Я приехала к матери только потому, что она сама настояла. Три дня названивала, ныла, что давно не виделись, что сердце прихватывает, что Сашка с Алиной придут, надо бы обсудить важное. Я думала, речь о здоровье. Ну или о том, что ей ремонт в ванной нужен. В прошлый раз я скидывала на новый смеситель, хотя мог бы и Сашка сходить купить, он же мужик.
Квартира матери встретила меня запахом жареной картошки и пирожков. Все как в детстве. Только теперь этот запах не грел, а давил на виски. Я разулась, поставила пакет с фруктами у порога.
Мать сидела на кухне во главе стола, как императрица. Напротив неё, ссутулившись, сидел Сашка с телефоном в руках. Рядом с ним, вся такая воздушная и наглая одновременно, пристроилась Алина. Тонкая, в вязаном платье, с идеальным маникюром, которым она явно не картошку чистила.
О, явилась, не запылилась, – мать даже не встала. – Проходи, садись. Есть будешь?
Я поздоровалась, чмокнула мать в щеку, кивнула остальным. Алина окинула меня взглядом с ног до головы, задержалась на моей сумке через плечо. Я внутренне усмехнулась. Сумка, кстати, недорогая, масс-маркет, просто удобная. Но Алина, кажется, уже считала мои деньги.
Сашка оторвался от телефона, буркнул «привет» и снова уткнулся в экран.
Я села на табуретку. Тишина повисла тягучая, как то самое тесто на пирожки. Я чувствовала, что они чего-то ждут. Смотрят на меня и ждут.
Ну, рассказывайте, – сказала я, чтобы разрядить обстановку. – Какие дела? Саш, как работа?
Нормально, – Сашка не поднял головы. – Уволился оттуда. Надоело за копейки вкалывать.
Я вздохнула. Это была вечная тема. Сашка искал работу, где много платят и ничего не надо делать. Находил он обычно обратное.
А ты чего молчишь, Алин? – спросила я, просто из вежливости.
Алина томно вздохнула, посмотрела на мать. Мать тут же подобралась, как бойцовая собака перед атакой. И я поняла – началось.
Катя, – мать отложила вилку. Голос у неё стал металлическим, не терпящим возражений. Таким тоном она обычно решала, кому достанется последний кусок мяса, когда мы были детьми. – Мы тут посоветовались и решили. Свадьба у Сашки с Алиной через два месяца. Ты обязана её спонсировать. С твоим достатком глупо делать вид, что это серьезные траты.
Я чуть не поперхнулась чаем, который успела отпить.
Что? – переспросила я, надеясь, что мне послышалось.
Что слышала, – мать поджала губы. – Ресторан уже присмотрели, хороший, на сто пятьдесят человек. Алина из приличной семьи, нечего фуршеты в какой-нибудь забегаловке устраивать. Нужно по-людски.
Я посмотрела на Сашку. Он наконец отложил телефон и смотрел на меня с таким выражением, будто я ему уже должна и просто задерживаю выплату.
Сеструх, не ломайся, – подал голос брат. – Ты ж одна у нас, куда тебе деньги? Квартира своя, машина, работа в этом вашем… айти. А у меня семья будет. Надо на ноги вставать.
Меня начало накрывать. Спокойно, Катя, спокойно, – сказала я себе. – Не кричи, просто объясни.
Алина, – обратилась я к невесте, – а твои родители что думают? Они же тоже, наверное, участвуют?
Алина стрельнула глазами в сторону матери, потом снова на меня. У неё был взгляд хорька: вроде и ласковый, а внутри холодный расчет.
Мои родители, – промурлыкала она, – и так много для нас делают. Квартиру снимают нам, помогают. А свадьба… ну это же мальчику положено организовывать. Но Саша сказал, что вы у них главный добытчик.
Я чуть не рассмеялась. Главный добытчик. Я. Для двадцатитрехлетнего лба.
Мать, слушай, – я повернулась к ней, стараясь говорить ровно. – Я не против помочь. Правда. Я могу подарок сделать хороший. Холодильник там, или стиралку, или телевизор в новую семью. Могу с ведущим помочь, у меня есть знакомые, нормальные, недорогие. Но тянуть банкет на полторы сотни человек… Это几百 тысяч рублей. Я не потяну просто.
Лицо матери пошло красными пятнами. Она не ожидала отказа. Она вообще никогда не ожидала отказов.
Не потяну она, – передразнила мать. – А в Париж летала? А шубу себе купила? Мы тут, значит, в кредитах сидим, а она будет нос воротить? Не потяну она!
Шубу я купила три года назад на распродаже, – сказала я сквозь зубы. – И в Париж летала один раз, в командировку. Это не значит, что у меня денег куры не клюют.
Сашка вдруг резко встал, задел стул, тот с грохотом упал.
Слушай, хватит ломать комедию! – заорал он. – Ты просто жадина! Всегда была такой! Мать последнее отдавала, а ты жмотничаешь!
Я тоже встала. Спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь.
Я жмотничаю? А кто тебе телефон последний покупал? Кто тебе на курсы английские давал, которые ты бросил через месяц? Кто матери на ремонт в прихожей скидывал? Я всё это делала без вопросов. Но оплачивать банкет для твоей невесты, которая меня видит второй раз в жизни и уже считает мои деньги, я не обязана.
Алина вдруг всхлипнула. Театрально так, прикрыв рот ладошкой. Глаза сразу стали влажными.
Саша, я не хочу быть причиной ссоры, – пролепетала она. – Может, не надо никакой свадьбы? Распишемся тихо и всё.
Мать вскочила с места, подлетела к Алине, обняла её за плечи.
Деточка моя, не плачь. Не слушай ты её. Будет тебе свадьба, всё будет. – Мать повернулась ко мне, и в её глазах была такая ненависть, что я отшатнулась. – Убирайся отсюда. Чтоб духу твоего здесь не было. Не дочь ты мне после этого.
Я смотрела на неё и не узнавала. Это была не та мать, что водила меня в школу и пекла блины по выходным. Это была чужая, злая женщина, для которой я вдруг стала врагом.
Я пошла в прихожую, надела сапоги. Руки тряслись, куртка никак не застегивалась.
Из кухни доносился голос матери: «Ироды! На детях природа отдыхает! Всю жизнь на неё положила, а она…» – дальше шли слова, которые я повторять не хочу.
Я вышла в подъезд, хлопнув дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Я спускалась по лестнице и думала: ну вот, теперь неделю дуться будут. Придется перетерпеть, потом мать оттает, Сашка придет мириться. Обычная история.
Я не знала тогда, что это был только первый выстрел. И что они уже начали войну по-настоящему.
Прошла неделя. Я почти успокоилась, решила, что мать просто погорячилась. Ну бывает, скандалят люди, потом мирятся. Я даже собиралась позвонить в выходные, спросить как дела, будто ничего не случилось. Но они опередили.
В среду вечером, когда я разбирала почту после работы, пришло сообщение в Telegram. От тёти Нины. Маминой сестры. Мы с ней почти не общались, только на праздниках виделись раз в год. И тут вдруг.
«Катюша, привет! Как ты?» – написала она с кучей смайликов.
Я насторожилась. Тётя Нина никогда не интересовалась моей жизнью просто так. Я ответила сухо: «Здравствуйте, нормально».
Она сразу перешла к делу. «Катюша, ты бы позвонила матери. Она тут рыдает, давление под 200. Говорит, ты её предала. Я понимаю, у вас там свои дела, но она же мать. Не чужая. Ты девушка умная, обеспеченная, могла бы и помочь брату. Что тебе стоит? А им радость на всю жизнь. Не будь такой жёсткой».
Я перечитала сообщение раза три. Рыдает, давление, предала. И главное – «что тебе стоит». Как будто речь о тысяче рублей, а не о полумиллионе как минимум.
Я ответила: «Тётя Нина, я не отказывалась помогать. Я сказала, что могу подарить технику или помочь с организацией. Но тянуть весь банкет – это не моя обязанность. У Сашки есть родители невесты, есть он сам, наконец».
Тётя Нина замолчала. Но ненадолго. Через час пришло новое сообщение, уже без смайликов.
«Ты не понимаешь. Алина из хорошей семьи, её мать Галина Ивановна – женщина с понятиями. Если свадьба будет халтурная, они могут и Сашку послать. Ты хочешь, чтобы брат остался один? И потом, мать твоя не молодеет. Ей волноваться нельзя. Уступи, Христа ради».
Я отложила телефон. На душе было мерзко. Получается, я виновата в том, что у матери давление, и в том, что Сашку могут бросить. А почему никто не спрашивает, как я себя чувствую? Меня обозвали жадной, выгнали, а теперь ещё и виноватой ставят.
Я решила не отвечать. Бесполезно.
Но на этом не закончилось.
На следующий день позвонил Сашка. Мы с ним созванивались редко, раз в пару месяцев, обычно когда ему что-то нужно. И тут он нарисовался.
– Привет, сеструх, – голос у него был усталый, как будто он всю ночь грузы разгружал, хотя я знала, что он сейчас без работы и сидит дома.
– Привет, Саш. – Я внутренне сжалась.
– Слушай, тут такое дело... – Он замялся. – Алина в раздумьях. Говорит, если свадьбы нормальной не будет, то зачем тогда всё. Она девушка красивая, за ней вон один знакомый с БМВ ухаживает. Я к ней с душой, а она мне условия ставит. И я её понимаю.
Я молчала, ждала продолжения.
– Ты же не хочешь, чтобы моя семья разрушилась? – вдруг спросил он. – Мать места себе не находит. А ты там в своей Москве сидишь, на нас плевать хотела.
– Саш, я не плюю. Я предлагала помощь.
– Да что твоя помощь? Холодильник? У нас холодильник есть! – Он почти кричал. – Нам ресторан нужен, платье, тамада, фотограф, чтобы всё по-человечески. Алина не какая-нибудь, она привыкла к хорошему.
Я вздохнула.
– Саш, а сам ты работать не пробовал? Найти нормальную работу, копить?
Он обиделся.
– О, началось! Ты как мать моей жены, ей-богу. Я работал, знаешь, сколько я получал? Тридцать тысяч. На что там копить? А ты вон, по твоим меркам, за месяц можешь всю свадьбу организовать. Тебе жалко, да?
– Саш, я не говорю, что жалко. Я говорю, что это не моя обязанность.
– Обязанность не обязанность, – передразнил он. – Сестра называется. Ладно, проехали. Я тебе одно скажу: если Алина уйдет, ты будешь виновата. И мать, возможно, этого не переживёт.
И бросил трубку.
Я сидела и смотрела в стену. В груди всё кипело. Меня обвинили в том, что я могу разрушить чужую семью, если не отдам деньги. Как это вообще связано? Почему они решили, что мои сбережения принадлежат им?
Я попыталась успокоиться, занялась делами. Но вечером пришло голосовое сообщение от матери. Я долго не решалась его открыть, но потом нажала.
Мать говорила плачущим, срывающимся голосом. Таким я её давно не слышала.
– Катенька, доченька, прости меня, дуру старую. Я погорячилась тогда. Но ты пойми, я же для вас стараюсь. Для тебя и Сашки. Я всю жизнь на двух работах пахала, чтобы вы не хуже людей были. А теперь Сашке счастье светит, а мы его упустить можем. Я уже и задаток за ресторан внесла, тысячу рублей отдала, под твоё честное слово, что ты поможешь. Если мы сейчас откажемся, задаток сгорят. А для меня это огромные деньги. Ты же не хочешь, чтобы я последнего лишилась? Помоги, ради бога. Я тебя очень прошу.
Голос матери дрожал, казалось, она вот-вот разрыдается. У меня сжалось сердце. Но что-то здесь было не так.
Я переслушала сообщение ещё раз. Задаток за ресторан под моё честное слово? Но я никакого честного слова не давала. Я вообще первый раз слышу про этот ресторан. Мать сказала, что они присмотрели, но никаких деталей не было.
Я набрала её номер. Трубку долго не брали, потом мать ответила слабым голосом.
– Алло...
– Мам, привет. Я насчёт задатка. Ты что, правда внесла деньги?
– А ты думала, я шучу? – Голос окреп, но всё ещё звучал обиженно. – Мы с Алиной ездили, смотрели, очень хорошее место. Хозяйка сказала, если бронировать, надо задаток, иначе другие займут. Я и внесла. Думала, ты обрадуешься, поможешь.
– Мам, но я же не обещала. Я говорила, что могу помочь техникой, ведущим...
– Обещала не обещала, – перебила мать. – Я надеялась на тебя. Ты же дочь. А теперь что? Деньги пропадут? Ты этого хочешь?
Я почувствовала, как закипаю.
– Мам, скажи точно: сколько ты внесла, в какой ресторан, когда?
Она замялась.
– Ну... в общем, я точно не помню. Документы у Алины. Она занималась. Ты приезжай, вместе посмотрим. Катя, не будь такой. Приезжай, поговорим спокойно, без криков.
Я закрыла глаза. Голова шла кругом. С одной стороны, жалко мать, вдруг и правда давление, вдруг она деньги отдала. С другой – я чувствовала, что меня затягивают в какую-то ловушку.
– Хорошо, – сказала я после долгой паузы. – Я приеду в субботу. Мы всё решим.
Мать обрадовалась, запричитала, что я умница, что она всегда знала, что я хорошая дочь. А я положила трубку и долго сидела неподвижно. Мне нужно было увидеть этот ресторан своими глазами. И понять, врут мне или нет.
В субботу утром я села в машину и поехала в родной город. Дорога заняла два часа. Всю дорогу я прокручивала в голове возможные варианты. Может, они действительно уже забронировали, и мать, по своей наивности, внесла деньги. Может, я зря так ожесточилась.
Но внутренний голос подсказывал: проверь. Обязательно проверь.
Я припарковалась у дома матери, но подниматься не стала. Вместо этого набрала Алине. У меня был её номер, мы как-то переписывались по поводу подарка Сашке на день рождения.
– Алина, привет. Это Катя. Я приехала. Давай встретимся у ресторана, который вы выбрали. Хочу посмотреть, поговорить с хозяйкой.
Алина ответила не сразу.
– А... зачем? – Голос у неё был напряжённый.
– Хочу понять, сколько нужно денег, какие условия. Мать сказала, вы уже задаток внесли. Надо проверить всё.
– Ну, мать твоя вносила, не я. Я просто показала. – Она говорила уклончиво.
– Тем более. Давай адрес.
Она продиктовала адрес ресторана. Я набрала в навигаторе. Это был центр города, приличное место, судя по фото в интернете. Я поехала туда.
Ресторан назывался «Золотой лев». Внутри было пафосно: тяжёлые портьеры, лепнина, хрустальные люстры. Я подошла к администратору, представилась и сказала, что хочу уточнить бронь на имя моей матери, такой-то.
Девушка за стойкой пощелкала мышкой, посмотрела в компьютер.
– На какое число?
Я назвала дату, которую говорила мать – через два месяца.
– Нет, на это число брони нет, – ответила администратор.
– А на другое? Может, на фамилию невесты, Алины?
– Сейчас посмотрю. – Она ещё пощелкала. – Нет, никакой брони на эти фамилии нет. Вообще нет. Вы уверены, что у нас?
Я кивнула.
– Спасибо.
Я вышла на улицу. Меня трясло. Никакого задатка не было. Мать мне соврала. Или Алина соврала. Или они вместе. Чтобы выманить деньги.
Я села в машину и набрала мать.
– Мам, я в ресторане. Мне сказали, что никакой брони нет. И задатка никто не вносил. Объясни.
В трубке повисла тишина. Потом мать заговорила, и голос у неё был уже совсем другой – злой, раздражённый.
– Ты что, проверять меня приехала? Следить за мной? Я тебе мать или кто?
– Ты сказала, что внесла задаток под моё честное слово. Это ложь. Зачем?
– Затем, что ты жадина! – закричала она. – Затем, чтобы ты поняла, как нам трудно! Мы тут выкручиваемся, а ты нос воротишь! Думаешь, если у тебя деньги есть, то можно родных ни во что не ставить?
У меня перехватило дыхание. Я не верила своим ушам.
– То есть ты сознательно мне врала, чтобы вызвать жалость и заставить заплатить?
– А ты бы по-хорошему пошла? Ты бы просто так дала? – Мать уже не скрывалась. – Конечно, пришлось врать. Но ты же не оставишь нас теперь, да? Раз уж приехала, давай решать по-человечески. Садись в машину, приезжай домой, обсудим.
– Обсудим? – Я почти кричала. – Ты мне соврала, ты меня выгнала, а теперь хочешь обсудить?
– Не кричи на мать! – рявкнула она. – Я жизнь на тебя положила, а ты мне в лицо орёшь! Приезжай, я сказала!
Я отключилась. Руки дрожали. Я завела машину и выехала со стоянки. Но не к матери, а прочь из города. Домой.
Всю обратную дорогу я думала. Они не успокоятся. Они будут давить, пока не добьются своего. И врать будут, и на жалость давить, и подключать всех родственников. Значит, нужно готовиться к серьёзному разговору. Или к войне.
Я не знала тогда, что война уже началась. И что самое страшное ещё впереди.
После той поездки в ресторан я неделю не брала трубку. Мать звонила по десять раз на дню, Сашка забрасывал сообщениями, тётя Нина снова писала в Telegram. Я читала, но не отвечала. Мне нужно было переварить всё, что случилось. Мать соврала мне в глаза. Сознательно, хладнокровно, пытаясь разжалобить фальшивым задатком. И когда я её поймала, она даже не извинилась, а наорала на меня.
Я думала, они успокоятся. Но я плохо знала свою родню.
В пятницу вечером раздался звонок с незнакомого номера. Я ответила, думая, что это по работе.
– Катерина? – Голос был незнакомый, женский, уверенный, с лёгким южным акцентом. – Это Галина Ивановна, мать Алины. Нам надо поговорить.
Я внутренне напряглась.
– Слушаю вас.
– Слушать она будет, – хмыкнула Галина Ивановна. – Ты что ж творишь, девушка? Мать родную в инфаркт вгоняешь? Она тут рыдает третью неделю, Сашка места себе не находит, Алина моя на сносях уже от переживаний.
– На сносях? – переспросила я. – Алина беременна?
– А ты не знала? Думаешь, зачем вообще свадьба? – Голос Галины Ивановны стал елейным. – Дети у них будут, семья. А ты со своими принципами. Приезжай завтра к матери. Разговор будет серьёзный. По-хорошему решим. Если по-плохому пойдём, себе дороже выйдет.
– Это угроза?
– Это жизнь, Катерина. Приезжай. Ждём в два часа.
Она отключилась.
Я смотрела на телефон и пыталась осмыслить. Алина беременна. Значит, свадьба теперь не просто каприз, а необходимость. И они, судя по всему, решили додавить меня любой ценой.
Я понимала, что если не поеду, они не отстанут. Будут звонить, писать, приезжать к дому, позорить перед соседями. Мать способна и на такое. Значит, нужно ехать и ставить точку. Раз и навсегда.
Утром в субботу я собралась. Решила, что возьму с собой минимум наличных, чтобы не поддаться эмоциям и не раздавать деньги просто так. Но в голове уже созрел план. Я готова была дать определённую сумму, но только при условии, что они отстанут от меня навсегда.
К матери я приехала ровно в два. Дверь мне открыла тётя Нина. Она посмотрела на меня с укоризной, но ничего не сказала, только посторонилась.
В прихожей стояло столько обуви, будто намечалась вечеринка. Я разулась, прошла в зал и застыла на пороге.
За столом сидели все. Мать во главе, бледная, с поджатыми губами. Рядом с ней Сашка, злой, набычившийся. Алина пристроилась с краю, руку на животе держит, смотрит на меня с вызовом. Тётя Нина суетилась на кухне, но явно собиралась подсесть. А напротив матери, на моём обычном месте, восседала незнакомая женщина. Крупная, яркая, с высокой причёской и массивными золотыми серьгами. Галина Ивановна.
Я сразу поняла, кто здесь главный.
– Проходи, садись, – мать кивнула на свободный стул у стены. Не рядом с ними, а как будто для провинившейся.
Я села. Молчание затягивалось. Все смотрели на меня.
– Ну что, Катерина, – начала Галина Ивановна, не дожидаясь матери. – Будем решать вопрос?
– Я приехала поговорить, – ответила я как можно спокойнее. – Давайте говорить.
– Говорить, – усмехнулась она. – Ты сначала натворила дел, а теперь говорить. Мать твоя вон вся извелась. Сашка с Алиной ночами не спят. У Алины токсикоз, ей покой нужен, а ты тут истерики закатываешь.
– Я истерики закатываю? – не выдержала я. – Это моя мать мне врала про задаток в ресторане, чтобы выманить деньги. Это мне угрожали по телефону. Я вообще-то помогала всегда, и никто мне спасибо не говорил.
– Помогала она, – вмешалась мать. – Холодильник подаришь, а сама в Парижах летаешь. Мы же видим.
Я глубоко вздохнула. Спорить бесполезно.
– Хорошо. Давайте по делу. Я готова помочь. Но на определённых условиях.
Все оживились. Галина Ивановна прищурилась.
– Каких условиях?
– Я выделяю на свадьбу триста тысяч рублей. – Я сказала это твёрдо, глядя матери в глаза. – Но платить буду сама, напрямую подрядчикам. Ресторану, фотографу, ведущему. Никаких наличных на руки. И это всё. Больше я ничего не даю. Ни на что.
Тишина повисла такая, что слышно было, как на кухне капает кран. А потом Галина Ивановна расхохоталась. Недобро так, с надрывом.
– Триста тысяч? Ты смеёшься, девушка? Ты цены на свадьбы видела? Мы насчитали миллион двести минимум. А она триста предлагает, как нищенке.
– Это моё предложение, – ответила я. – Можете не брать.
Сашка вскочил.
– Слышь, ты охренела? Ты кому помогаешь? Мы тебе кто, чужие?
– Сядь, – одёрнула его Галина Ивановна. Сашка сел, но смотрел на меня волком. – Катерина, ты пойми. У нас дочка одна, и мы не привыкли на помойках женихов искать. Если Сашка берёт Алину замуж, то должен обеспечить уровень. Ресторан, лимузин, платье от дизайнера, гости сто пятьдесят человек. Это минимум. Ты человек работающий, при деньгах. Неужели для тебя миллион проблема?
– Проблема, – сказала я. – Потому что это мои деньги, которые я заработала. Я не обязана оплачивать чужую свадьбу. Тем более, когда меня же и обзывают.
Мать вдруг всхлипнула.
– Катя, ну что ты как чужая? Мы же семья. У Сашки теперь своя семья будет, а ты одна. Кому ты свои деньги оставишь? Нам и оставишь. Так чего жалеть?
Я посмотрела на мать. Она говорила это абсолютно серьёзно. Она уже считала мои деньги своими по праву.
– Мам, я не собираюсь обсуждать, кому что останется. Я живая, и мне мои деньги нужны. На жизнь.
– На жизнь, – передразнила Галина Ивановна. – Ты вон в дорогой куртке, при машине, в Москве живёшь. Какая у тебя жизнь нелёгкая. А мы тут в провинции выживаем. У Алины даже нормальных сапог нет на зиму.
– Это уже не мои проблемы, – отрезала я.
Алина, которая всё это время молчала, вдруг резко встала. Лицо у неё побелело.
– Мам, я не могу это слушать. Она нас за быдло считает. Пойдём отсюда. Не нужна нам её подачка.
Она направилась к двери, но Галина Ивановна властно остановила её жестом.
– Сядь. Не хватало ещё, чтоб ты по улицам бегала в положении. – Она повернулась ко мне. – Катерина, давай так. Мы люди простые, но не глупые. Ты даёшь миллион, и мы забываем все обиды. Ты приходишь на свадьбу как родная, мы тебя за стол сажаем на почётное место. Все довольны. А нет – пеняй на себя.
– Что значит пеняй на себя? – спросила я.
– То и значит. Мы по-хорошему хотим. Но если по-хорошему не получается, пойдём по-плохому. Ты мать родную довела до больницы, мы можем и участковому рассказать, как ты с ней обращаешься. У нас свидетели есть, – она кивнула на тётю Нину. Та опустила глаза. – И на работе твоей узнают, какая ты дочь. Небось, не обрадуются.
Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Они угрожают. Мне. Моей работе. Моей репутации.
– Вы мне угрожаете?
– Мы предупреждаем, – улыбнулась Галина Ивановна. – Ты ж девушка умная, должна понимать.
Я посмотрела на мать. Она сидела с каменным лицом, но в глазах у неё был страх. Она боялась эту Галину Ивановну. Или боялась, что я сейчас уйду и ничего не дам.
– Значит, миллион, – сказала я медленно. – Или вы на меня в суд подадите?
– И в суд подадим, – вмешался Сашка. – У нас юрист есть, знакомый. Он говорит, дети обязаны родителей содержать. А ты мать вообще не уважаешь.
– Я ей помогала!
– Помогала, – мать вдруг ожила. – А сейчас помогать не хочешь! Значит, будешь через суд помогать. Нам юрист сказал, можно на алименты подать, если родитель нетрудоспособный. А я пенсионерка, у меня здоровье плохое.
Я смотрела на них и не верила своим ушам. Моя мать, которая пекла мне пирожки и провожала в школу, сейчас сидела и спокойно обсуждала, как подаст на меня в суд.
– Мам, ты это серьёзно?
– А ты думала, мы шутим? – Галина Ивановна встала. – Всё, Катерина, давай решай. Либо по-хорошему, либо по закону. Нам терять нечего.
У меня закружилась голова. Я встала, чувствуя, что ещё минута – и я сорвусь.
– Я подумаю, – сказала я, хотя уже знала, что думать тут не о чем. – Мне нужно время.
– Время у тебя до вечера, – отрезала Галина Ивановна. – Завтра понедельник, мы к юристу пойдём.
Я пошла к выходу. В прихожей натянула сапоги, путаясь в шнурках. Руки дрожали. И тут дверь в подъезд открылась, и меня догнала Галина Ивановна. Она выскочила за мной на лестничную клетку без пальто, в одной кофте, но холода, казалось, не замечала.
– Стой, – прошипела она, схватив меня за руку. – Ты ещё пожалеешь, корова. Мы по-плохому пойдём, если не одумаешься. У меня связи в полиции, поняла? Я тебя по судам затаскаю, на работу твою позвоню, всё расскажу. Не будет тебе покоя.
Я выдернула руку.
– Руки уберите.
– Уберу, – она оскалилась. – Но ты запомни: миллион. Или всё, что у тебя есть, через суд заберём. Выбирай.
Она захлопнула дверь, оставив меня на лестнице. Я стояла, прислонившись к стене, и пыталась отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле.
Я вышла из подъезда, села в машину и долго не могла завести двигатель – руки не слушались. В голове крутилось одно: они не шутят. Они действительно пойдут до конца. И мать с ними заодно.
Я нажала на газ и выехала со двора. В зеркале заднего вида остался дом, где прошло моё детство. Я чувствовала, что больше никогда не вернусь сюда с миром. Война объявлена официально.
Но я даже представить не могла, насколько далеко они готовы зайти. И что через месяц я получу повестку в суд.
Прошел месяц. Я почти убедила себя, что всё обошлось. После того разговора у матери никто не звонил, не писал. Тишина стояла мёртвая. Иногда я ловила себя на мысли, что скучаю по маме. По той, прежней, которая существовала до свадьбы. Может, они поняли, что перегнули палку? Может, одумались?
Я успокоилась, втянулась в работу, даже начала забывать тот кошмар в квартире матери. Но жизнь любит напоминать о себе в самый неожиданный момент.
В середине ноября, когда я сидела в офисе и допивала утренний кофе, на почту пришло уведомление от Госуслуг. Я открыла его машинально, думая, что это налоги или штрафы. И замерла.
Судебный приказ. Мировой судья судебного участка № 23. Взыскание алиментов на содержание родителя.
Я перечитала три раза. Потом ещё раз. Буквы складывались в слова, слова – в предложения, но смысл доходил с трудом. Моя мать подала на меня в суд. Требовала взыскать алименты на своё содержание в размере пятидесяти процентов от моего дохода. Половина моей зарплаты. Каждый месяц.
К заявлению были приложены копии документов: справка о пенсии матери, где сумма была смехотворная – одиннадцать тысяч рублей. Справки о болезнях. Копии рецептов на дорогие лекарства. И моя переписка с матерью, где я отказывалась давать деньги на свадьбу. Кто-то грамотно выдернул оттуда куски, где я писала резко, и представил это как жестокое обращение с пожилой матерью.
Я сидела и смотрела в монитор. Половина зарплаты. Это не просто деньги. Это моя ипотека, моя машина, моя жизнь. Если у меня заберут половину, я не смогу платить за квартиру. Меня просто вышвырнут на улицу.
Руки затряслись. Я закрыла ноутбук, сказалась начальнику больной и уехала домой. Дома я прорыдала два часа. Потом вытерла слёзы и начала искать адвоката.
Через знакомых нашла женщину, Елену Михайловну, которая специализировалась на семейных делах. Она приняла меня на следующий же день. Я пришла к ней с пачкой распечаток и трясущимися руками.
Елена Михайловна была похожа на школьную учительницу: очки в тонкой оправе, седые волосы, собранные в пучок, спокойный голос. Она внимательно прочитала судебный приказ, потом подняла на меня глаза.
– Рассказывайте всё по порядку. Только честно. Мне нужно знать всю картину.
Я рассказала. Про свадьбу, про мать, про Сашку, про Алину и её мать. Про угрозы, про ресторан, про семейный совет, где они требовали миллион. Про то, как Галина Ивановна обещала меня по судам затаскать.
Елена Михайловна слушала, не перебивая, только изредка кивала. Когда я закончила, она сняла очки и посмотрела на меня с сочувствием.
– Значит так, Катя. Плохая новость: по закону дети обязаны содержать нетрудоспособных нуждающихся родителей. Это статья 87 Семейного кодекса. Мать ваша пенсионерка, пенсия у неё маленькая, справки о болезнях они приложили. Формально у неё есть основания.
У меня упало сердце.
– То есть они выиграют?
– Не торопитесь, – Елена Михайловна подняла руку. – Есть хорошая новость. В законе есть оговорка: суд может освободить от уплаты алиментов, если будет доказано, что родитель уклонялся от выполнения своих обязанностей в прошлом или если его нетрудоспособность вызвана злоупотреблениями. Но это не наш случай.
– Что же делать?
– Копать, – Елена Михайловна надела очки обратно. – Нужно доказывать, что мать не нуждается. Что у неё есть доходы помимо пенсии. Что она обеспечена. Что она, возможно, вас шантажирует. Вы говорили, у неё есть счета? Накопления? Имущество, о котором вы не знаете?
Я задумалась.
– Я не знаю. Мы не были близки последние годы. Я думала, она живёт скромно.
– Значит, будем искать. И ещё. Сроки. У вас есть ровно десять дней, чтобы подать возражение на судебный приказ. Если не подадите, приказ вступит в силу, и деньги начнут списывать принудительно.
Я вышла от адвоката с тяжёлым сердцем, но с планом. Нужно было собирать информацию. И я знала, у кого её можно спросить.
Я позвонила дальней родственнице, двоюродной бабушке со стороны отца, Клавдии Петровне. Она жила в старом доме в пригороде, мы редко виделись, но она всегда ко мне хорошо относилась. После смерти отца она звала меня в гости, но мать запрещала общаться, говорила, что бабка сплетница и завистница. Теперь я понимала почему.
Клавдия Петровна обрадовалась моему звонку.
– Катенька, внученька! Сколько лет! Как ты?
– Баб Клава, мне нужна помощь. Я могу приехать?
– Конечно, приезжай, милая. Жду.
Я взяла отгул и поехала. Дорога заняла час. Бабушка жила в старом деревянном доме, который помнил ещё моего прадеда. Встретила она меня пирожками и слезами радости. Но когда я рассказала, зачем приехала, лицо у неё изменилось. Стало жёстким, злым.
– Я так и знала, – прошептала она. – Я так и знала, что эта змея до добра не доведёт. Твоя мать, Катя, она не всегда такой была. Но после смерти твоего отца с ней что-то случилось. Или она всегда такой была, просто мы не видели.
– Баб Клава, что вы знаете про отца? Про его имущество?
Клавдия Петровна вздохнула, погладила меня по руке.
– Садись, внученька. Слушай. Твой отец, царствие ему небесное, когда умирал, оставил кое-что. Квартиру эту, где мать сейчас живёт, они вместе покупали, да. Но у него была ещё доля в доме в деревне, где он родился. После смерти его родителей дом продали, но доля отца осталась. Твоя мать тогда всё оформила на себя. Ты была маленькая, не понимала. А ещё у него был гараж. Старый, кирпичный, в кооперативе. Я тебе потом адрес дам. Там, кажется, ещё вещи его остались. Мать твоя туда носа не кажет, говорит, старьё. А ты съезди, посмотри. Может, найдешь что.
Я слушала и не верила. Гараж. Доля в доме. Почему я ничего об этом не знала?
– Баб Клава, а почему вы раньше не сказали?
– А кто бы меня слушал? – горько усмехнулась она. – Твоя мать всем заправляла. Ты в Москву уехала, Сашка под её крылом вырос. Я пыталась с тобой связаться, но она трубку брала и говорила, чтоб я не лезла. А ты молоденькая была, доверчивая.
Я обняла бабушку и расплакалась. Не от обиды, а от облегчения. Появилась надежда.
Бабушка дала мне ключи от гаража – старые, ржавые, на верёвочке. И адрес. Я поехала туда сразу же, не откладывая.
Гаражный кооператив находился на окраине города, среди таких же старых, покосившихся строений. Я долго плутала между рядами, но нашла. Гараж отца. Номер 47.
Замок открылся не сразу, пришлось повозиться. Внутри пахло сыростью, бензином и чем-то ещё, неуловимо знакомым. Детством. Я включила фонарик на телефоне.
Гараж был завален хламом. Старые покрышки, ящики с инструментами, промасленные тряпки. В углу стоял древний мотоцикл без колёс. Я начала перебирать вещи, не зная точно, что ищу.
Через час, когда я уже отчаялась, рука наткнулась на металлическую коробку из-под печенья. Ржавая, тяжёлая. Я открыла её. Внутри лежали документы.
Свидетельство о праве собственности на долю в доме. На имя отца. Договор купли-продажи, датированный годом после его смерти, где продавцом значилась мать. И выписки со счетов. Три сберегательные книжки на имя матери, с приличными суммами. Самая свежая выписка была датирована прошлым месяцем. Там лежало больше миллиона рублей.
Я села прямо на пол в гараже и расхохоталась. Истерически, не останавливаясь. Мать, которая рыдала мне в трубку про маленькую пенсию и дорогие лекарства, имела на счетах больше миллиона. Она не нуждалась. Она врала. Всё это время врала.
Я сфотографировала каждый документ. Сложила коробку в сумку и поехала к Елене Михайловне. Адвокат уже была на месте, хотя рабочий день заканчивался.
– Смотрите, – я выложила перед ней документы.
Елена Михайловна изучала их долго. Потом подняла на меня глаза, и в них впервые появилась улыбка.
– Катя, это победа. С такими доказательствами суд не только откажет вашей матери, но и мы можем подать встречный иск. О разделе имущества, проданного без вашего ведома. И о компенсации.
– Я хочу, чтобы они ответили, – сказала я тихо. – Все. И мать, и Галина Ивановна, и Сашка с Алиной. За всё.
– Вот теперь вы говорите как моя клиентка, – кивнула Елена Михайловна. – Готовьтесь. Будет тяжело. Но мы выиграем.
В тот вечер я впервые за долгое время заснула спокойно. Я не знала ещё, что суд будет похож на поле боя. Но я была готова. У меня появилось оружие.
Утро перед судом было серым и холодным. Я проснулась в пять, хотя можно было поспать подольше – заседание назначалось на одиннадцать. Лежала и смотрела в потолок. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Вдруг судья не примет доказательства? Вдруг мать принесёт липовые справки, которые перевесят мои бумаги? Вдруг адвокат Галины Ивановны окажется хитрее?
Я заставила себя встать, сходить в душ, выпить кофе. Есть не хотелось совсем. Елена Михайловна велела одеться скромно, но опрятно, без вызова. Я надела тёмно-синее платье, минимум косметики, волосы убрала в хвост. Чтобы выглядеть надёжной, серьёзной, не той богатой стервой, какой меня, наверное, расписали мои родственники.
В суд мы приехали за полчаса. Елена Михайловна уже ждала меня у входа с толстой папкой в руках.
– Волнуетесь? – спросила она.
– Очень.
– Это нормально. Держитесь спокойно, говорите только то, что я скажу. Если судья задаст вопрос – отвечайте честно, но кратко. Не вдавайтесь в эмоции, не вспоминайте старые обиды. Только факты.
Я кивнула. Мы вошли в здание. Мировой суд оказался обычным кабинетом с высокими потолками, обшарпанными стенами и скамьями, как в советской поликлинике. За столом сидела судья – женщина лет пятидесяти, уставшая, с очками на носу. Секретарь раскладывала бумаги.
А они уже были там. Мать сидела на первой скамье, рядом с ней Сашка. Оба одеты по-праздничному, как на парад. Мать в тёмном костюме, который я у неё никогда не видела, наверное, специально купила. Сашка в пиджаке, который был ему маловат. Чуть поодаль устроилась Галина Ивановна, вся в золоте, с высокой причёской. Рядом с ней сидел мужчина в дешёвом костюме – видимо, тот самый юрист, которым они пугали. Алина тоже была здесь, сидела сзади, положив руку на заметно округлившийся живот. Смотрела в пол.
Когда я вошла, мать подняла голову. Наши взгляды встретились. В её глазах я не увидела ничего. Ни любви, ни сожаления. Только холод и лёгкое торжество. Она была уверена, что выиграет.
Я села на другую скамью, подальше от них. Елена Михайловна села рядом, разложила папку.
– Встать, суд идёт! – объявила секретарь.
Мы встали. Судья подняла глаза от бумаг, окинула всех взглядом.
– Слушается дело по иску гражданки Петровой Нины Ивановны к гражданке Петровой Екатерине Алексеевне о взыскании алиментов на содержание родителя. Стороны, представьтесь.
Мать встала, назвала себя. Голос у неё дрожал – то ли от волнения, то ли для эффекта. Потом встала я. Старалась говорить ровно.
– Суд переходит к рассмотрению дела. Истец, вам слово.
Мать растерянно посмотрела на своего юриста. Тот встал, откашлялся. Начал говорить гладко, как по писаному. Про то, что истица – пенсионерка, что пенсия мизерная, что здоровье подорвано годами тяжёлого труда на благо детей. Про лекарства, которые приходится покупать каждый месяц. Про дочь, которая живёт в Москве, имеет высокий доход, но отказывается помогать родной матери. Про моральные страдания, которые причиняет ответчица своим равнодушием.
Он говорил минут десять. Я слушала и чувствовала, как внутри закипает гнев. Он врал. Врал профессионально, красиво, с правильными интонациями. И судья слушала, кивала, что-то записывала.
Потом слово дали матери. Она встала, сразу заплакала. Вытащила платочек, промокнула глаза.
– Ваша честь, я всю жизнь на детей положила. Работала день и ночь, чтобы они сыты были, одеты, обуты. А дочь теперь нос воротит. У неё квартира в Москве, машина, зарплата огромная. А мне отказывает. Я у неё не прошу многого, только чтоб помогла по-человечески. А она... она меня предала.
Мать всхлипнула, и Сашка тут же подскочил, подал ей воды.
– Сядьте, – сказала судья Сашке. – Вы кто?
– Я сын, – буркнул Сашка. – Свидетель.
– До свидетельских показаний ещё дойдёт. Садитесь пока.
Мать вытерла слёзы и села. Галина Ивановна довольно улыбалась.
Судья повернулась ко мне.
– Ответчик, вам слово. Признаёте иск?
Я встала. Елена Михайловна тронула меня за руку – мол, не спеши.
– Нет, ваша честь. Я иск не признаю.
– Объясните почему.
Я глубоко вздохнула.
– Я никогда не отказывалась помогать матери. Я помогала регулярно: покупала технику, давала деньги на ремонт, оплачивала лечение. Но два месяца назад моя мать и мой брат потребовали от меня оплатить свадьбу брата в полном объёме. Ресторан на сто пятьдесят человек, миллион рублей. Когда я отказалась, потому что не считаю себя обязанной оплачивать чужую свадьбу, на меня начали оказывать давление. Мне угрожали. А теперь подали в суд.
Юрист матери вскочил.
– Ваша честь, это клевета! Никакого давления не было, мы просто просили по-родственному.
– Сядьте, – оборвала его судья. – Ваше время ещё будет. Продолжайте, ответчик.
– У меня есть доказательства, – сказала я. – Что мать не нуждается. Что у неё есть накопления, о которых она умалчивает.
Я посмотрела на Елену Михайловну. Она встала, достала из папки документы.
– Ваша честь, разрешите приобщить к делу доказательства. Выписки со счетов истицы, датированные прошлым месяцем. Общая сумма вкладов – один миллион двести тысяч рублей. Также договор купли-продажи доли в доме, принадлежавшей покойному отцу ответчицы. Продажа была осуществлена истицей после смерти супруга без ведома ответчицы, хотя та имела право на наследство. Деньги от продажи также поступили на счета истицы.
В зале повисла тишина. Мать побелела. Галина Ивановна перестала улыбаться.
Юрист матери вскочил снова.
– Ваша честь, это провокация! Эти документы не имеют отношения к делу!
– Имеют, – спокойно сказала судья. – Если у истицы есть сбережения в таком размере, её нуждаемость ставится под сомнение. Садитесь.
Секретарь взяла документы, приобщила к делу. Я видела, как мать смотрит на меня. В её глазах был ужас. Она не ожидала, что я найду.
Судья посмотрела на мать.
– Истица, поясните суду. У вас действительно есть счета на такую сумму?
Мать открыла рот и закрыла. Потом выдавила:
– Это... это на похороны отложено. И на лекарства. Это нельзя трогать.
– На лекарства, – переспросила судья. – Но в иске вы указываете, что вам не хватает на жизнь. При наличии миллиона на счетах.
Мать молчала. Галина Ивановна вдруг встала.
– Ваша честь, я могу пояснить.
– А вы кто?
– Я мать невесты. Свидетель. Эта девушка, – она ткнула пальцем в меня, – она специально документы подделала. Не верьте ей.
– У вас есть доказательства подделки? – спросила судья.
Галина Ивановна замялась.
– Ну... это же очевидно. Откуда у пенсионерки миллион?
– Вот именно, – усмехнулась Елена Михайловна. – Откуда? Это мы и хотим выяснить. И заодно, почему истица скрыла эти средства от суда.
Судья постучала ручкой по столу.
– Тишина в зале. Истица, у вас будет возможность предоставить пояснения позже. Сейчас я хочу заслушать свидетелей со стороны истца.
Вызвали Сашку. Он вышел, набычившись, сел на стул для свидетелей.
– Расскажите, что вам известно по данному делу.
Сашка начал говорить. Про то, какая я плохая, про то, что я отказалась помогать, про то, что мать плачет и болеет. Говорил сбивчиво, путался, злился.
Елена Михайловна задала ему вопрос:
– Скажите, свидетель, а вы сами работаете? Помогаете матери?
Сашка опешил.
– Я... я ищу работу.
– То есть не работаете и не помогаете. А с сестры требуете, чтобы она содержала мать. При том что сестра вам неоднократно помогала материально. Так?
– Ну... это другое.
– Чем другое?
Сашка замолчал. Судья отпустила его.
Потом вызвали тётю Нину. Она вышла, мелко крестясь. Говорила уклончиво, что да, сестра жалуется, что да, дочь не помогает. Но под напором Елены Михайловны признала, что лично не видела, чтобы я отказывала в помощи, только слышала от матери.
Когда вызвали Галину Ивановну, она вышла гордо, как на парад. Начала вещать про порядочность, про то, что в их роду не принято бросать родных. Елена Михайловна слушала, потом спросила:
– Скажите, а какое отношение вы имеете к этому делу? Вы родственница истицы?
– Я мать невесты её сына. Почти родня.
– Почти, – повторила адвокат. – И вы присутствовали на семейном совете, где ответчице угрожали судом, если она не даст миллион на свадьбу?
Галина Ивановна побагровела.
– Это ложь! Никто не угрожал!
– У меня есть свидетельские показания самой ответчицы. И косвенные подтверждения в переписке, которую вела истица со своей дочерью.
Судья взяла паузу, изучила переписку, которую я предоставила. Там были слова матери про алименты, про юриста, про то, что «по-хорошему не хотите, будет по-плохому».
– Это не угроза, – вмешался юрист матери. – Это эмоции. Пожилой человек имеет право на эмоции.
– Имеет, – согласилась судья. – Но наличие счетов и переписка ставят под сомнение добросовестность истицы.
Она объявила перерыв на полчаса. Мы вышли в коридор. Мать прошла мимо меня, даже не взглянув. Галина Ивановна шипела на своего юриста: «Ты говорил, всё нормально будет!». Алина сидела на скамейке и тихо плакала. Сашка курил у окна, хотя курить в здании нельзя.
Через полчаса мы вернулись в зал. Судья зачитала решение.
В удовлетворении иска Петровой Нины Ивановны к Петровой Екатерине Алексеевне о взыскании алиментов отказать полностью, в связи с отсутствием доказательств нуждаемости истицы. Встречный иск Петровой Екатерины Алексеевны к Петровой Нине Ивановне о разделе наследственного имущества и компенсации за проданную без согласия долю принять к производству и назначить отдельное заседание.
Мать всхлипнула, но уже не театрально, а по-настоящему. Сашка вскочил, хотел что-то крикнуть, но Галина Ивановна дёрнула его за рукав. Юрист быстро собирал бумаги, стараясь не смотреть ни на кого.
Я вышла из здания суда на ватных ногах. Елена Михайловна шла рядом.
– Это только первый этап, – сказала она. – По встречному иску будем готовиться отдельно. Но, думаю, шансы у нас хорошие. Ваша мать нарушила ваши права. Придётся отвечать.
Я кивнула. Хотелось просто сесть и заплакать. Но слёз не было.
Прошло полгода.
Встречный иск я выиграла. Мать обязали выплатить компенсацию за проданную долю отца – около восьмисот тысяч рублей. Деньги она отдала, хотя пришлось продать ту самую квартиру, где прошло моё детство. Сашка с Алиной сняли комнату. Алина родила девочку, но Сашка с ней разошёлся через три месяца после родов – не выдержал быта и вечных претензий тёщи. Галина Ивановна, говорят, написала на него заявление в полицию за неуплату алиментов, но Сашка официально нигде не работал, взыскать было нечего.
Мать живёт одна в маленькой квартире, которую сняла после продажи. Тётя Нина мне звонила, сказала, что мать сильно сдала, постарела, часто плачет. Просила приехать, помириться.
Я не поехала.
Я продала свою квартиру в Москве, взяла отпуск на работе и уехала. Сначала в Таиланд, просто переждать, потом нашла вариант удалённой работы в европейской компании. Сейчас живу в маленьком городке в Португалии. Учу язык, хожу на океан, дышу.
Иногда, вечерами, я вспоминаю тот день на кухне, когда мать сказала: «Ты обязана спонсировать свадьбу». И думаю: если бы она попросила по-человечески, если бы не врала, не давила, не угрожала – я бы, наверное, дала. Не миллион, но помогла бы. По-родственному.
Но они выбрали войну. И проиграли.
Они хотели получить от меня деньги на счастье, а в итоге потеряли всё. Включая меня.
Наверное, так и работает бумеранг. Только мне от этого не легче. Потому что матери у меня больше нет. И дома тоже нет. И той девочки, которая верила, что семья – это главное, – тоже нет.
Я её убила. Сама. Чтобы выжить.
Прошло два года.
Я редко заходила в российские соцсети. Иногда, поздно вечером, когда накатывала тоска по дому, я открывала ленту и листала фотографии знакомых. Кто женился, кто родил, кто купил машину. Жизнь шла своим чередом. Без меня.
Про мать я старалась не думать. Точнее, думала постоянно, но гнала эти мысли прочь. За два года в Португалии я почти привыкла к новой жизни. Научилась сносно говорить по-португальски, нашла друзей среди местных, даже завела небольшие отношения с соседом-художником по имени Паулу. Мы гуляли по набережной, пили вино в маленьких кафе, и он не знал ничего про мою семью. Я была для него просто Катя из России, тихая, немного грустная девушка с красивыми глазами.
Иногда мне казалось, что прошлое осталось в той жизни. Что я вылечилась. Но, как говорят врачи, некоторые раны не заживают до конца.
Всё началось с сообщения в вотсапе. Ночью, когда я спала. Утром я увидела уведомление от незнакомого номера с российским кодом. Открыла и замерла.
«Катя, это тётя Нина. Прости, что беспокою. Мать твоя совсем плоха. Врачи сказали, недели две, может, меньше. Рак. Поздно обнаружили. Она не просит, но я думаю, ты должна знать. Если захочешь приехать – успеешь. Если нет – я пойму. Прости нас всех, если сможешь».
Я перечитала сообщение раз десять. Рак. Две недели. Мать умирает.
Я сидела на кухне своей маленькой квартиры, смотрела на океан за окном и не могла пошевелиться. В голове была пустота. Потом пришла злость. Почему сейчас? Почему, когда я только начала дышать? Почему она не могла умереть тогда, два года назад, чтобы я могла оплакать её, не чувствуя этой чудовищной вины?
А потом пришла боль. Такая, что я согнулась пополам и завыла. Впервые за два года.
Паулу застал меня в этом состоянии. Он пришёл с завтраком, как делал каждое воскресенье, и увидел меня на полу, с трясущимися руками и мокрым лицом.
– Катарина, что случилось? – Он бросил пакеты и сел рядом.
Я не могла говорить. Просто протянула ему телефон. Он прочитал сообщение, хотя по-русски понимал плохо. Но слово «мать» и «рак» были понятны без перевода.
– Тебе нужно лететь, – сказал он просто.
– Я не могу.
– Почему?
– Потому что я её ненавижу. Потому что она разрушила мою жизнь. Потому что если я сейчас поеду, я сойду с ума.
Паулу помолчал. Потом взял мои руки в свои.
– Послушай меня. Я не знаю, что у вас было. Но если ты не поедешь, ты будешь жалеть об этом всю жизнь. Не потому, что она мать. А потому, что ты не та, кто бросает умирающих. Я вижу тебя. Ты добрая. Поезжай. Попрощайся. А потом возвращайся. Я буду ждать.
Я смотрела на него и не узнавала. Откуда этот чужой человек знает меня лучше, чем моя родная мать?
Через три дня я была в самолёте.
Россия встретила меня холодом и слякотью. Ноябрь, серое небо, мокрый снег. Я арендовала машину в аэропорту и поехала в родной город. Дорога, которая когда-то казалась длинной, пролетела незаметно. Я не помнила, о чём думала. Кажется, ни о чём.
Адрес мне дала тётя Нина. Мать снимала однокомнатную квартиру на окраине, в панельной девятиэтажке. Я поднялась на лифте, долго стояла у двери, не решаясь нажать звонок. Потом нажала.
Открыла тётя Нина. Она постарела лет на десять, сгорбилась, в глазах – постоянная усталость.
– Катенька... – прошептала она. – Приехала... Господи, спасибо тебе.
Я обняла её. Молча. Потом разделась и прошла в комнату.
Мать лежала на диване. Худая, жёлтая, с огромными глазами на осунувшемся лице. Рядом стояли какие-то бутылочки, таблетки, поильник. Я её не узнала. Это была не та мать, что орала на меня на кухне. Не та, что сидела в суде с каменным лицом. Это была старуха, которую смерть уже взяла за руку.
Она посмотрела на меня. Долго, не мигая. Потом по её щеке потекла слеза.
– Доченька... – голос был тихий, сиплый. – Прости меня... Если сможешь...
Я подошла, села на край дивана. Взяла её руку – горячую, сухую, почти невесомую.
– Мама...
И всё. Слова кончились. Мы сидели и плакали обе. Тётя Нина вышла на кухню, чтобы не мешать.
Две недели я прожила в этой маленькой квартире. Ухаживала за матерью, кормила с ложечки, читала вслух книжки, которые она любила в молодости. Мы почти не говорили о прошлом. Не потому, что боялись. Просто это уже не имело значения.
Иногда мать приходила в себя и начинала говорить.
– Я дура была, Катя. Думала, Сашка – продолжатель рода, опора. А он как появился, так и исчез. Приходил один раз, когда деньги нужны были. Увидел, что я умираю, и сбежал. А ты приехала. Ты, которую я предала.
Я гладила её по голове.
– Всё хорошо, мам. Я здесь.
– Алина эту девчонку свою одна тащит. Сашка алименты не платит, скрывается где-то. Галина Ивановна на него заявление писала, но толку? Он же нигде не работает, официально. В тени сидит.
Я молчала. Мне не хотелось обсуждать Сашку.
– Ты прости меня за ту свадьбу, – мать снова заплакала. – Не из-за денег я тогда. Из-за того, что ты отдельно, сама по себе. А я привыкла, что вы со мной. Что я главная. А ты выросла и ушла. Я не смогла принять.
– Я понимаю, мам.
– Не понимаешь. Ты ещё молодая. Потом поймёшь. Когда состаришься и поймёшь, что никому не нужна.
На десятый день мать попросила принести священника. Тётя Нина сбегала в ближайшую церковь. Пришёл молодой батюшка, исповедовал, причастил. Мать после этого как будто успокоилась.
Ночью она позвала меня.
– Катя, там в шкафу, в коробке из-под обуви... документы. Я всё оформила. Квартира съёмная, тут ничего нет. Но есть страховка. Я копила, по чуть-чуть. Тебе. Сашке я ничего не оставила. Он не заслужил.
Я открыла шкаф, нашла коробку. Там лежал страховой полис и завещание, составленное у нотариуса полгода назад. Всё мне.
– Мам, зачем? Сашка же твой сын.
– Сын, – горько усмехнулась мать. – Сын, который мать умирающую бросил. А ты приехала. Бери. Мне уже не надо.
Я не стала спорить.
На двенадцатый день мать умерла. Тихо, во сне. Я проснулась утром, а она уже холодная. Лежала с лицом спокойным, почти молодым.
Похороны организовывала я. Тётя Нина помогала, но денег у неё не было. Я оплатила всё сама. Хоронили на старом городском кладбище, рядом с отцом. Я настояла.
Сашка пришёл. Явился в день похорон, мятый, небритый, от него пахло перегаром. Подошёл ко мне у свежей могилы.
– Сеструх, – начал он, отводя глаза. – Там мать, говорят, страховку оформила... И завещание... Мне ничего не оставила?
Я посмотрела на него. На этого чужого человека, который когда-то был моим братом.
– Нет, Саш. Не оставила.
– А тебе оставила?
– Мне.
Он помолчал, переминаясь с ноги на ногу.
– Слушай, может, поделимся? По-братски? Мне сейчас очень надо. Долги, понимаешь...
Я смотрела на него и чувствовала только усталость.
– Саш, иди. Просто иди.
– Ну ты чего? – он начал злиться. – Я же брат! Мать бы хотела, чтобы мы...
– Мать хотела, чтобы ты был рядом, когда она умирала, – перебила я. – Ты не был. Ты пришёл только за деньгами. Иди. Пока я полицию не вызвала.
Он выругался, плюнул на могилу и ушёл. Тётя Нина ахнула, перекрестилась. А я стояла и смотрела ему вслед. И думала: вот и вся семья.
После похорон я прожила в городе ещё три дня. Разобрала вещи матери, раздала соседям и знакомым то, что могло пригодиться. Маленькую иконку, которая всегда висела над её кроватью, забрала себе. Остальное выкинула.
Перед отъездом зашла к тёте Нине.
– Спасибо вам, – сказала я. – За всё.
– Ты прости нас, Катя, – тётя Нина опять заплакала. – Мы все виноваты перед тобой. И я тоже. Молчала, когда надо было говорить. Боялась.
– Всё уже прошло, – я обняла её. – Держитесь.
Обратный билет был на вечер. Я сидела в аэропорту, пила остывший кофе и смотрела на взлетающие самолёты. Звонил Паулу, спрашивал, как я, когда прилечу. Я отвечала односложно. Мысли были далеко.
В самолёте, когда загудели двигатели и самолёт оторвался от земли, я вдруг поняла. Я больше никогда сюда не вернусь. Мне не нужно прощать или не прощать. Мне не нужно искать справедливость. Всё, что могло сгореть, сгорело. Мать умерла. Брат стал чужим. Дома больше нет.
Но я есть. И у меня есть океан.
Паулу встретил меня в аэропорту Лиссабона. Стоял с цветами и улыбался. Я подошла, уткнулась лицом ему в плечо и заплакала. Впервые за две недели. Он гладил меня по спине и молчал. Хороший мужик, ничего не скажешь.
Дома, в моей маленькой квартире, пахло свежесваренным кофе и морем. Я открыла окно, впустила ветер. Достала из сумки иконку, поставила на полку. Посмотрела на океан, на чаек, на рыбачьи лодки вдалеке.
Мама, прости меня. Я тебя тоже прощаю.
Вот теперь можно жить дальше.
Вечером, когда мы сидели с Паулу на кухне, я вдруг спросила:
– А ты веришь, что люди могут измениться?
Он задумался, потом ответил:
– Люди не меняются. Они просто становятся теми, кем всегда были. Просто иногда жизнь снимает с них всю шелуху, и становится видно настоящее.
– И что видно?
– Что ты хорошая, Катарина. Очень хорошая. Иначе бы не поехала.
Я улыбнулась. Может, он прав. А может, и нет. Но одно я знала точно.
Я сделала всё, что могла. Для неё. Для себя. Для той девочки, которая когда-то верила в семью.
Она больше не плачет.
Она просто живёт.