том, как он «таких городских фиф» быстро на место ставит, как одного столичного адвоката так отделал, что тот «мамой клялся больше в их район не соваться». Сержант молча крутил баранку и только изредка кивал.
Инна сидела на жёстком сиденье, прислонившись затылком к холодному металлу борта. За пыльным окном проплывали одноэтажные домики, заборы, редкие прохожие, прячущиеся в тени акаций. Она вспомнила, что брат, отдавая скутер, смеялся: «Смотри, Инка, не попадись нашим гаишникам, они там звери». Она тогда отмахнулась — подумаешь, предупреждают все. А теперь вот сидит в «уазике» и едет в отдел за правду.
Машина свернула во двор двухэтажного кирпичного здания с вывеской «Отдел внутренних дел». Вокруг было пустынно, только у входа курил молодой лейтенант.
Семёнов вылез первым, демонстративно хлопнул дверцей и открыл заднюю.
— Выходи, красавица. Приехали.
Инна выбралась наружу, поправила сползший с плеча рюкзак. Солнце здесь, во дворе, пекло нещадно, но внутри здания, судя по открытой двери, было прохладно и пахло хлоркой.
— За мной, — майор кивнул в сторону входа и, не оглядываясь, шагнул внутрь.
Инна на секунду задержалась, окинула взглядом серые стены, зарешеченные окна первого этажа и, глубоко вздохнув, перешагнула порог. Дверь за ней захлопнулась с тяжёлым металлическим гулом.
Внутри отдела пахло хлоркой, старыми бумагами и ещё чем-то кислым — то ли щами, то ли жареным луком, навязчивый запах тянулся из приоткрытой двери дежурки. Коридор был узким, с вытертым линолеумом в мелкую шашечку. Инна шла за майором, и её шаги гулко отдавались от стен, покрытых зелёной краской до половины, а выше — выбеленных известкой.
Семёнов остановился у массивной железной двери с маленьким зарешеченным окошком и окошком для дежурного рядом. Он с силой стукнул кулаком по столу, за которым скучал молодой лейтенант с красными от недосыпа глазами.
— Кидай её в четвёртую, — бросил майор, даже не взглянув на Инну. — Пусть подышит свежим воздухом подвала. Завтра с утра разберемся, чья она и откуда такая борзая.
— А документы? — лейтенант покосился на Инну. — Протокол задержания оформлять?
— Утром оформишь. Никуда не денется. — Семёнов уже развернулся, чтобы уйти, но на прощание кивнул Инне. — Посидишь, красавица, подумаешь. Может, поумнеешь.
Он ушёл, и его тяжёлые шаги стихли в конце коридора. Лейтенант вздохнул, позвенел связкой ключей, выбрал нужный и отпер дверь. За ней обнаружился крутой спуск вниз — бетонные ступени, освещённые тусклой лампочкой без плафона.
— Давай, спускайся, — без особой злости сказал лейтенант.
Инна шагнула вниз. С каждым шагом воздух становился прохладнее, но сырее, пахло плесенью и мышами. Внизу был короткий коридор с тремя дверями. Лейтенант отпер крайнюю, толкнул тяжёлую створку.
— Заходи.
Инна перешагнула порог. Дверь за её спиной захлопнулась с противным визгом несмазанных петель, и лязгнул засов. Она оказалась в тесной камере — шага три в длину, два в ширину. Единственное узкое оконце под самым потолком было затянуто густой паутиной, сквозь которую едва пробивался сероватый свет. В углу стояла жёсткая деревянная скамья, и на этой скамье сидела пожилая женщина.
Она подняла голову, и Инна увидела её лицо — испуганное, заплаканное, с красными от долгого плача глазами. Руки женщины, покрытые сеткой синих вен, мелко дрожали. Выцветший ситцевый платок съехал набок, открывая седые волосы.
— Господи, ещё одна, — тихо сказала женщина, и голос её сорвался. — За что ж тебя, милая?
Инна присела рядом на скамью. Доски были холодными и шершавыми.
— За правду, наверное, — ответила она негромко, разглядывая соседку. — А вы? Вы давно здесь?
— Со вчерашнего вечера, — женщина всхлипнула, вытерла глаза уголком платка. — Я и не знала, что так бывает. Думала, только в кино... Ох, горе-то какое.
— Меня Инна зовут, — сказала Инна мягко. — А вас как?
— Валентина Ивановна я, — женщина вздохнула глубоко, словно собираясь с силами. — Из Сосновки мы, это километров двенадцать отсюда.
— Сосновка, — повторила Инна. — Хорошее место. У меня там подруга детства живёт, мы с ней вместе росли. Я к ней на свадьбу ехала.
Валентина Ивановна посмотрела на неё с недоумением.
— На свадьбу? А как же... как же ты тогда здесь?
— Долгая история, — Инна махнула рукой. — Майору на трассе не понравилась. Сказал, язык длинный. Вы лучше о себе расскажите. Если хотите, конечно.
Женщина снова всхлипнула, но, видимо, потребность выговориться была сильнее страха. Она поправила платок и заговорила, торопливо, сбивчиво, словно боялась, что её перебьют:
— Внук у меня, Мишка. Семнадцать лет, сирота он, дочка моя с зятем пять лет назад разбились на машине, так и остался он у меня. Парень хороший, работящий, никому зла не делает. Вчера утром он забор подправлял, я ему помогала, дощечки подавала. А тут приехали... На машине, без формы, двое. Спрашивают: «Ты Михаил?» Он говорит: «Я». Они его сразу — за руки, в машину. Я кричать, а они меня отталкивают. Говорят: «Склад фермерский обчистил твой внук, бабка. Поехал с нами разбираться».
Инна слушала, и внутри у неё всё сжималось.
— А какой склад? Доказательства хоть какие-то?
— Какие доказательства! — Валентина Ивановна всплеснула руками. — Фермер этот, Сазонов, у него осенью прошлой пропало что-то, он тогда в милицию заявлял, но так и не нашли никого. А тут вдруг вспомнили. Приезжает ко мне вечером следователь этот, Соколов. Молодой, с родинкой на щеке, глаза бегают. И говорит: «Подпиши, бабуля, бумагу, что даришь дом свой на племянника моего, тогда Мишку отпустим. А нет — уедет твой внук далеко и надолго. Там такие сроки, что и не вернёшься».
— То есть они прямо предложили вам обмен? — Инна даже подалась вперёд. — Дом в обмен на свободу внука?
— Прямо так и сказал, — Валентина Ивановна заплакала, уже не сдерживаясь. — Я кричать начала, просить, говорила, что Мишка ни при чём. А он вызвал этих, в форме, и они меня сюда привезли. Сказали: пока не подпишу — не выйду. А Мишка там, в камере, наверное, сидит, мается... Он же у меня худенький, болезненный, у него астма с детства, ему лекарство нужно.
Она полезла дрожащими руками за пазуху, в складки старенькой кофты, и вытащила маленький узелок из носового платка. Развернула — внутри лежала золотая серёжка, старая, с мутноватым камешком.
— Вот, возьми, доченька, — Валентина Ивановна протянула серёжку Инне. — Это последнее, что от мамы моей осталось. Если выйдешь ты раньше, найди добрых людей, расскажи. Может, кто поможет. У меня никого больше нет, все поумирали, одна я с Мишкой.
Инна смотрела на серёжку, и в груди у неё разрасталась холодная тяжесть. Не жалость даже — ледяная, спокойная ярость. Такая, когда уже не кричишь, а просто начинаешь просчитывать каждый шаг.
— Спрячьте, Валентина Ивановна, — она осторожно прикрыла серёжку платком и накрыла ладонью руки старушки. — Спрячьте и больше никому не показывайте. Никаких добрых людей не надо. Мы с вами отсюда выйдем законно. Вы мне лучше вот что скажите: фамилию этого следователя вы назвали — Соколов. А племянника его как зовут? И где этот дом, который они хотят отобрать?
— Дом наш в Сосновке, по улице Садовой, пять. — Валентина Ивановна шмыгнула носом, убирая серёжку обратно. — А племянника... Следователь говорил, что племянник его, Сергей, в город перебраться хочет, дом ему нужен. Сын, говорит, у него маленький, а в квартире тесно. — Она вдруг посмотрела на Инну с надеждой. — А ты, милая... Ты кто? Ты не из газеты, нет? Или из адвокатов?
— Я просто человек, который хочет на свадьбу к подруге успеть, — усмехнулась Инна. — Но похоже, придётся немного задержаться.
Она откинулась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Мысли работали чётко, одна за одной. Семёнов, который здесь царь и бог. Соколов, следователь с бегающими глазами. Племянник Сергей, которому нужен дом. И бабушка с внуком, которых раздавили, как букашек, даже не сомневаясь в своей безнаказанности.
Валентина Ивановна всхлипывала тихо, уткнувшись в платок. Инна открыла глаза, посмотрела на узкое оконце под потолком, сквозь которое едва сочился свет. Там, наверху, всё так же пекло солнце, стрекотали цикады, а здесь, в сыром подвале, сидели две женщины, одна из которых пыталась спасти внука последней серёжкой, а другая вдруг поняла, что этот случайный арест на трассе был, возможно, не случайностью.
Она не верила в судьбу. Но в то, что всё в этой жизни взаимосвязано, — верила твёрдо.
— Валентина Ивановна, — сказала она тихо. — Вы не бойтесь. Я никуда не денусь. Завтра утром всё решится. Обещаю вам.
Старушка подняла на неё заплаканные глаза, полные недоверия и робкой надежды. Инна взяла её за руку — холодную, сухую, с выступающими венами — и сжала.
— Верьте мне. Просто верьте.
Ночь в подвале тянулась медленно. Сквозь узкое оконце под потолком не проникало ни звука, только изредка где-то далеко гудела труба да слышался приглушённый лай собаки. Валентина Ивановна задремала, привалившись к стене, но спала тревожно, вздрагивала и всхлипывала во сне. Инна не сомкнула глаз. Она сидела, прислонившись спиной к холодным доскам, и смотрела в темноту, прокручивая в голове раз за разом всё, что узнала от старушки.
Где-то наверху дважды хлопала дверь, слышались приглушённые голоса, потом всё стихало. Инна прислушивалась к шагам, пытаясь угадать, сколько времени. Часов у неё не было — телефон забрали при входе, вместе с рюкзаком, бросив на хранение в ячейку дежурного.
Под утро она всё же задремала. Разбудил её громкий лязг засова и топот ног на лестнице. Было уже светло — серый свет пробивался сквозь паутину на оконце.
Дверь распахнулась так резко, что гулко ударилась о бетонную стену.
На пороге стоял незнакомый мужчина в форме полковника. Высокий, подтянутый, с жёстким взглядом и плотно сжатыми губами. За его спиной маячил бледный майор Семёнов — таким Инна его ещё не видела. Свекольное лицо посерело, маленькие глазки бегали, на лбу выступила испарина, хотя в подвале было прохладно. Рядом с ними топтался вчерашний лейтенант с ключами, и руки у него заметно дрожали.
Полковник шагнул внутрь, окинул взглядом камеру, задержался на Валентине Ивановне, которая проснулась и теперь с испугом вжималась в стену, потом перевёл взгляд на Инну.
— Что это за безобразие? — голос у него был низкий, металлический, без лишних эмоций. Он обернулся к лейтенанту. — Почему в камере для административно задержанных находятся гражданские без оформленных протоколов? Где документы? Где основания?
Лейтенант открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Его кадык дёрнулся, и он только беспомощно покосился на Семёнова.
— Товарищ полковник, — затараторил Семёнов, выступая вперёд и пытаясь изобразить уверенность, — так это... хулиганка с трассы. Ехала без шлема, скорость превысила, на замечания не реагировала, сопротивление оказала. Документов при себе не имела, личность не устанавливали. Приняли решение задержать до выяснения.
Он говорил быстро, захлёбываясь словами, и Инна заметила, как на его виске пульсирует жилка.
Полковник не оборачивался к нему. Он смотрел на Инну.
— Это правда?
Инна медленно поднялась со скамьи. Валентина Ивановна схватила её за руку, но Инна мягко высвободилась. Она шагнула вперёд, к свету, падающему из открытой двери, и засунула руку во внутренний потайной карман рюкзака, который висел у неё на плече — его почему-то не забрали, оставили при ней.
— Товарищ полковник, — сказала она спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Майор забыл добавить, что сам сломал зеркало на моём скутере, представиться отказался и протокол задержания составлять не стал, потому что оформлять его было не за что.
Она вытащила небольшую книжечку в красной обложке и протянула полковнику.
— Майор Семёнов так хотел посмотреть мои документы. Пусть теперь посмотрит. И вы заодно.
Полковник взял удостоверение, раскрыл его, пробежал глазами по строчкам. На секунду его лицо застыло, брови медленно поползли вверх. Он поднял глаза на Инну, потом снова уткнулся в раскрытую книжечку, словно проверяя, не померещилось ли ему.
В камере наступила такая тишина, что стало слышно, как наверху, во дворе отдела, чирикает воробей. Обычный, нахальный, он заливался звонко и беззаботно, и этот звук в мёртвой тишине подвала казался неестественным.
— Инна Андреевна? — голос полковника дрогнул, потерял металлические нотки. Он повернулся к Семёнову, и в его взгляде было что-то такое, отчего майор сделал шаг назад и упёрся спиной в косяк двери. — Семёнов, ты хоть понимаешь, кого ты в подвал засунул?
Семёнов открыл рот, закрыл, снова открыл. Из горла вырвался только сиплый хрип.
— Это... это... — забормотал он, хватаясь рукой за горло. — Товарищ полковник, я не знал... Откуда же я мог знать...
— Это проверка из главка собственной безопасности, — раздельно, по слогам, произнёс полковник, глядя на Семёнова с ледяным презрением. — Управления, которое по твою душу приехало. Ты хоть понимаешь, Семёнов, что ты натворил?
Ноги у майора подкосились. Он тяжело опёрся плечом о косяк, лицо его из сероватого стало землистым, с зеленоватым оттенком. Губы затряслись мелкой дрожью.
— Товарищ полковник, — голос Инны прозвучал твёрдо и холодно, перекрывая паническое бормотание Семёнова. — Дело не в моей персоне. Тут в камере сидит женщина, у которой этот майор и его подельник, следователь Соколов, дом отбирают. Держат её внука, Михаила, под замком по ложному обвинению в краже со склада. Требуют дарственную на дом на племянника Соколова. Мне известны фамилии, адрес и обстоятельства. Я требую немедленно освободить Михаила и провести проверку по факту вымогательства.
Полковник перевёл взгляд на Валентину Ивановну, которая сидела ни жива ни мертва, вцепившись обеими руками в край скамьи.
— Это правда? — спросил он у неё, но голос его уже звучал иначе — не тем металлом, а устало и зло.
Валентина Ивановна только кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Лейтенант, — полковник обернулся к побелевшему парню с ключами, — ключи. Живо освободить всех. Бабушку — наверх, в нормальное помещение, чаю ей. Внука её найти, из камеры вытащить, ко мне привести. Семёнова и следователя Соколова — в наручники. Оружие сдать. Это приказ.
Лейтенант заметался, ключи в его руках зазвенели противно и часто. Семёнов попытался что-то сказать, но полковник оборвал его одним взглядом.
— Молчать. Будешь говорить на допросе. Если, конечно, успеешь до того, как твои дружки начнут тебя сдавать.
Он вышел из камеры, пропуская вперёд Инну. Она шагнула к двери, но обернулась к Валентине Ивановне, протянула руку:
— Пойдёмте, бабушка. Я же обещала, что всё решится утром.
Старушка поднялась, цепляясь за стену, и сделала несколько неуверенных шагов. Инна поддержала её под локоть, и они вместе вышли в коридор подвала, где тусклая лампочка освещала бетонные стены и растерянного лейтенанта, который никак не мог попасть ключом в замочную скважину соседней двери — той, где держали Мишку.
Лейтенант всё никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Руки у него ходили ходуном, ключи позвякивали, и каждый звон отдавался гулким эхом в тесном коридоре подвала. Инна стояла рядом, поддерживая Валентину Ивановну, и смотрела на эту дверь — такую же серую, обитую железом, как та, из которой они только что вышли.
— Да что ж ты, — выдохнул лейтенант и с силой вставил ключ наконец. Замок щёлкнул, дверь со скрежетом отворилась.
В камере было темно — оконце здесь оказалось ещё меньше, почти не пропускало света. На скамье, сжавшись в комок, сидел парень. Худой, бледный до синевы, в мятой футболке и спортивных штанах. Услышав звук открываемой двери, он вскинул голову, и Инна увидела его глаза — испуганные, затравленные, но с какой-то отчаянной решимостью. Губы его дрожали, он часто и тяжело дышал.
— Мишенька! — Валентина Ивановна рванулась вперёд, забыв про свою дрожь и слабость. — Мишка, родной мой!
Парень вскочил, шагнул к ней, и они обнялись прямо на пороге камеры. Бабушка гладила его по голове, по спине, прижимала к себе, и плечи её тряслись от рыданий. Мишка обнимал её одной рукой, а второй держался за грудь — дышал он с хрипом, со свистом.
— Бабушка, бабушка, — повторял он, и голос его срывался. — Я думал, не увижу уже. Я думал...
— Всё, всё, — Валентина Ивановна отстранилась, посмотрела на него заплаканными глазами. — Ты как? Ты дышишь-то? Лекарство где?
— Отобрали, — Мишка кашлянул, прижимая ладонь к горлу. — Сказали, в камере ничего нельзя. Я уже всю ночь... думал, задохнусь.
Инна шагнула вперёд, коснулась плеча лейтенанта:
— Воды ему нужно. И ингалятор, если есть. Где его вещи?
Лейтенант замялся, но тут сверху, из коридора первого этажа, донёсся тяжёлый голос полковника:
— Чего копаетесь? Живо наверх обоих! В дежурку. Врача вызвать!
Лейтенант схватил Мишку под руку, помогая ему идти. Инна поддерживала Валентину Ивановну. Так они и поднялись по крутым бетонным ступеням — гулкие шаги, частое дыхание, и наверху распахнутая дверь в коридор, залитый утренним светом из высоких окон.
В отделе царила настоящая буря. Из кабинетов выбегали перепуганные сотрудники, кто-то с папками, кто-то в форме нараспашку. В коридоре стоял тот самый сержант Пашка, который вчера был с Семёновым на трассе, — теперь он вжимался в стену и с ужасом смотрел на происходящее. Двое крепких мужчин в штатском, приехавших с полковником, уже кого-то обыскивали у открытого сейфа в углу дежурки.
Сам полковник Рожков стоял посреди коридора и говорил по телефону — резко, отрывисто, не повышая голоса, но так, что каждое слово резало слух:
— Да, докладываю. Факты подтверждаются. Вымогательство, превышение, подлог. Да. Жду группу.
Он бросил трубку и обернулся. Взгляд его упал на майора Семёнова, который всё ещё стоял у двери в подвал, опираясь плечом о косяк. Полковник кивнул штатским:
— Взять его.
Семёнов дёрнулся, попытался что-то сказать, но двое уже подошли, ловко завернули ему руки за спину. Защёлкали наручники — стальные браслеты сомкнулись на запястьях майора с сухим металлическим щелчком.
— Товарищ полковник, — забормотал Семёнов, и голос его стал тонким, жалобным, — товарищ полковник, это ошибка... Я не знал, что она из главка... Мы же просто проверяли, по закону...
— Молчать, — оборвал его один из штатских. — Наговоришься в управлении.
Семёнова повели по коридору. Ноги у него подкашивались, он спотыкался на ровном месте, и только крепкие руки держали его, не давая упасть. Лицо его из землистого стало серым, как старая зола, губы тряслись, и вдруг от него резко запахло — острым, кислым, тошнотворным. Майора вырвало прямо на линолеум, он согнулся, закашлялся, но штатские не отпустили, потащили дальше, оставляя за собой грязные следы.
В другом конце коридора хлопнула дверь, и оттуда выскочил человек в гражданском — молодой, с родинкой на правой щеке, растрёпанный, с безумными глазами. Увидев полковника и штатских, он рванул в сторону распахнутого окна в конце коридора.
— Стоять! Соколов! — заорал лейтенант, но тот уже вскочил на подоконник и сиганул вниз, в заросли крапивы под окнами первого этажа.
На секунду всё замерло. Потом с улицы донёсся приглушённый вскрик, треск кустов, мат. Инна подошла к окну, выглянула. Следователь Соколов барахтался в высокой крапиве, пытаясь встать, но ноги разъезжались на мокрой траве — видимо, ночью поливали газон. А к нему уже бежали двое бойцов, которые были во дворе. Через минуту Соколова выволокли из крапивы, поставили на колени, защёлкнули наручники. Лицо у него было всё в красных волдырях — крапива жгла немилосердно, он щурился, моргал, плевался.
— Чист, — доложил один из бойцов, подходя к окну и заглядывая внутрь. — Оружия при себе не имел.
Полковник только покачал головой:
— В машину его. И этого, — он кивнул в сторону, куда увели Семёнова. — В разные машины, чтобы не спелись.
В коридор ввели Мишку — он уже немного отдышался, держался ровнее. Валентина Ивановна шла рядом, не отпуская его руки. Инна подошла к ним.
— Как вы? — спросила она тихо.
— Дышит уже, — ответила старушка и вдруг, отпустив внука, бухнулась перед Ииной на колени прямо в коридоре, на грязный, затоптанный линолеум. — Спасибо тебе, доченька! Спасибо, родная! Если бы не ты...
Инна подхватила её под мышки, с силой подняла:
— Валентина Ивановна, не надо. Встаньте сейчас же. Не надо так. Это моя работа.
— Кто ж ты, милая? — старушка смотрела на неё заплаканными глазами, полными благодарности и удивления. — Кто ж ты такая?
— Инна Андреевна я, — улыбнулась Инна. — Из Москвы. По делам служебным.
Полковник подошёл к ним, остановился, глянул на Мишку:
— Врач сейчас приедет. Осмотрит тебя. Потом поедете домой. И чтобы никаких самосудов, понял? Всё будет по закону.
Он перевёл взгляд на Инну, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с усталостью.
— Инна Андреевна, вы как? Сами не пострадали?
— Нормально, — ответила она. — Только скутер мой на трассе остался. И зеркало сломано.
— Скутер привезут, — пообещал полковник. — И зеркало починят. Это я вам гарантирую.
Он повернулся к лейтенанту, который всё ещё стоял столбом с ключами в руках:
— Лейтенант, свободны пока. Но чтоб был на месте. Скоро начнутся разборки, все понадобитесь.
Лейтенант кивнул и быстро ушёл в дежурку, пряча глаза.
Инна проводила Валентину Ивановну и Мишку до скамейки у входа, усадила их. Старушка всё не отпускала её руку, сжимала холодными пальцами.
— Ты приезжай к нам, доченька, — шептала она. — Приезжай, когда всё утихнет. Я пирогов напеку. У меня внук знаешь какие пироги любит... А ты ему жизнь спасла. И мне.
— Приеду, — пообещала Инна. — Обязательно приеду.
Она смотрела, как во дворе грузят в машину Семёнова и Соколова. Майор сидел на заднем сиденье, уткнувшись лицом в ладони, и плечи его вздрагивали. Соколов что-то быстро говорил, обращаясь к конвоирам, но те не слушали, захлопнули дверцу.
Где-то вдали, за забором отдела, застрекотали цикады. Солнце поднималось выше, обещая новый жаркий день. Инна вздохнула, провела рукой по лицу, стирая остатки ночной усталости, и подумала о том, что свадьба подруги, кажется, сегодня всё же состоится. Но сначала — разобраться с документами, дать показания, убедиться, что Семёнова и Соколова не выпустят.
Она вернулась в здание. Полковник уже ждал её в кабинете начальника отдела — того самого, где, судя по всему, ещё вчера сидел Семёнов и чувствовал себя царём и богом. Теперь здесь пахло табаком и чужим страхом.
— Садитесь, Инна Андреевна, — Рожков указал на стул. — Рассказывайте всё по порядку. С самого начала. Как на трассе остановили. Что говорили. Кто ещё был.
Инна села, откинулась на спинку стула и начала рассказывать. Ровно, спокойно, ничего не приукрашивая и не пропуская деталей. Про сломанное зеркало. Про то, как майор не представился. Про «закон — это я». Про камеру, про Валентину Ивановну, про Мишку, про следователя с родинкой и его племянника Сергея, которому понадобился дом.
Рожков слушал, изредка кивая, и что-то записывал в блокнот. Когда она закончила, он отложил ручку и посмотрел на неё долгим взглядом.
— Хорошо, что вы там оказались, — сказал он просто. — Хорошо, что именно вы. Иначе... — он махнул рукой. — Сами понимаете.
— Понимаю, — кивнула Инна. — Потому и не удивилась, когда меня сюда привезли. Знала, что такие отделы есть. Но чтобы так открыто... Чтобы средь бела дня, с бабушкой, с внуком...
— Война, — коротко сказал Рожков. — С такими, как они, только война. И никак иначе. — Он встал, протянул ей руку. — Спасибо вам. За службу. За то, что не побоялись. За бабушку эту.
Инна пожала его руку, твёрдую, сухую, сильную.
— Это моя работа, товарищ полковник.
Она вышла из кабинета. В коридоре уже было тихо — только из дежурки доносился приглушённый разговор да где-то на улице хлопали дверцы машин. Инна подошла к окну, посмотрела на пустой двор, на пыльную траву, на небо, высокое и выцветшее от жары.
Где-то там, на трассе, остался её скутер. А впереди была свадьба, подруга, гости, музыка. И пироги Валентины Ивановны, которые она обязательно попробует. Как только закончится эта бесконечная война. Или хотя бы один её маленький бой.
Через неделю Инна сидела за столом в просторном дворе дома подруги. Свадьбу решили не откладывать — жених, местный парень, сказал, что «два раза не вставай», и гуляли так, как гуляют в деревнях: с самого утра, с мясом, с песнями и с обязательным «горько», от которого у Инны закладывало уши.
Дом подруги стоял на краю Сосновки, той самой деревни, откуда была Валентина Ивановна. Инна это поняла, когда въезжала на своём отремонтированном скутере — зеркало прикрутили новое, даже лучше прежнего, и двигатель работал ровно, без кашля. Она специально приехала пораньше, чтобы успеть к регистрации, но свадьба уже перетекла в обычное русло: гости сидели за длинными столами, сколоченными из досок, ели, пили, кричали тосты.
Инна сидела в тени старой яблони, пила компот из пластикового стаканчика и слушала, как где-то за забором стрекочут цикады — точно так же, как в то утро, когда она вышла из подвала отдела. Только теперь воздух пах не хлоркой и страхом, а жареным мясом, укропом и нагретой травой.
— Инька! — подруга, в пышном белом платье, подбежала к ней, раскрасневшаяся, счастливая, и чмокнула в щёку. — Ты как? Отдохнула? А то мне вчера рассказали, что ты у нас в отделе ночевала. Я чуть не умерла! Почему сразу не позвонила?
— Телефон забрали, — улыбнулась Инна. — Да и не до того было. Ты не переживай, всё хорошо закончилось.
— Хорошо, — подруга присела рядом на лавку. — Ты бы видела, что в районе творится! Говорят, весь отдел разогнали. Семёнова этого, майора, в СИЗО увезли, а Соколов, следователь, вообще, говорят, всё рассказывает, всех сдаёт. У него, оказывается, там целая сеть была — на трассе деньги собирали, с фермеров дань брали, дома отжимали. А ты, — подруга ткнула её в бок, — ты у нас героиня. И никто не знает. Я молчу, конечно. Но ты хоть скажи, кто ты на самом деле?
Инна покачала головой:
— Я Инна. Подруга твоего детства. Которая на свадьбу приехала. И всё.
— Ну и ладно, — подруга вздохнула, но в глазах её светилось уважение. — Сиди тогда, героиня, отдыхай. Вон, пироги бери, свежие.
Она убежала к жениху, а Инна осталась одна. Где-то вдалеке заиграла гармонь, кто-то затянул частушку. Инна откинулась на спинку лавки, закрыла глаза. Мысли унеслись туда, в подвал, к Валентине Ивановне, к Мишке, к тому, как они обнялись на пороге камеры.
— Здравствуйте, — услышала она тихий голос и открыла глаза.
Перед ней стоял Мишка. Похудевший ещё больше, бледный, но уже не затравленный. В глазах — робкая улыбка и смущение. В руках он держал букет полевых ромашек — крупных, с ярко-жёлтыми серединками, собранных, видимо, только что, потому что стебли ещё хранили влажную свежесть.
— Здравствуй, Миша, — Инна улыбнулась. — Ты как? Как дышится?
— Хорошо, — он кашлянул, прикрывая рот ладонью, но кашель был лёгкий, не тот, удушливый, что в камере. — Бабушка лекарство нашла, новое, помогает. Я уже почти не задыхаюсь.
— Это хорошо, — Инна взяла из его рук ромашки, вдохнула их запах — терпкий, горьковатый, пахнущий пылью и солнцем, точно такой, какой стоял на той трассе, где её остановил Семёнов. — Спасибо. Красивые.
Мишка переминался с ноги на ногу, не решаясь сесть рядом.
— Бабушка послала, — сказал он наконец. — Сказала, если бы не вы, не сидел бы я сейчас здесь. И не дышал бы, наверное. Сказала, чтоб я поклонился вам и пригласил в гости. Она пирогов напекла, всё ждёт. С мясом, с капустой, с яйцом и луком. Вы придёте?
Инна посмотрела на него, на его худые плечи, на чистую, но выцветшую футболку, на руки, которые он не знал, куда деть, и сердце её сжалось от тепла.
— Приду, — сказала она. — Обязательно приду. Только свадьбу догуляю. А завтра — приду. Где вы живёте, я знаю. Валентина Ивановна говорила: Садовая, пять.
— Да, — Мишка просиял. — Мы вас ждать будем. Бабушка сказала, что вы — ангел. А я думаю, что вы просто хороший человек.
Он помялся ещё немного и вдруг быстро, по-мальчишески, поклонился и побежал к калитке, где стоял старый велосипед. Инна смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, за пыльными кустами сирени.
Где-то за столом снова закричали «Горько!», загрохотали тарелками, засмеялись. Инна посмотрела на ромашки, поднесла их к лицу, вдохнула ещё раз. Горьковатый, чуть терпкий аромат — точно такой, как в тот день на трассе. Но тогда он казался предвестником беды, а теперь — напоминанием о том, что в жизни справедливость иногда всё же берёт верх.
— Красивые цветы, — раздался голос сбоку.
Инна обернулась. Рядом стояла невеста, её подруга, и смотрела на ромашки с улыбкой.
— Откуда?
— Оттуда, — Инна кивнула в сторону дороги. — Знакомый принёс.
— Знакомый? — подруга хитро прищурилась. — А ну-ка рассказывай.
— Нечего рассказывать, — Инна улыбнулась. — Просто парень один. Благодарит.
— Ну-ну, — подруга вздохнула и махнула рукой. — Ладно, пойдём к столу. Там уже пироги разносят. Твои любимые, с капустой.
Инна встала, взяла ромашки, прижала к себе. Они были такие живые, такие настоящие в этом шумном, пёстром дне, полном музыки и смеха.
Она пошла к столу, но на секунду задержалась у калитки, посмотрела на дорогу, уходящую вдаль, в сторону трассы, где неделю назад всё началось. Там сейчас тоже, наверное, жара и пыль, и стрекочут цикады, и пахнет полынью. Только нет больше на той трассе майора Семёнова, который считает себя законом.
Пусть даже для этого нужно просто вовремя оказаться на старом мопеде не в том месте. Или в том самом. Тут уж как посмотреть.
Инна улыбнулась своим мыслям, поправила ромашки в руке и шагнула в шумный, праздничный двор, где её ждали подруга, пироги и этот удивительный день, в котором справедливость оказалась возможной.