Второй ждал через два дня. Суриков шёл по берёзовому логу точно по расписанию. Тимур знал это так же верно, как знал, где зимует лось и куда уходит соболь в декабре. Он занял позицию за сутки до того. Сделал в снегу небольшое углубление за гребнем сопки, выложил снежный бруствер, утрамбовал. Лёжку охотника, чтобы не продуло, чтобы не виден был силуэт. Карабин положил на плотный снежный упор. Самодельный, но надёжный. Проверил прицельную линию. Сто двадцать метров до тропы, точно как прикидывал раньше. Провёл ночь в лёжке. Мороз был злой. К утру онемели колени, пальцы на ногах почти перестали чувствоваться. Он шевелил ими каждые десять минут, чтобы не упустить кровоток. Снегирь прилетел на куст в трёх метрах. Красногрудый, круглый, смотрел одним глазом. Тимур не двигался. Снегирь улетел.
Суриков появился в начале одиннадцатого. Шёл не спеша, в белом маскхалате, с карабином за плечом. Сам охотник, сам умел ходить по тайге бесшумно. Но он смотрел на ловушки впереди, не на сопку. Плохая привычка — не проверять фланги. Тимур следил через прицел. Суриков остановился у первой петли. Нагнулся, осмотрел. Выпрямился. Сделал три шага вперёд. Остановился снова. Тимур задержал дыхание. Выстрел. Один. Эхо прокатилось по логу и ушло в кедрачи. Суриков упал на тропу и больше не поднялся. Тимур лежал ещё минуты три. Слушал. Тайга молчала. Никого рядом. Он поднялся, размял ноги. Спустился в лог, медленно обходя открытые места. Подошёл, убедился. Суриков был охотником с двадцатилетним стажем. Он заслуживал того, чтобы это было быстро.
Ушёл. Засыпал следы снегом. Ветер в логу дул постоянно. К утру всё сравняет. Суриков лежал на тропе, которую знал наизусть. К вечеру его занесёт, к весне найдут. Официальная версия напишется сама. Несчастный случай, оступился, замёрз. Такое бывает даже с опытными охотниками. Тимур отошёл на три километра, сел у ручья и долго смотрел на воду под тонким льдом. Чёрную, почти неподвижную. Он ожидал чего угодно: облегчения, тяжести, хотя бы чего-нибудь. Ничего не было. Просто декабрь, просто тайга, просто мороз. Двое готово, оставалось трое. И Тимур понимал, теперь Кедр начнёт считать. Кедр считать умел.
Жилин не вернулся в понедельник вечером. Это было нормально, дороги плохие. Не вернулся во вторник. Стуков послал Шакала проверить зимник. Ахметов нашёл машину в распадке на следующий день. ГАЗ на боку, груз частично исчез, Жилин мёртв. Шакал облазил всё вокруг и нашёл то, что искал. След лыж. Широких, охотничьих, уходящих в сторону леса. Он вернулся на базу и положил на стол перед Кедром кусок замёрзшей коры с отпечатком лыжного крепления.
— Это Вепрев, — произнёс он без предисловий. — Я его след знаю.
Кедр долго молчал. Потом взял кору, повертел в пальцах, бросил на пол.
— Вепрев мёртв. Денис его видел.
— Денис видел, как он упал в овраг. Это не одно и то же.
Геннадий Павлович поднялся со стула. Сто десять килограммов, метр девяносто. Изба под ним скрипела. Прошёлся к окну. За стеклом — январская тайга, белая и немая. Суриков. Туда поехал Денис. Нашёл его в логу. Лежит. Одна дыра, вход чистый. Работа не случайная. Кедр смотрел в окно ещё долго. Потом обернулся.
— Берём всех троих, все снегоходы, ночью.
Тимур не слышал этого разговора, но он ждал чего-то подобного. Слишком хорошо понимал, как думает Стуков. Два трупа за неделю, груз исчез, следы ведут в лес. Любой, кто служил, умеет считать потери. И любой, у кого есть гордыня, не станет прятаться, выйдет искать.
Тимур перебрался в новое укрытие за три дня до погони. Старый барак стал опасным, след к нему был проложен. Шакал рано или поздно нашёл бы. Новое место — заброшенная охотничья землянка в двух километрах за Чёртовым логом, о которой в посёлке помнил разве что участковый Горбачёв. Тимур знал её с детства, отец показал, когда ему было лет двенадцать. Крышка люка под снегом, спуск на метр вниз, четыре бревна над головой. Тесно, темно, холодно, но не найти. Он сидел там и ждал, когда за пятьдесят метров от него в ночи взвыли снегоходы. Три машины. Тимур поднял крышку люка на сантиметр, прислушался. Рёв двигателей шёл с северо-востока, значит, от старого барака. Нашли. Он выбрался из землянки, встал на лыжи и двинулся на запад, туда, где его ждал бурелом за Медвежьим ручьём.
Снег в ту ночь был сухой и твёрдый, лыжи скользили хорошо. Тимур шёл быстро, насколько позволяла нога. Слышал, как снегоходы берут след. Они шли шире, прочёсывали полосу метров в двести. Профессионально. Один из огней мелькнул справа, слишком близко. Двести метров, не больше. Тимур прибавил шаг. Бурелом начинался резко. Стена поваленных деревьев, занесённых снегом, перепутанных ветками. С виду ровный белый склон. На деле ловушка для техники. Лыжи прошли насквозь. Снегоходы — нет. Он слышал, как первая машина сбросила газ. Потом вторая ушла правее, пытаясь найти обход. Третья — Денис, судя по манере гнать без оглядки — влетела следом за Тимуром прямо в бурелом. Треск ветвей. Мат в темноте. Потом плеск. Тяжёлый. Гулкий.
Тимур остановился. Повернулся. Медвежий ручей под снегом не замерзал до дна никогда. Слишком быстрый, слишком глубокий. Полынья открылась там, где снегоход продавил наледь. Денис кричал, живой, но в воде. Шакал спрыгнул со своей машины и побежал к ручью. Кедр остановил третий снегоход на краю бурелома. Тимур мог уйти прямо сейчас. Но стоял и слушал, смотрел в темноту на мелькание фонарей, на то, как Шакал вытаскивает орущего Дениса из полыньи. Живой. Это было неожиданно. Не то, что Денис выжил, а то, что Тимур почувствовал по этому поводу. Ничего. Ни облегчения, ни разочарования. Факт.
Ещё не время. Он развернулся и пошёл дальше. Но нога сдала раньше, чем он рассчитывал. Старый перелом на морозе под сорок — это не просто боль. Это когда кость перестаёт держать, и ты начинаешь заваливаться на каждом шаге. Тимур прошёл ещё полтора километра и упал. Снегоходы ревели где-то за буреломом. Нашли обход, шли параллельно. Он слышал их. Лежал лицом в снег и слышал. Потом моторы начали удаляться. Взяли неверный азимут, ушли на северо-запад. Тимур поднялся. Упираясь палками, двинулся обратно. Три километра он полз, иначе не скажешь. Добрался к рассвету. Упал внутрь, закрыл крышку. Лежал на земляном полу и слушал, как унимается сердце. Снегоходы прошли над ним ещё раз, методом.
Утром, когда стихло, Тимур вытащил из-за пазухи смятый листок. Три имени осталось. Денис, Шакал, Кедр. Теперь они знали, что он жив. Теперь игра стала другой. Тайга больше не была его тайным преимуществом. Она стала полем открытой войны. Но поле он знал лучше.
Кедр думал трое суток. Тимур чувствовал это. По тишине. Когда Стуков что-то замышлял, снегоходы переставали ездить по лесу без нужды. Банда затихала, как тайга перед метелью. Значит, готовится. Значит, ловушка. Вопрос был в том, какая именно.
Ответ пришёл через агента, которого Тимур сам себе не искал. Дед Митрич, бывший сторож леспромхоза, семьдесят лет, сухой как коряга, жил в крайней избе посёлка и никому не кланялся. Он сам нашёл Тимура. Оставил у старой охотничьей солонки жестяную банку с запиской. «На складе у леспромхоза появился схрон. Ящик. Говорят, оружие. Сами не трогают, ждут».
Тимур прочитал и сжёг бумагу в ладони. Схрон с оружием. Именно то, что ему было нужно после того, как один из карабинов дал осечку на морозе. Именно то, чего он не должен трогать. Он понимал механику этой наживки. Кедр знал, что Вепрев вооружён слабее. Знал, что рано или поздно тот пойдёт за боеприпасами или запасным стволом. Схрон в знакомом месте. Слишком удобно. Слишком очевидно.
Тимур двое суток наблюдал за леспромхозом «Сопки». Заброшенный комплекс стоял в полутора километрах от посёлка. Три цеха, котельная, склады. Всё в снегу и ржавчине. Банда выставила двоих: Шакала в котельной и Дениса на втором этаже главного цеха. Там было большое окно, хороший обзор. Менялись каждые четыре часа. Кедр на базе. Ждал результата. Тимур изучил цех. Он знал это здание с детства. Отец водил сюда, когда леспромхоз ещё работал. Главный зал был высокий, с металлическими балками под потолком. Перекрытия между первым и вторым этажом деревянные, шестидесятых годов постройки, давно сгнившие. Он проверил их неделю назад, когда ещё только намечал маршруты. Несколько потолочных балок держались буквально на честном слове.
Тимур подготовил цех заранее. Ночью, когда смена дежурных менялась и оба уходили на базу погреться, было такое окно в двадцать минут, он прошёл внутрь и доделал то, что природа начала без него. Нашёл нужные балки, снял лишние крепления. Без инструментов почти, только руками. Тихо, методично. На это ушло три ночи. Потом ждал.
Пошёл на четвёртый день. Утром, когда туман лежал в низинах и видимость была метров тридцать. Зашёл через восточный вход, откуда Шакал не мог видеть из котельной. Схрон лежал там, где указал Митрич. Деревянный ящик под брезентом в углу склада. Тимур его не трогал. Он присел за металлическим стеллажом и стал ждать. Денис появился через восемь минут. Быстро, раньше расчётного времени. Значит, наблюдал через тепловизор. Значит, увидел. Тимур услышал шаги на лестнице ещё до того, как скрипнула дверь.
— Вепрев! — крикнул Денис с порога. — Знаю, что ты здесь. Выходи!
Тимур не отвечал. Денис шагнул внутрь. Выстрел. Дробовик, широкая волна картечи. Разнесла полку над головой Тимура. Тот перекатился за следующий стеллаж. Второй выстрел. Снова картечь в сторону движения. Тимур почувствовал, как что-то ударило в плечо. Не пуля, осколок металла от стеллажа, но острый, глубокий. Левая рука сразу потеряла часть силы. Работать. Он отступал вглубь цеха, в сторону главного зала, туда, где потолок. Денис шёл следом, перезаряжал на ходу. Торопился, злился, терял дисциплину. Именно этого Тимур и ждал. Шакал был бы опаснее. Денис был предсказуем в своём бешенстве. Он двигался туда, куда указывал звук, не думая о том, почему противник уходит именно в эту сторону.
Тимур вышел в главный зал. Поднялся на лестницу к антресолям. Там наверху висела цепная передача старого мостового крана, ржавая, но ещё целая. Денис ворвался в зал снизу. Увидел силуэт на антресолях. Выстрелил. Промахнулся. Тимур дёрнул цепь. Не кран. Один конец цепи был закреплён за ту самую балку, которую он готовил три ночи. Балка поддалась сразу. Видимо, ждала этого момента не одно десятилетие. Потолок второго этажа над главным залом просел с тяжёлым треском, потом обрушился секциями. Брёвна, доски, пласты слежавшегося утеплителя, снег с крыши. Пыль и белая мгла заполнили зал мгновенно. Тимур успел отойти к краю антресолей. Денис — нет. Тишина после обвала была абсолютной. Пыль оседала медленно. Тимур смотрел вниз. Из-под обломков не доносилось ни звука. Всё.
Он не спускался проверять, снаружи уже слышал, как Шакал бежит от котельной к главному входу. Времени секунды. Антресоли шли вдоль стены к боковому выходу на крышу. Слуховое окно, маленькое, но пролезть можно. Тимур добрался до окна, выбил раму плечом — именно тем, повреждённым; боль вспыхнула так, что потемнело в глазах. Выбрался на крышу. Под ногами листы ржавого железа, под ними снег. Скользко. Нога подвела почти сразу. Он съехал к краю, зацепился рукой за трубу, удержался. Внизу сугроб метра полтора. Прыгнул. Удар был жёстким. Нога, плечо, всё разом. Он лежал в снегу и слышал, как Шакал кричит внутри здания. Поднялся. Кровь из плеча шла на снег. Тёмные пятна на белом. Заметно. Плохо.
Тимур двигался в сторону леса, прижимая левую руку к боку. Кровь капала на каждом шаге, след как пунктирная линия на белой странице. Он шёл быстро, насколько мог, огибал открытые места, нырял под ветви. Штольня заброшенного прииска была в четырёх километрах на северо-восток. Он дошёл туда через полтора часа. Металлическая дверь проржавела, но открывалась. Внутри темнота, запах сырого камня и старого дерева. Тимур закрыл дверь изнутри засовом. Сел на землю, прислонился спиной к холодному камню. Зажал рану тряпкой, намотанной на кулак. Осколок сидел неглубоко. Достать можно. Потом. Сначала тишина. Снаружи выл ветер. Шакал не нашёл его след до темноты. Или нашёл, но не решился идти в штольню один. Тимур сидел в темноте и считал. Трое убиты. Денис — четвёртый. Оставалось двое. Самые опасные. И времени до весны оставалось всё меньше.
Плечо зажило за неделю. Не полностью, но достаточно, чтобы держать карабин. Тимур вытащил осколок сам, в темноте штольни, ножом и пальцами. Не кричал. Просто сидел потом долго, прислонившись к холодной породе, и слушал, как капает вода где-то в глубине. Март приближался. Это означало одно. Времени не осталось.
Послание он оставил на пепелище заимки, туда, где стоял сруб до той ноябрьской ночи. Пришёл перед рассветом, воткнул в землю обгоревший кол. На коле кусок бересты, на бересте два слова, выжженных горячим металлом. «Я иду». Коротко, понятно, для тех, кто умеет читать тайгу. Кедр понял, Шакал понял раньше. Ахметов появился на третий день после послания, один, без снегохода, пешком по звериной тропе вдоль замёрзшей протоки. Тимур наблюдал за ним с высоты противоположного склона через прицел. Шакал шёл грамотно, останавливался, слушал, смотрел по сторонам, не торопился. Искал. Он хотел закончить это сам, это читалось в каждом его движении. Личное дело. Тимур знал это чувство.
Капкан на медведя стоял на тропе уже четыре дня, укрытый под тонким слоем снега, присыпанный хвоей. Номерной, тяжёлый, с пружиной на двести килограммов усилия. Отец ставил такие на берлогу, чтобы зверь не ушёл. Шакал шёл по тропе уверенно. Он тоже умел ходить по лесу, бывший десантник. Но он искал человека. Не смотрел под ноги. Капкан захлопнулся. Звук разнёсся по протоке резкий, как удар топора. Потом тишина. Потом голос Шакала. Не крик. Короткий выдох, почти сдержанный. Тренированный человек.
Тимур спустился со склона. Медленно, без спешки. Нога держала. Мороз уже отпустил. Конец февраля принёс потепление до минус пятнадцати. Ахметов сидел на снегу, опершись спиной о ствол кедра. Левая нога в капкане, ниже колена. Карабин лежал в двух метрах, выронил при падении. Тянулся к нему, но не доставал. Он поднял взгляд, когда Тимур вышел из-за деревьев. Смотрел спокойно, не просил.
— Вепрев, — произнёс он ровно.
— Ты хромой, — бросил Тимур. — Теперь мы оба.
Шакал усмехнулся, коротко, почти с уважением. Тимур остановился в трёх шагах. Смотрел на него. Тот, кто облил соляркой. Тот, кто заколотил двери. Тот, кто стоял у снегоходов и наблюдал, пока Денис стрелял. Соучастник. Исполнитель. Человек, который выбрал это сам.
— Я не прошу, — сказал Ахметов.
— Знаю.
Нож Тимур достал не торопясь, охотничий, с рукояткой из берёзового капа. Шакал смотрел на него до конца, не отвёл взгляда. Это было единственное, что Тимур в нём отметил. Потом тишина, только ветер в кедрачах. Тимур постоял минуту. Четверо, оставался один.
Геннадий Павлович Стуков ждал его сам. Тимур это знал, Кедр не побежит, гордость не позволит. Он вышел на охоту на рассвете следующего дня, туда, где знал, что найдет Стукова. Кедр пошёл встречным курсом, от своего кордона на юг через медвежьи распадки. Два охотника в зимней тайге. Оба знали, что ищут друг друга. Кедр шёл хорошо. Для своих ста десяти килограммов он двигался на удивление тихо. Следы читал правильно. Несколько раз заходил с подветренной стороны. Пытался взять запах. Не получалось. Тимур натирал одежду хвоей, шёл по воде там, где ручьи ещё текли под снегом.
Первые сутки прошли без выстрела. Оба видели следы друг друга. Оба понимали, что соперник близко. На вторые сутки Кедр едва не достал его. Тимур услышал выстрел и одновременно почувствовал, как что-то обожгло правый бок. Не пуля. Скользящее касание. Разорвало ватник, царапнуло кожу. Стрелял Стуков хорошо. Жаль, что метил чуть правее, чем нужно. Тимур упал за валун, прижался. Кровь из царапины была тёплой на холодном снегу. Немного, не опасно. Но Кедр теперь знал точно: он здесь, рядом. Тимур пополз. Не к укрытию, к распадку. К тому самому, который он готовил ещё в январе, когда изучал маршруты. Узкий и крутой, с каменистым дном. Цепь ловушек. Два капкана среднего размера и несколько петель, замаскированных под снегом, расставленных на ширину шага. Единственный удобный проход — по центру. Тимур знал, где центр. Кедр — нет.
Он загонял его туда весь второй день. Уходил, оставлял видимый след, давал угол преследования. Стуков был опытен, но гордыня работала против него. Он видел добычу, видел след, видел, что тот уходит, и шёл за ним. Не думал о том, почему след ведёт именно туда. В распадок Кедр вошёл в сумерках. Тимур сидел на склоне за валунами, смотрел вниз. Слышал шаги. Видел тёмный силуэт в белом пространстве. Стуков двигался осторожно, но распадок был узкий, особо не разойдёшься. Капкан сработал с третьего шага. Звук был другим, чем с Шакалом. Тяжелее, глуше, потому что Кедр весил больше. Стуков упал сразу, не устоял. Поднялся на руки, попытался встать. Не смог.
Тимур спустился в распадок. Шёл без спешки. Кедр лежал на снегу, опираясь на локти, смотрел, как он подходит. Карабин был у него за спиной. Упал под углом. Не достать. Геннадий Павлович не кричал и не просил. Это было неожиданно. Тимур почти ждал речей, объяснений, может, оправданий. Стуков молчал, просто смотрел. Наконец произнёс. Тихо, почти спокойно.
— Ты хорошо поработал, Вепрев.
— Знаю, — ответил Тимур. Помолчал. Потом добавил: — Это была моя тайга.
Кедр кивнул. Один раз. Медленно. Будто принял это как факт. Выстрел был один. Эхо ушло вверх по склонам распадка и растворилось в кедрачах. Тимур стоял над ним долго, дольше, чем над остальными. Не из жалости. Просто усталость навалилась вдруг. Та самая, которой не было четыре месяца. Как будто тело ждало, пока закончится, и только теперь позволило себе почувствовать всё сразу. Он поднял взгляд. Над распадком темнело небо. Не чёрное, а тёмно-синее, почти как бывает в конце февраля, когда дни становятся длиннее. Где-то вдалеке, за сопками, выл волк. Одиноко. Тимур постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл на север. Туда, где штольня, где его вещи, где карабин и рюкзак.
Март был уже близко, скоро откроют дорогу. Снег начал таять в первых числах марта. Нерезко, по-сибирски медленно, нехотя, будто природа сама не была уверена, пришло ли время. Сначала отошли наледи на реке, потом с южных склонов потекли первые ручьи, тонкие, едва слышные. Тимур провёл последние дни зимы в штольне, залечивая царапину на боку и давая отдых ноге. Жил тихо, ел то, что оставалось в запасах, спал по-настоящему, впервые за всю эту зиму, без страха, что найдут. Находить было некого.
Восьмого марта, когда поверх смёрзшегося наста появилась первая блестящая корка воды, Тимур выбрался из штольни и направился к посёлку. Не торопился. Прошёл через пепелище заимки. Последний раз. Берестяного кола с посланием уже не было. Ветер унёс или снег завалил. Осталась только чёрная проплешина на белом, постепенно открывавшаяся из-под сходящего снега. Тимур постоял там минут пять. Не молился, просто стоял. Ноябрьской ночи здесь уже не было. Она была в нём и останется там навсегда. Но место стало пустым. Правильно пустым. Он ушёл, не оглянувшись.
Грунтовку открыли одиннадцатого марта. Трактор с отвалом пробил колею через заносы ещё накануне. В посёлке ждали его, как ждут весну после долгой болезни. На следующий день из района приехал старенький УАЗ с двумя людьми в пальто поверх форменных кителей. Прокуратура. Тимур наблюдал за этим с опушки. Стоял за кедром, смотрел, как машина въезжает на единственную улицу Ключевого. Следователи провели в посёлке два дня. Опросили участкового Горбачёва, опросили нескольких жителей, ходили на леспромхоз, там, среди обломков обрушенного цеха, нашли то, что осталось от Дениса Фёдорова. Официально — несчастный случай на ветхом объекте. Заброшенное здание, прогнившее перекрытие, неосторожный визит.
Кедра нашли в распадке в конце марта, когда снег окончательно сошёл с низин. Медвежий капкан, переохлаждение. Следствие написало. Замёрз, попав в ловушку браконьеров. Видимо, сам же и расставил. Ирония, которую никто вслух не отметил. Жилин — несчастный случай на зимнике, мост. Суриков — охотник, упал, не выбрался. Шакал. Тело нашли позже всех, весной, на звериной тропе. Следствие решило: ранение, видимо, от собственного оружия, замёрз. Пять трупов за одну зиму. Лютая зима. Бывает. Участковый Горбачёв написал в рапорте: «Чрезвычайных происшествий в зимний период не зафиксировано. Гибели граждан носят характер несчастных случаев, не связанных между собой». Подписал. Отправил. Поднял взгляд в окно на глухую стену леса. Там никого не было.
Тимур к тому моменту уже уходил по весенней грунтовке.
Рюкзак за плечами, тяжёлый, не от вещей, а от усталости, которая наконец нашла место, где можно осесть. В кармане клочок бумаги с пятью именами, все зачёркнуты. Он мог бы выбросить его прямо здесь, на дороге. Не выбросил. Сжёг позже. У первого же костра за поворотом, когда посёлок скрылся за деревьями и дорога пошла в сторону Большого Мира. Смотрел, как бумага чернеет и рассыпается. Дым ушёл вверх и растворился в мартовском небе. Сером, но уже не зимнем, с голубыми прогалинами там, где облака расходились. Четыре месяца. Ноябрь девяносто шестого — март девяносто седьмого. Пятеро мёртвых.
Тимур Вепрев шёл по весенней дороге и хромал на левую ногу. Всегда хромал и будет хромать. Этого не изменить. Куда он шёл, неизвестно. Не в Иркутск, это точно. Может, дальше на восток. Может, в другую тайгу. Там, где его никто не знает. Где нет ни пепелищ, ни капканов, ни чужих имён в кармане. Где можно просто жить, если получится.
Посёлок Ключевой со временем забыл о банде Кедра быстрее, чем можно подумать. В 1997 году в России таких историй было много. Люди исчезали, объявлялись мёртвыми, и жизнь шла дальше. Леспромхоз всё равно закрылся к лету. Охотхозяйство «Тунгуска» осталось без егеря, никто не торопился занять это место. Тайга вокруг посёлка стала тише. Может, просто зима кончилась. А может, её хозяин ушёл, и она это почувствовала. Дед Митрич, единственный, кто знал хоть что-то, умер в девяносто восьмом. Унёс с собой всё, что видел и о чём молчал. Егерь Вепрев числился в документах как пропавший без вести с ноября девяносто шестого. Тайга забрала. Такое бывает.